Сокровенное желание

Из-за кулисы вышла молодая женщина. Прежде чем установить на подставку какую-то посудину, похожую на таз для умывания, она повертела ее в руках, показав со всех сторон зрителям. Затем эффектным движением она достала спички, чиркнула спичкой о коробок и бросила ее в таз. Оттуда тотчас взметнулись языки пламени.

— Ой! — вскрикнула в зале какая-то женщина.

Вот оно, волшебное пламя! Все так просто, даже обошлись без бамбуковой трубки для раздувания огня.

Фокусник неторопливо приблизился к подставке, отвесил поклон, издал какой-то возглас и накрыл пламя футляром, напоминавшим ведро. Пламя погасло.

— Ух, — выдохнула пожилая женщина, сидевшая рядом с нами.

— Посмотрим, во что же превратился наш волшебный огонь, — шутливо произнес иллюзионист и поднял футляр. В тазу сидела белая леггорнка. — Отлично, теперь у нас есть своя курица-несушка.

Леггорнка подняла лапку, и все услышали, как что-то стукнулось о дно таза. Курица снесла два яйца. Вот так фокус! В один миг — и два яйца… Ой, что это? У леггорнки торчал большой красный петушиный гребешок?! Так это петух! Где же видано, чтобы петухи несли яйца? Вместо аплодисментов из зала послышался смех. Иллюзионист сохранял серьезный вид. Он ничего не замечал. У меня от смеха даже в боку защемило. Наконец поняв свою оплошность и смущенно покашливая, фокусник извинился.

— Виновата моя волшебная палочка: отсырела и спутала петуха с курицей.

По залу снова прокатился смех. С довольным видом маэстро отдал петуха ассистентке и, вынув из таза яйцо, воскликнул:

— Продолжаем! Прошу всех повнимательнее рассмотреть это необыкновенное яйцо! — Он зажал яйцо между большим и указательным пальцами и повертел его перед зрителями. Мне казалось, что яйцо ничем не отличается от тех, что несли леггорнки у нашего соседа. Но, услышав, что оно необычное, я и впрямь поверил в это. Иллюзионист положил яйцо обратно в тазик, накрыл его крышкой и, повертев в руках свою черную палочку, дважды постучал ею по крышке. Публика затаила дыхание. Выждав некоторое время, маэстро с ликующим возгласом поднял крышку.

Деньги! Полный таз денег! Значит, действительно это было не простое, а золотое яйцо. Ассистентка обеими руками зачерпывала пригоршни монет и показывала их зрителям. Иллюзионист вытащил из таза кипу бумажных ассигнаций и, громко считая: одна, две, три, бросал их в снятый цилиндр.

Если бы у нас было столько денег! Мы поехали бы в Токио, и там в большой больнице мне вылечили бы ногу, подумал я и повернулся к маме. Приоткрыв от изумления рот, она не отрываясь смотрела на пачку денег в руках иллюзиониста. Вот он поднял высоко вверх последнюю бумажку и выпустил ее из рук. Ассигнация покружилась, словно лист, сорвавшийся с дерева, и плавно опустилась на сцену. Все зааплодировали.

— А теперь мы продемонстрируем силу гипнотического воздействия, — объявил иллюзионист, зажав свою палочку под мышкой. Зал загудел. Гипнотизер обвел взглядом ряды публики. Голоса начали стихать. Еще взгляд — и воцарилась полная тишина.

— Вот ты, пожалуйста. — Палочка указывала прямо на меня. — Да-да, прошу тебя сюда! — пригласил меня иллюзионист. Раздались аплодисменты, послышался свист. Я не знал, что делать, и повернулся к маме, глазами моля ее о помощи.

— Прошу прощения, но мальчик не может ходить… Вам лучше пригласить кого-нибудь другого, — извинилась она.

Я с облегчением поднял голову. И тут иллюзионист стремительно шагнул в своем развевающемся плаще прямо в зал, подхватил меня на руки и, запахнув в плащ, отнес на сцену. Усадив меня на стул, он спросил:

— Как тебя зовут?

Я ответил, и он задал следующий вопрос:

— В каком же ты классе?

Я готов был расплакаться. Уж лучше бы остался дома за сторожа. Зал притих в ожидании моего ответа. Мне хотелось убежать со сцены. Кусая губы, я опустил голову.

— Прекрасно, я все понял, — нашелся иллюзионист, — у тебя, мне думается, отличная успеваемость.

Послышался смех. Я облегченно вздохнул. Иллюзионист казался мне почти божеством. Положив руку мне на плечо, он объявил:

— Сейчас уважаемая публика увидит сеанс гипноза, во время которого этот мальчик откроет нам свое сокровенное желание. Прошу соблюдать тишину!

Когда все успокоились, гипнотизер, пристально глядя на меня, приблизил к моему лицу свою палочку и принялся повторять слова заклинания:

— Гипноз наступает, гипноз наступа-а-ет… хочется спать, хо-о-чется спа-а-ать…

Я ощутил какое-то онемение у переносицы и тяжесть в затылке.

Едва я успел подумать: не поддамся гипнозу! — как все звуки вокруг меня исчезли.

Почувствовав боль в правой руке, я очнулся. Плеча моего касалась палочка иллюзиониста. Гипноз окончился. Публика неистово хлопала. Иллюзионист отвесил поклон, с улыбкой взял меня на руки и отнес на прежнее место.

Я совершенно не представлял, сколько прошло времени, что происходило, пока я был под гипнозом, какое желание назвал я во сне.

Голова у меня все еще была как в тумане. Очевидно, гипноз рассеялся не полностью.

На сцене ассистентка занималась приготовлениями к следующему сеансу, ей помогал мужчина с бритой головой.

После представления меня опять усадили в коляску. Ветер утих. Над макушками сбросивших листву деревьев гинкго взошла луна, ярко осветившая школьный двор с турником и неподвижными качелями.

Зрители высыпали из актового зала. Рядом с ними по школьному двору заскользили их тени. Выйдя за каменные ворота, крестьяне по тропинке, пролегавшей через поле, возвращались в деревню.

Всякий раз, когда кто-нибудь из односельчан обгонял нас, он непременно желал нам доброй ночи. Мама приостанавливалась и склоняла в поклоне голову. Некоторые пытались заговорить со мной, спрашивали, понравилось ли представление, заботливо предостерегали:

— Смотри не простудись!

В ответ я только легонько кивал, а потом взял и натянул ватную стеганку на голову — уж очень не люблю, когда меня разглядывают. Про себя я только диву давался: надо же, как понравилось представление! Так развеселило всех, что люди стали приветливо заговаривать с нами!

Представление действительно удалось на славу. Я перебирал в памяти моменты, когда из пламени рождался петух или яйцо превращалось в деньги.

Сразу же за школьными воротами стояло несколько домов. Как только мы миновали их, перед нами открылся вид на деревню. Она спала, погрузившись в темноту, окруженная кольцом гор, вершины которых вырисовывались на фоне ночного неба. В свете луны можно было разглядеть даже щебенку на дороге. Вдали ярко искрились полоски перил деревянного моста, должно быть уже успевших покрыться инеем. Под мостом протекала река. Речная дамба издали казалась мне насыпью из чернозема, нарытой кротами.

Осторожно обходя выбоины, мама с сестрой не спеша тащили повозку. Поглядывая на уродливо укороченную мамину тень, которая ползла у нее под ногами, я от самых школьных ворот с опаской следил за фигурами четырех парнишек, которые неотступно шли за нами, держась на расстоянии метров десяти. Временами до меня долетали обрывки приглушенного спора:

— Ступай ты вперед!

— Нет, лучше ты!

Я несколько раз потихоньку оглянулся. Все четверо были стрижены наголо и казались моими ровесниками. Когда я встречался с кем-нибудь из них взглядом, тот смущенно опускал глаза, а потом переглядывался с остальными.

Я сжался от страха, что сейчас они выкрикнут что-то обидное.

У въезда на мост, откуда уже было слышно журчание обмелевшей реки, преследователи кинулись к нам и окружили коляску. Мама остановилась. Я стиснул руку сидевшего рядом со мной братишки и весь напрягся.

— Тетя, дайте мы повезем, — выдохнул один из мальчишек.

Мама поблагодарила, но от помощи отказалась.

Продолжая твердить свое: «Разрешите, разрешите», они выхватили повозку и с радостным гиканьем покатили ее. Коляска легко понеслась вперед.

Братишка пришел в восторг. Сестренка подбежала и на ходу вскочила в прицеп.

Мальчишки сказали, что довезут нас до самого дома.

Почему они вызвались провожать нас? Не снится ли мне все это?…

— А тебе не было больно, когда он усыпил тебя? — спросил один из них.

— Нисколечко! — ответил я не без гордости.

— Я решил, что ты умер.

— И я тоже. Раз — и глаза закрылись.

— Мне даже страшно стало. — Ребята наперебой делились своими впечатлениями. Все четверо учились в третьем классе. Звали их Гэнта, Цунэ, Сёта и Минэо.

— Скажи, у тебя на самом деле уже все улетучилось? А если гипноз еще действует и перейдет на нас? — обернувшись, с опаской в голосе спросил бежавший впереди Гэнта. Все дружно расхохотались.

Дорога подмерзла, слышно было, как из-под колес отскакивали крошившиеся комья затвердевшей грязи. Поднимавшийся от земли промозглый туман окутывал коляску, но я совсем не чувствовал холода. Мы свернули с дороги, и прицеп мигом взлетел по пригорку к нашему дому. Мама все стояла и благодарила наших провожатых.

— Раз у тебя болит нога, я завтра сам приду поиграть с тобой, — предложил Гэнта.

— И я тоже, — присоединился Минэо.

Я кивнул, а самого душили слезы.

— На вот, возьми, это я по дороге нашел. — Цунэ достал из кармана орех и вложил мне в руку.

Сёта тоже вытащил из своих латаных-перелатаных штанов горсть орехов и протянул мне.

— Ну пока!

— До завтра! — И они побежали по освещенной лунным светом тропинке.

Глядя с веранды вслед убегавшим, сестренка порадовалась:

— Братик, как хорошо, что мы сходили в цирк. Теперь и у тебя появились товарищи.

Разложив орехи около подушки, я вдыхал исходивший от них аромат гор и никак не мог заснуть.

Наверно, Сёта и Цунэ нашли орехи у подножия горы, за школой, куда они успели сбегать до начала занятий. Сезон орехов уже давно прошел. Они долго пролежали под опавшей листвой, скорлупа у них потускнела и утратила ту глянцевитость, какая бывает у орехов осенью.

Некоторые уже выпустили росточки. Три таких я отложил отдельно. Утром попрошу, чтобы их посадили в саду на видном месте, под моим окном. Весной орехи, подаренные мне моими друзьями, дадут зеленые всходы.

Я уже знал от мамы про свой ответ на вопрос иллюзиониста. Оказывается, находясь под гипнозом, я сказал: «Мое самое большое желание — иметь ДРУЗЕЙ!»

Заострив кончик спички, я смастерил из упругого орешка волчок и запустил его. В полумраке комнаты послышалось тоненькое протяжное жужжание.

Завтра ко мне придут друзья!

Я лежал и все слушал и слушал песню волчка.

Сэйдзи Симота

Присяга

Первого апреля 1952 года, незадолго до вступления в силу Сан-Францисского мирного договора, на островах Рюкю,[5] которые, согласно третьему параграфу договора, отторгались от Японии, начали функционировать Центральное правительство и Законодательное собрание, придавшие Окинаве видимость самостоятельного государства. В этот день на месте сгоревшего старого императорского дворца состоялась торжественная церемония, однако люди были исполнены мрачных предчувствий. Древняя история народа Рюкю была летописью унижения и страданий, а этот день означал начало новой эры угнетения. Велики были гнев и скорбь народа, у которого отнимали мечту о независимости родины. Чтобы разрядить обстановку, американские власти торжественно отпраздновали этот день, но никто не ликовал. Однако интерес к Законодательному собранию — наконец-то, спустя целых семь лет после окончания войны учрежденного на Окинаве — был велик: в результате народных выборов в Собрание был избран тридцать один депутат.

Накануне торжественной церемонии, тридцать первого марта, в канцелярии Законодательного собрания до поздней ночи царила суматоха.

Когда Тёко Тэнган, служащий канцелярии, закончил правку текста присяги и, завернув свиток в фуросики,[6] вышел на улицу, был уже одиннадцатый час ночи. Под текстом присяги, который будет зачитан завтра, не было подписи одного депутата, и ее требовалось получить.

Вокруг простиралось пепелище, окутанное мраком. Среди руин выросли стебли китайского мисканта, сухо шелестевшие под порывами ночного ветра. На фоне звездного неба вырисовывались похожие на телеграфные столбы прямые и тонкие стволы цветущих агав.

Здание Законодательного собрания пострадало от пожара, и свет горел только на первом этаже, где разместилась канцелярия, второй и третий этажи были погружены во тьму. Строение одиноко стояло среди мрачных развалин, устремив в ночное небо искореженные металлические конструкции. Всего десять дней назад здесь расположилось Законодательное собрание. Тёко Тэнган, поступив работать в канцелярию, возвращался теперь домой не раньше десяти часов вечера. Он быстрыми шагами пересек тянувшееся с полкилометра, поросшее китайским мискантом пепелище и вышел на автостраду. Кругом ни души, только один за другим мчатся военные грузовики. Эта дорога шла через лежавший в руинах старый город и соединяла аэродром Наха с авиабазой Кадэна; она змеилась лентой, разделенной посредине надвое фонарными столбами. По одной стороне неслись машины.

Тёко Тэнган остановился у обочины. Свободные такси могли появиться со стороны районов Пэри и Ороку.

Машины проносились мимо без гудков, с легким шуршанием. Лучи фар, перекрещиваясь, скользили по пепелищу.

Такси все не было. В проезжавших мимо автомобилях сидели американские семейные пары, с детьми, либо же солдаты с девицами в обнимку.

Тэнган побрел пешком, размышляя о трудной работе шоферов такси. Почти каждый день в газетах появлялись сообщения то об угоне, то о том, как пассажиры сбежали, не заплатив денег. Тэнган вдруг решил не ловить такси. Лучше пешком — займет, наверное, не больше получаса, а так даже безопаснее. Хотя дома он будет только к полуночи. Ему вспомнился его начальник, Тояма, который советовал ему поехать на такси.

Прохожих совсем не видно. Пешеходная дорожка не заасфальтирована, а по гальке идти трудно. Тэнган подумал, что американцы не ходят здесь пешком, вот ее никогда и не покроют асфальтом. Неожиданно его догнало свободное такси.

— Знаете особняк рядом с тюрьмой?…

— А-а, дом, где живет Камэсукэ Дзяхана? Знаю.

— Пожалуйста, туда.

Тёко Тэнган уселся поудобнее на мягком заднем сиденье и закурил. Он не часто мог себе позволить разъезжать на такси за свой счет, поэтому сейчас испытывал определенное удовольствие.

— Важная персона этот Дзяхана, — проговорил шофер.

— Да уж, — отозвался Тэнган и откинулся на подушки сиденья. Шофер, конечно, имел в виду то, что Камэсукэ Дзяхана месяц тому назад на выборах в Законодательное собрание набрал большее число голосов. Или решил, что Тэнган близок к депутату, и захотел польстить.

— Теперь-то такие, как Дзяхана, трудятся вовсю, — опять заговорил шофер, молодой парень, одетый в черный джемпер.

— Вы за Народную партию?

— Да как вам сказать… — Шофер резко повернул руль, свернул с автострады на дорогу, ведущую в центр города. И сразу же полотно сузилось, машину начало трясти на колдобинах. Но сиденье было мягкое, и тряска не отдавалась в голове, как в автобусе.

Тэнгану вдруг захотелось рассказать таксисту, что погнало его в путь в такой поздний час: с завтрашнего дня должно начать работу Законодательное собрание. А господин Дзяхана «трудится вовсю» — работает над текстом присяги.

Однако он не стал ничего говорить. Разумнее не болтать о делах канцелярии.

Дорога была плохая, и водитель беспрерывно крутил баранку, объезжая рытвины. Новая часть Нахи выросла за несколько послевоенных лет, подобно сорнякам на окраине старого города, лежавшего на холмах. Здесь было много кладбищ. Новый город рос безо всякого плана, к тому же участки захватили, стремясь обогнать друг друга, дельцы черного рынка; на узких и кривых дорогах двум машинам было не разминуться.

Прежде тюрьма стояла на окраине, в поле, а сейчас она оказалась почти в самом центре города. Туда сажали в основном подростков, добывавших «военные трофеи» — попросту говоря, воровавших имущество американской армии, и нарушителей военного устава.

Вплотную к тюремной краснокирпичной стене стоял дом Камэсукэ Дзяханы. Внизу располагалась кондитерская, и среди окружавших его стандартных домов он выдавался почти на целый кэн[7] вперед.

Выйдя из такси, Тэнган спросил у хозяйки кондитерской, которая как раз собиралась закрывать лавку, где вход, и она ответила: «Дзяхана-сан сейчас на заседании, пройдите туда с заднего входа». Тэнган пошел в глубь сада по огибавшей дом темной тропинке; там стояла похожая на сарай пристройка. В ней даже не был положен потолок и прямо со стропил свешивалась лампочка без абажура; за длинным столом из некрашеного дерева сидело человек пятнадцать. Это и была штаб-квартира Народной партии. На председательском месте восседал Камэсукэ Дзяхана.

— Я изъял те слова из присяги, прошу поставить вашу подпись, — объяснил Тэнган цель визита и развязал фуросики.