Старая актриса на роль жены Достоевского

Голос. Ее! Ее — которая в старости вспоминает всю свою жизнь.

Она (совсем нетерпеливо). Кого — ее? Совсем «ку-ку»?

Голос. Две женщины определили Федину жизнь… И обе дожили до глубокой старости. Одна — его юная жена, несравненная Анна Григорьевна! Лучшая из жен в российской литературе. «Этой отваги и верности перевелось ремесло — больше российской словесности так никогда не везло…» И другая — безумная страсть его через всю жизнь, сладчайшая мучительница Аполлинария Суслова… Ты найдешь ее во всех… моих… то есть Фединых романах: это она — Настасья Филипповна… она — Грушенька… И наконец, она… тут даже имя оставлено — Полина из «Игрока»… Книга, которую ты швырнула мне в голову! Ах, старуха… Как мне нужно, чтобы ты представила минувшее… И тогда… (кричит) меня перестанет мучить по ночам неясность воспоминаний… и вызывать припадки!

Она. Как я поняла, вы хотите, чтобы я сыграла пьесу «Женщины Достоевского»?.. (Со смешком.) Но я никогда не слышала, что такая пьеса есть.

Голос (шепчет). Но будет… Я ведь гений…

Она. Значит, вы ее напишете? Под диваном?

Голос. А почему под диваном писать нельзя, а на диване — можно?.. Ах, старуха, в этой пьесе мне писать ничего не придется. (Шепчет.) Дневники есть… подлинные! Полиньки Сусловой и Анины — воспоминания… Их ты и сыграешь!

Она. А где мы возьмем здесь все эти дневники?

Голос. Со мной они, старуха! Всегда со мной… Под диваном лежат. Это — вечная моя… то есть Федина, привычка! Федя Достоевский всегда возил с собой свои любимые книги — Евангелие и «Дон Кихота». И я вот тоже! Воспоминания эти с собой всегда вожу; я из-за этих книг даже от любимого кота отказался… Я все в них наизусть знаю… Я многое помню (шепчет) до сих пор! Ну, согласна, что ли?

Она (не знает, как вести себя в этой странной, волнующей ее ситуации, и решает все обратить в шутку; кокетливо). Ни за что! Я не люблю играть пьесы с двумя главными женскими ролями!.. Ха-ха-ха!.. Знаете, когда я только поступила в театр, прежняя премьерша, на все роли которой я была назначена, встала в кулисе… И когда я проходила на сцену, она молча и больно щипала меня… У меня зад был просто голубой от синяков.

И хотя мой тогдашний муж умирал от ревности — я ее не выдала! Потому что я — такая же! Я — собственница! Я даже гримерше своей запрещала гримировать других актрис! Ха-ха-ха!

Голос (серьезно). В твоей пьесе будет только одна женская роль… Ты должна сыграть ту, на кого так похожа… (Кричит.) Красавицу! Аполлинарию Суслову!.. Ее дневники ты мне представишь!

Она. Ха-ха-ха!

Голос. Не надо смеяться… Не надо со мной как с сумасшедшим… (Громким шепотом.) Ты ведь уже поняла, кто здесь, под диваном. (Замолчал. Потом почти жалобно.) Узнала? (Помолчав.) Это я — Федя…

Она (почти шепотом). Какой… Федя?

Голос (совсем тихо). Достоевский… Федя.

Она (стараясь смеяться). Ха-ха… (Замолчала. Потом, тихонечко кружась.) «Мы были на бале… на бале… на бале…»

Голос. «… И с бала нас прогнали! Прогнали по шеям!»

Внезапно Старая актриса замирает и опускается на пол.

Прошло несколько дней. Та же гостиная. Бородатый человек средних лет сидит на диване и глядит перед собой тяжелым, напряженным взглядом. Появляется Старая Актрисас книгами в руках. Она в изумлении глядит на странного субъекта, но тот будто не замечает ее. И вдруг Он начинает говорить — безостановочно и куда-то в пространство.

Он. Вы пришли навестить старого джентльмена под диваном? (Кричит.) Эй, старый клоун! Драчун! Эпилептик!.. Молчит!.. Ты будешь отвечать?.. Опять молчит! Может, окочурился? Говорят, неделю назад сюда пришла какая-то древняя раскрасавица с прелестным овалом лица…

Она. Я бы сказала — обвалом лица… Ха-ха-ха!

Он (будто не слыша). Ну, старый ловелас клюнул на ее антикварные прелести. А она возьми да грохнись в обморок. И на неделю исчезла… А он не выдержал разлуки — и, видать, предпринял путешествие по Пржевальскому… Хо-хо-хо!

Она. Ха-ха-ха! (Изумленно.) Это… вы?!

Он. А это — вы… Самая пора прочесть стихи: «Я встретил вас, и все былое в отжившем сердце ожило…»

Она. Почему вы покинули ваше оригинальное гнездышко? (Передавая книги.) Спасибо за книги!

Он. Мегафон изъяли. А без мегафона трудно общаться с внешним миром… Человечество еще только приспосабливается к жизни под диваном… Пришлось вот лезть наверх — в толпу!

Она. Но вы — совсем молодой!.. Как вы очутились в этом доме?

Он. Пардон, старуха: этот дом — для (с ударением) инвалидов и престарелых. Я — эпилептик, то есть? Полноправный инвалид, член дома!.. А здорово ты грохнулась!.. Гляжу, кружится, как молодая коза, и — бац!

Она. Ну еще бы — узнать, что ты беседуешь с Достоевским! Если бы вам сообщили, что я — Вильям Шекспир или Сара Бернар?

Он. Я все равно не знаю, кто такая твоя Сара! (Хохочет.) Я про пивко все знаю!

Она. Но я-то знаю, кто такой Достоевский! И вот кружусь себе от восторга — ир-раз!! Я уже в этой… Ну?.. Черт!

Он (милостиво). В двадцать первой.

Она. Ну и что? Да, эти ужасные цифры — не моя стихия!

Он. А я обрадовался, когда ты шлепнулась: будет знать, ведьма, как терроризировать джентльменов под диванами! Ну а потом сменил гнев на милость и велел «мыслящей курице»: «Коли ведьма не окочурилась» — отдай ей «Дневник» мучительницы моей, раскрасавицы Аполлинарии Сусловой… чтобы старуха готовилась ее представить… и «Воспоминания» жены моей Анны Григорьевны… чтобы старуха все знала о той, кого я предпочел… чтобы поняла мой выбор.

Она. Спасибо. Ваши книги буквально поставили меня на ноги! Правда, меня несколько удивили дарственные надписи на этих книгах…

Он. А чего? Там написано: «Феде Достоевскому от его заочного дружка Льва Толстого». И еще: «Феде Достоевскому от Володи Высоцкого»… Понимаешь, старуха, мне стало так обидно, что твою книгу надписал Станиславский. И я все свои книги тоже надписал — любимыми именами… Рад, что книги пришлись тебе по сердцу и что ты горишь желанием представить мою Полину… О мучительный следок ее ноги! О Хлыстовская Богородица, о святая всех расстриг — Полина Суслова! Кстати, ты обратила внимание, ведьма, на подчеркнутые мною места?

Она. Ненавижу, когда портят книги!.. Но хочу отдать вам должное: вы все очень точно отметили… Получился готовый литературный монтаж — «Женщины Достоевского».

Он. Никак не хочешь сказать: «Твои женщины, Федя»… Тебя просто корежит, когда я произношу: «Мои», «Я»… Если бы ты знала, ведьма, каких духовных сил мне стоило понять, что я — это он. Кстати, ничего, что я зову тебя ведьмой?

Она. Меня так никто не называл… А я обожаю все впервые!

Он (шепотом). Все случилось со мной, когда я письмоносцем работал. Зашел я, как всегда, в пивбар после разноски… там мужик — рыжий-рыжий! Ну типичный маг! Надрались мы с ним по-черному. И вот тут он говорит: «Знаешь ли ты, Федя, что после смерти дух наш переселяется в других людей, или в животных, или в растительность?» И вот с того дня он поселился во мне: начал я все время думать — кем же я был до себя… Вот ты, к примеру, кем была, старуха?

Она. Я?.. Камышовым медведем… или пингвином… Ну, чем-то очень нелепым.

Он. Нет! Ты — раскрасавица. Ты была наверняка райской птичкой или, на худой конец, павлином… Прости, у меня привычка отвлекаться, как у всех психов… Короче, хожу по улицам и думаю, думаю: кем же ты был, Федя? Не сплю, не ем… так бы и помер… Но тут рыжий маг подсунул мне Федино сочинение — «Идиот». Читаю — матушки родимые! Идиот в кавычках — да в этом же вес! мой пафос! Хватаю Федину биографию! Он — Федя, я — тоже. У него — припадки, у меня — тоже! Я проклинаю свои грехи, но держусь за них, он — тоже! Я всегда требовал принять меня таким, как есть, — «черненьким», он — тоже! И так далее! Бегу к рыжему магу… «Претензия у тебя слишком серьезная, — говорит маг, — надо тебе устроить самопроверку. Если ты — это он, то должен быть гениален в каком-нибудь роде искусства». Я тут же хватаю карандаш — и пошел чесать!

Она. Что… пошли?

Он. Рисовать в смысле. И эту первую же картину маг продал за тыщу рублев интуристу. А я все не устаю проверять. Берусь за стихи — и…

Она. Гениально?

Он. Ну точно! Читаю их рыжему магу — и он говорит: «Как дважды два четыре, ты — это он!» Ну, тяпнули мы с ним на радостях… Только не осуждай меня, старуха.

Она. Ну что вы… Я бы сама назюзюкалась, узнай, что я — Достоевский!

Он. Смеешься… Трудно тебе поверить, старуха. Это потому что ты все умом. Ум — смерть веры… Ты сердцем поверить старайся… Ты представляешь, как я обрадовался… что ты воочию представишь мне мою Полину?.. Неужели все оживет, старуха? Неужели я перенесусь в прошлое?..

Она. Ха-ха-ха! Как все это очаровательно, нелепо… В этом что-то такое дикое… такое… Ну что только со мной может случиться!.. Кстати, почему вы решили, друг мой Федя, что я должна., представить… Суслову?

Он. Глупость спросила! Во-первых, вы с ней обе — раскрасавицы…

Она. Как? Я для вас красавица не только когда вы под диваном, но и на диване? Ха-ха-ха!.. А моя несколько… излишняя седина…

Он. Это Божья серебряная сетка на золотых волосах…

Она. А обвал лица, морщины…

Он. Я вижу только голубые глаза… сквозь зимнее окно в прожилках изморози… Итак, ты — истинная Полина: ты дожила до глубокой старости… И вот ты вспоминаешь… Возьми Полинину книгу…

Она (не отвечая, подходит к роялю). Боже мой, кто-то открыл крышку? (Радостно хлопает в ладоши.)

Он. Это мой подарок тебе — по случаю воскрешения Полины Сусловой…

Она (садится у рояля и всю дальнейшую сцену она ведет, перебирая клавиши). «Мы были на бале… на бале… на бале…» Федя, я отношусь с уважением к вашей странной идее… Вы это поймете по тому, как я буду с вами откровенна… (Играет.) Какая я, к черту, Аполлинария Суслова? Она и в старости была победоносная обольстительница! В нее влюблялись — до смерти! Каламбур…

Он. Да что ж ты несешь, старуха?

Она. Нет-нет, чтобы ее сыграть — надо иметь самочувствие Сары Бернар в расцвете славы! Для меня все это в далеком прошлом!..

Он (яростно). Ты что же — отказываешься?!

Она (застенчиво). Не совсем так… (Перебирает клавиши.) Во всем этом что-то есть!.. Я бы даже попробовала… но не Полину… (Замолкает.)

Он. Ты сошла с ума…

Она (совсем застенчиво). Анну Григорьевну Достоевскую!

Он. Свихнулась, карга? Моя Аня была скромницей. Во всем — в лице, в повадках… А ты… ты…

Она. Что — я? (Холодно.) Что вы знаете обо мне, наглец?

Он. Ты не вылезала из роскошных туалетов! А у Анны Достоевской не было денег на лишнее платье!.. Я будто вижу тебя… в твоей молодости…

Она. Как интересно! Что там видит этот мерзавец?

Он. Ты — в роскошной каракулевой шубе. Было?

Она. Это называлось манто! (Бьет по клавишам.)

Он (будто в экстазе). Твои руки — в роскошной муфте!.. Носила?

Она. Браво! (Играет.)

Он. На ногах — моднейшие туфли с драгоценной пряжкой!.. И кокетливые ботики…

Она. Все точно! Да здравствуют ботики!.. Завязка всех романов: когда он, встав на колени, помогал ей снять с ножки эти трогательные ботики… Ее ножка — в его руках… Да! Да! Я все это действительно носила… (Кричит.) Но на сцене! Самодовольный наглец!

Прохвост! Спорщик. (Бьет по клавишам.) Как это ни странно, ты описал мой знаменитый туалет из французской пьесы… Ох, как я сводила в нем с ума! (Напевает шансонетку.) А в жизни… как я была скромна!.. Так скромна… Так скромна… как… Анна Григорьевна, сукин сын! (Бешеный ритм рояля.) Ха-ха-ха!

Он. Старуха! Опомнись! Ты все — из чувства противоречия!

Она. И я всегда плевала на одежду! В двадцатые годы я содрала с окна плюшевую занавесь, прорезала дыры для рук и головы — и носила как зимнее пальто!!! Ха-ха-ха! (Бешеная музыка.)

Он. Старуха!

Она. В тридцатые годы на мне были блузка, беретка, юбка и спортивные тапочки! И в этом туалете всюду — и во дворец и на паперть! Мы были первые хиппи! Мы показывали пальцем на тех, кто наряжался! Мы их осмеивали! Революция отменила туалеты! Мы жили идеями, а не вещами. Мы были такие идейные, как… как… Как Анна Григорьевна, негодяй! (Бурная мелодия.) Нет, еще идейнее! Потому что это было суперидейное время! Ах, какой тогда был ветер! Ветер революции! Всюду выставки, диспуты! Всё — на улице! И всё бесплатно! Всё — для всех! Музеи, трамваи! Мы ездили на трамвае… Это было развлечение! Мы пели прямо из окон (Поет песенки двадцатых годов.) И впоследствии мой муж номер два…

Он (стонет). Но у моей Ани был только один муж! На всю жизнь. А сколько их было у тебя, старуха? Сколько было номеров твоих мужей?

Она. Это не важно… Потому что… Потому что я всегда любила только его… Только одного… как… как Анна Григорьевна, прохвост! (Бешеная мелодия.) Разговор окончен. Я готова сыграть Анну Григорьевну.

Он. Ну подожди, старуха, ну выслушай!..

Она. Бесполезно… Анну Григорьевну!

Он (обольщая). Как я любил Полину. Я уже погибал, когда видел «мучительный следок» ее ноги. Послушай, что говорит герой в «Игроке» о Полине… Это я говорил когда-то Аполлинарии: «… Не сердитесь, я просто сумасшедший. Мне стоит только вспомнить, вообразить шум вашего платья, и я руки себе искусать готов… Знаете ли вы, что когда-нибудь я вас убью. Не потому убью, что разлюблю иль приревную… А так просто убью… Знаете невероятную вещь: я вас с каждым днем люблю все больше — а ведь это невозможно!.. Скажите слово — и я соскочу в бездну… Человек — деспот от природы и любит быть мучителем. Вы ужасно любите!..» Полина была великая мучительница!.. Это и в тебе есть, есть! Я чувствую!.. Полина коршуном висела над Аниной жизнью… И до конца дней своих моя Аня умирала от ревности… Аня!.. Аня даже в дневнике не смела назвать ее по имени. Она называла єе (смешок) «особа»! (Передает ей лист.) Ты только прочти, что написала Аня в тайном дневнике своем… И это в дни нашего свадебного путешествия! Читай!

Она. Я с листа не умею… Я начинаю волноваться.

Он. Брось, старуха, здесь никого нет!

Она. Здесь есть Я — и этого достаточно!

Он. Брось!.. Ты не можешь этого прочесть, потому что ты, красавица, никого не ревновала… Ревновали тебя.

Она. Мерзавец! (Лихорадочно начинает читать.) «Среда. Одиннадцатое сентября тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года. Мне сейчас представилось, что эта особа приехала сюда, в Женеву, что Федя видел ее тайно, ничего мне не говоря… О! Они думали, что я ничего не знаю, смеялись бы надо мною!.. Нет. Никогда этого не будет! Я слишком горда! Потому-то я дала слово всегда наблюдать за ним и не доверяться слишком его словам! Положим, что это дурно, — но что делать. Я не могу быть спокойной, если так люблю Федю, что ревную его! Да простит меня Бог за то, что хочу шпионить моего мужа… Мне представилось, что он вместо того, чтобы ходить в кофейню читать газеты, — ходит к ней! Меня все это до такой степени поразило, что я начала плакать, да так сильно!.. Я сжимала себе шею, кусала руки и просто боялась, что сойду с ума! Я плакала Бог знает как и страдала невыносимо. Одна мысль об этой подлой особе, которая меня, вероятно, так не любит, что способна нарочно ему отдаться, чтобы насолить мне, зная, что это будет для меня горько. Неужели все мое счастье рушится? Господи! Я, кажется, умру, если… так будет!..»

Он. Браво! Я вижу… Ты умела ревновать к пустому… И ты тоже шпионила своих мужей, как… как…

Она. Как Анна Григорьевна, мерзавец!

Он. Да, но при этом ты любила себя, а она — меня.

Она (ледяным голосом). Послушайте, я никогда не просила ролей… Я только намекала…

Он. Ах, как страшно! И все, конечно, немедленно…

Она. Почему же? Бывали непонятливые. Например, я помню директора театра, который затеял гнусную интригу. Он решил передать понравившуюся мне роль своей потаскухе. Дело было на гастролях. Я направила свою гримершу в ближайший пруд — принести мне жабу. С жабой я поднялась к нему в номер, положила ее под одеяло. И чтобы божья тварь не страдала без привычной водной среды, я опрокинула под одеяло графин с водой!.. Ха-ха-ха!

Он. Полина! Типичная Полина!

Она (холодно). Анна Григорьевна, дегенерат!

Он (вдруг ударил себя по лбу, захохотал). Ах, старуха! Мы вправду двое сумасшедших! Мы чего-то спорим, ругаемся, а ты ведь не сможешь играть — ни Полину, ни Аню! Да! Ну, что уставилась, ведьма? По-моему, ты забыла: прошла неделя — и, следовательно, сегодня тебя должны забрать домой твои отпрыски! Хо-хо-хо!

Она (сначала растерялась, потом кокетливо). Ах да! Ну конечно! Вот — типичная моя память! Все самое нужное забываю! Ха-ха! (Указывая на телефон.) Работает?