Формула смерти

— Клавдия, душа души моей! Королева Генпрокуратуры! Идущие на смерть приветствуют тебя! Как жизнь молодая?

Клавдия Сергеевна, секретарь Меркулова, разменявшая пятый десяток, дородная дама, подняла на Турецкого серые, аккуратно подкрашенные глаза, и обворожительно улыбнулась.

— Сан Борисыч! — Что-то ты… Что-то вы не заходите!..

— Кто ж к начальству без вызова ходит?

— Здесь не только начальство находится. Здесь еще есть люди, которые вас любят и скучают, между прочим…

Когда-то во времена задорной молодости была у Александра с Клавдией непродолжительная и необременительная связь, о которой он давно бы забыл, если бы не эти Клавдины улыбочки и многозначительные фразочки.

— Клава! Ты при исполнении! Будь строже! Девушку украшает скромность и неприступность!

— Ах, Саша, Саша! Как давно я тебя не… ощущала! Конечно, я не молодею…

— Ты женщина вне возраста! Я тебя обожаю. Но, прелесть моя, я все-таки как-то беспросветно женат, — якобы удрученно сообщил он. — Но не горюй! Я обещаю справить тебе вдового генерала, не старше семидесяти лет.

— А что, и в семьдесят мужчины бывают еще ого-го! — Клавдия явно кого-то вспомнила, мечтательно уставясь в окно… Турецкий пощелкал пальцами перед ее затуманившимся взором.

— Э-эй! Клавдия Сергеевна! Ау-у! Есть кто у Меркулова?

— Никого, Александр Борисович, — очнулась Клавдия. — От Константина Дмитриевича минуты три уже как ушел посетитель. Заходите, он вас ждет.

Само слово «посетитель» означало, что у Меркулова был на приеме кто-то из чужих, не из Генпрокуратуры. Турецкий распахнул дверь в кабинет.

— Здравствуй, Костя, — свойски поздоровался он с порога и, сразу заметив усталый вид друга, участливо добавил: — Неприятный какой-то день сегодня, верно?

— А почему он, собственно, должен быть приятным? — не принял Меркулов этот облегченный тон. То ли был всерьез озабочен чем-то, то ли все еще находился под впечатлением предыдущего визита.

Он сидел, как всегда, за своим обширным столом, под неизменной огромной картой Советского Союза. Заметив насмешливую искорку в беглом взгляде Турецкого, брошенном на этот раритет, нахмурился:

— Что вам всем эта карта покоя не дает?

— Кому это — всем? — тут же насторожился Турецкий.

— Да вот был тут у меня на приеме Соболевский. Тоже все смотрел. Даже в остроумии, знаешь ли, поупражнялся: что, мол, имперское прошлое покоя не дает, Константин Дмитрич? Видал гуся? Имперское прошлое… Быстро он его забыл, бывший младший научный сотрудник. С другой стороны, зачем те времена помнить ему-то, всемирно известному российскому бизнесмену, мультимиллионеру?..

— Надо же, Соболевский! — Александр Борисович не мог скрыть удивления. — Чего это он к нам добровольно пожаловал? Явка с повинной? Раскаивается, что народ грабил? Мы что, его расприватизировать собираемся, как Ходорковского?

— С чего ты взял? Насчет него пока никаких пожеланий у президента не было…

— Пожеланий, может, и не было, да вроде как примета уже есть: раз журнал «Форбс» поместил какого россиянина в свой список самых богатых людей, значит, вскоре последует указание с этим богатеем разобраться… По поводу законности приобретения им этого самого богатства. Как будто тогда, когда все эти огромные состояния делались, хоть кто-то держался законных путей или хоть кто-то против этого возражал…

— Не буду с тобой спорить, тем более что не имею, в отличие от тебя, времени на пустые разговоры. Но в одном ты, Александр, прав: принимал я Соболевского по просьбе самого генерального. Как ты понимаешь, просьбой это только называется, на самом же деле это предложение, от которого невозможно отказаться.

— Даже так? — не без ехидства усмехнулся Турецкий.

Всем было известно: каждый звонок «самого» воспринимал если не как глас божий, то как его прямое указание, переданное через одного из апостолов. Так называемое телефонное право подчас давило своей неукоснительностью.

— А конкретно, — продолжал он, — нас с тобой просят расследовать обстоятельства смерти автогонщика, — он посмотрел в бумагу перед собой, — Егора Калашникова. Ну этого… Помнишь, мы у Грязнова по «ящику» видели момент гибели…

Турецкий молча кивнул.

— Калашников был в команде, вернее, «конюшне» — так это у них называется, которую купил Соболевский. Да ты, наверное, читал: об этой гибели много писали в газетах.

Действительно, писали много, и действительно Турецкий читал и о гибели Калашникова, и о том, как он стажировался во Франции, в едва ли не специально для этого приобретенной Соболевским команде «Миньярди» — некогда знаменитая «конюшня» была на грани банкротства, так что Соболевский просто-таки спас ее.

— Я думаю, у тебя еще будет возможность встретиться с олигархом как со свидетелем, и детали ты уточнишь сам. Я же тебе скажу главное. Соболевский изложил свои соображения по поводу случившегося в заявлении на имя генерального, я тебе его передам, естественно. Он считает очень высокой вероятность, что гибель Калашникова не несчастный случай, как квалифицировали органы дознания, а тщательно спланированное убийство. Убийство, преследовавшее, в частности, цель преподнести в самом мрачном свете состояние российского автоспорта и склонить руководство «Формулы-1» к решению о прекращении проведения у нас этапов чемпионата мира. Дескать, качество автодрома не соответствует международному классу. Калашников по этой версии был выбран как наиболее известный наш гонщик, как самая заметная фигура в этом виде спорта. Ну и еще кой-какие соображения. Ферштейн?

— Яволь, — буркнул Турецкий. — Слушай, Костя… Только честно, как старому другу: какого черта ты поручаешь это дело именно мне? Я как-никак государственный советник юстиции, то есть генерал, я уже, можно сказать, зубы съел на особо важных делах, а ты мне такой тухляк! Я бы еще мог понять, если бы ты заказал мне расследование убийства самого Соболевского, но такую чепуху… Неужели у тебя нету на нее кого помоложе, пониже званием? Дай молодому кадру развернуться!

— Есть следователи и помоложе, — охотно согласился Костя и даже не нахмурился, как обычно, когда оставался чем-то недоволен. — Но представь себе, мне здесь нужен именно ты! И это, заметь, приказ, обсуждению не подлежащий. Знаешь, почему именно ты? Потому что мы, прокуратура, заинтересованы как никогда в полном и максимально объективном расследовании этого дела. А теперь угадай с двух раз, почему именно так, почему я обращаю на этот тухляк, как ты выражаешься, особое внимание? Молчишь? Ладно, не напрягайся. Подскажу сам. Да потому, что никак нельзя исключить вероятность, что очень скоро нам придется заниматься именно тем, о чем ты тут бормотал несколькими минутами раньше.

— Та-ак. О чем же я таком замечательном здесь бормотал? Это насчет Ходорковского, что ли? Насчет расприватизации, да?

— Вот именно, — кивнул Константин Дмитриевич. — Представь возможный расклад: каша еще только заваривается, а ты уже отчасти в теме и даже лично знаком с основным фигурантом. Сечешь?

— Ферштею, — вздохнул Александр Борисович и подумал: «В конце концов, если добавить ко всем моим делам еще одно — будет обременительно, конечно, но ничего, выживу… Однако, граждане, — риторически обратился он к воображаемым слушателям, — отбросив всякие туманные гипотетические перспективы вроде той, что посулил сейчас Костя, скажите мне, положа руку на сердце: разве ж это дело — стрелять из пушки по воробьям? То есть пушка — это я, старый следовательский волк, а воробей… Воробей — это не Соболевский конечно же и не погибший гонщик, которого по-настоящему жалко, а само это дело, его незначительный масштаб…»

— Выходи, мокрощелка!

Здоровенный детина отворил дверцу «БМВ». Худенькая девочка-подросток с длинными, струящимися вдоль спины льняными волосами послушно вышла.

— Что стоишь? Солдат спит, служба идет? Пошла! Забыла, где дверь?

Девушка шагнула к добротной дубовой двери частного особняка на окраине Парижа.

Короткая трель звон ка-колокольчика.

Мужской голос по-французски прогнусавил:

— Это вы, Поль?

— Да, мсье Гордон, — ответил детина.

— С Марией?

— Да.

Детина отступил от зрачка камеры видеонаблюдения, показывая девушку.

— Хорошо, входите.

Пара вошла внутрь тихого, пустынного дома. Сверху, со второго этажа, послышались шаги. Кто-то спускался по широкой лестнице. Девушка начала дрожать.

— Ты мне это брось! — заметив состояние подопечной, прошипел детина. — В первый раз, что ли?

— Поль, поговори с ним! Он же истязает меня! Каждый раз чуть живая возвращаюсь…

— Ты что, рехнулась? Он наш постоянный клиент! У него бабки столбом стоят! Истязают ее. Скажите, барышня нашлась. Он тебя второй год истязает — и ничего, жива, босявка. Так что потерпишь, не маленькая! Нюхни беляшки — и вперед с песнями. Добрый день, мсье! — лучезарно улыбнулся детина, переходя на французский.

Слова эти были адресованы жирному, маленькому человечку лет семидесяти, одетому в длинный шелковый халат. Толстяк плотоядно поглядывал на девушку:

— О, Мария! Шарман! Рад видеть тебя, мой воробышек!

— Добрый день, мсье Гордон, — прошептала девушка.

— Маленькая моя! Гимназисточка! — улыбался слюнявым ртом старик. — Идите, Поль. Приедете за ней завтра утром.

— В девять?

— В восемь! В девять приходит мадам Женевьева. Не хватало, чтобы прислуга увидела здесь проститутку! Идите же, вы крадете мое время!

Поль понимающе улыбнулся и исчез.

Толстяк тут же ухватил девушку за руку, потащил вверх по лестнице.

— Идем, моя крошка. Мой маленький петушок так скучал по тебе…

Он сам дрожал еще сильнее, чем она. Но это была другая дрожь — охотника, ухватившего зубами дичь и сгорающего от желания вцепиться покрепче в горло…

Он резко остановился, заставил девушку опуститься на колени, распахнул полы халата. Голый волосатый живот уперся ей в лицо.

— Возьми его. Возьми своего петушка, — бормотал старик.

Девушка покорно охватила губами маленький, сморщенный отросток. Пузан сопел, вдавливая себя в ее лицо. Мария начала задыхаться, отстранилась, жадно вдохнула воздух.

— Ты что делаешь, маленькая дрянь? — заорал старик. — Он только-только начал… А ты… Ты специально лишаешь меня удовольствия?

Сильная оплеуха буквально оглушила Марию. Из глаз брызнули слезы.

— Ну-ну, крошка! — мгновенно подобрел толстяк, любуясь заалевшей щекой, льющимися по лицу слезами. — Ну что мы плачем? — засюсюкал он. — Твой птенчик чуть дотронулся до тебя, а ты уж и в слезы. Ты рада своему птенчику, малютка?

— Да, мсье… — прошептала девушка и тут же получила удар по другой щеке.

— Сколько раз я просил тебя не называть меня «мсье»? Сколько раз я говорил, что я для тебя птенчик? Говорил? — заорал толстяк.

— Да, м… птенчик! — пролепетала девушка.

— Ну давай, давай, возьми его снова! Я хочу начать здесь, на лестнице. Давай же, птичка моя!

Она послушно приоткрыла губы.

— Ну давай, давай, малютка!

Его руки вцепились в длинные волосы, он шипел:

— Давай же, давай! Еще, еще, глубже! Да раскрой же пасть, шлюха! Он должен подняться!

Господи, да чтобы поднять этот тлен, нужен башенный кран, в отчаянии думала девушка, стараясь изо всех сил. Впрочем, она отлично знала, что мсье Гордону помогали ощутить себя мужчиной другие способы… Но и эти другие способы приедались ему, и тогда требовались новые, более изощренные…

— Ты ничего не умеешь, шлюха!

Толстяк яростно отшвырнул девушку, она ударилась головой об острый край мраморной ступени. Он кинулся на нее, начал срывать одежду. И это было частью обычного ритуала. Каждый раз он разрывал все, что на ней было. Приходилось складывать в сумку комплект запасной одежды.

Она лежала, разорванное платье открывало маленькую грудь. Старик зарычал, упал на нее, ухватил фарфоровой челюстью сосок, кусаясь, причиняя ей боль; урча от вожделения, шарил сильными руками по ее телу, обнюхивая каждую ее складочку. Затем поднялся, поставил ногу ей на грудь.

— Ну! — приказал он.

Она приподнялась, стараясь не морщиться от боли, лизнула старческую ногу в синих, огромных, как канаты венах.

— Та-ак, хорошо, ты моя послушная птичка! — Он гладил ее волосы. — Хорошо, давай выше, вот здесь давай… И здесь… Ну хорошо, ты послушная девочка! Ты заслужила глоток вина и душ… Пойдем наверх, птичка. Я приготовил тебе такой сюрприз, о, ты будешь довольна! — Он захохотал и потащил ее наверх. — Ты любишь своего птенчика?

— Да, — прошептала девушка.

— Не слышу? — визгливо вскрикнул старик.

— Я люблю своего птенчика, — торопливо повторила девушка.

В ванной комнате она торопливо достала из кармана изорванного платья пакетик с белым порошком, насыпала на клочок туалетной бумаги белую дорожку, судорожно вдохнула.

— Что ты здесь делаешь без меня, малышка? Ты балуешься кокаином? Одна, без меня? Дай и мне!

— Вам нельзя, у вас больное сердце. Поль будет ругаться.

— Поль? Кто такой Поль? Я твой господин! Слышишь? Дай порошок!

Она протянула пакетик. Он повторил манипуляцию, вдохнул белую пыльцу. Много, слишком много, увидела девушка. Но не осмелилась ничего сказать.

— Хорошо! А теперь в душ! Иди, я буду любоваться тобой!

Тонкое обнаженное тело под упругими струями воды… Запрокинутая голова, длинные волосы тяжелыми прядями спускаются по спине.

Мария была напряжена до предела. Сейчас он крутанет ручку на трубе — и на нее польется ледяной ливень. Или кипяток, это как ему заблагорассудится.

Однажды он буквально обварил ее. Месяц она лечила ожоги… Она отскочила, ледяная струя наполняла ванную, обжигая холодом ноги. Старик хохотал.

— Ну все, все, пойдем скорее, я сгораю от нетерпения!

Широкие от кокаина зрачки плясали, делая его желтые глаза совершенно безумными.

Он поволок ее в спальню. В полумраке огромной комнаты все было знакомо: широченная постель, наручники, плети на стенах. Но что-то было и новым, непривычным. Как будто здесь присутствовал кто-то кроме них. Мария услышала рычание. Она повернулась. В углу лежал на подстилке чудовищных размеров дог. Он поднялся, гремя цепью, оскалился, обнажая клыки, по которым стекала слюна.

— Как тебе мой сюрприз? — хихикал старик. — Сегодня он будет иметь тебя, мой воробушек! А я сниму вас на видео… Но сначала я, сначала я!