Правдивая история про девочку Эмили и ее хвост

Я кивнула, и Боб поплыл к остальным.

Но всё дело в том, что, в отличие от Боба, я успела почувствовать и увидеть кое-что необычное. Я представления не имела, что это такое, но одну вещь знала наверняка — больше меня в бассейн ни за какие деньги не затащат!

Я еще долго сидела на бортике. Постепенно весь класс зашел в воду, и теперь все, включая Мэнди, весело плескались в бассейне. Но я даже близко к ним не подходила из страха, что на меня попадет вода и это повторится снова. А возвращаясь домой из школы, я вдруг испугалась, что упаду с мостков в море.

Такие мостки расположены вдоль всей пристани. Около наших пришвартовано еще три судна, не считая «Морского короля», — роскошный белый скоростной катер и парочка больших яхт. Но постоянно на них никто не живет.

Я осторожно ступила на мостки. На нашу яхточку с берега перекинута широкая доска. Когда я была маленькой, мама переносила меня через нее на руках. Конечно, это было много лет назад, я уже давно хожу по доске самостоятельно. Но только не сегодня.

— Мама, — крикнула я с мостков. — Я не могу перейти.

— Я опаздываю на занятия, — крикнула в ответ мама, поднимаясь на палубу в голубом атласном халате и с головой, обмотанной полотенцем.

Я застыла на мостках. Вокруг топорщились паруса и мачты многочисленных лодок. На «Короле» паруса были спущены, и мачта размеренно покачивалась вместе с яхтой. Солнце, отражаясь в иллюминаторах, слепило глаза. Поблескивали тонкие металлические поручни.

— Я боюсь, — сказала я.

Перевязав покрепче пояс халата, мама протянула мне руку.

— Ну, иди, я тебя поймаю.

Как только я дошла до конца доски, она подхватила меня и крепко обняла.

— Выдумщица, — сказала она и, взлохматив мне волосы, снова ушла в каюту собираться.

Мама постоянно ведет какой-нибудь кружок. Она работает в букинистическом магазинчике на набережной и там же проводит свои занятия. Вообще-то у них там довольно здорово. Недавно при магазине открылось маленькое кафе, где подают густые молочные коктейли с настоящими фруктами и вкусными шоколадными хлопьями. Я подозреваю, что кружки эти — всего лишь повод для того, чтобы встретиться и посплетничать с друзьями. Так или иначе, меня это вполне устраивает: на это время мама, по крайней мере, оставляет меня в покое.

Правда, в мамино отсутствие за мной присматривает Ясновидящая Милли — она работает на пристани гадалкой. Но мне с ней нравится. Время от времени Милли проводит со мной сеанс рэйки или шиатсу. А однажды даже погадала мне на картах — выпало, что я стану великой ученой и все меня будут прославлять.

На следующий день я получила пару за диктант и в наказание должна была в течение трех больших перемен переписывать его заново. Вот так Милли и гадает.

К счастью, этим вечером по телику шли оба ее любимых сериала; «Эммердейл» и «Жители Ист-Энда», так что ей будет не до меня. Вот и отлично: мне было необходимо посидеть и спокойно подумать. Во-первых, понять, что со мной случилось в бассейне. А во-вторых, придумать, как избавиться от плавания, пока это не повторилось.

Расхаживая по салону, я слышала, как мама поет, заглушая магнитофон: «Ты и вправду меня любишь? Ты останешься со мной?» Она всегда напевает, когда куда-нибудь собирается. Меня это не то чтобы сильно раздражает, если только она не начинает при этом еще и пританцовывать. Но сегодня мне вообще было всё равно, что она там делает.

Я уже попробовала ее осторожненько спросить, а обязательно ли мне снова идти на плавание, и она совершенно взбеленилась.

— Ты что, шутишь? — По ее тону можно было понять, что она-то уж точно не шутит. — После того, как ты мне всю душу вымотала с этим своим плаванием? Ну нет, ты уж, пожалуйста, продолжай ходить.

Я добрела до искусственного камина в углу салона, который называется у нас гостиной, и повернула в обратную сторону — при ходьбе мне лучше думается. Прошла мимо ободранного диванчика, застеленного большим оранжевым покрывалом. Туда — сюда, влево — вправо, скрип — скрип, топ — топ. Но в голову ничего не приходило. Совсем ничегошеньки.

«Признавайся поскорее, не могу так долго ждать», — пела мама в соседней каюте.

Тогда я заглянула на кухню — на кораблях она называется камбуз. Тут есть раковина, крошечный холодильник и плита, вокруг которой вечно скапливаются целые груды пустых коробок и бутылок, поскольку мама их не выкидывает, а использует для чего-нибудь еще. Камбуз расположен в самом центре яхты, напротив двери, ведущей с палубы во внутренние помещения. Сразу за дверью — пара деревянных ступенек, по которым надо спускаться очень осторожно, так как нижняя сильно расшатана. Лично я на нее вообще никогда не наступаю, а сразу перепрыгиваю с верхней ступеньки на пол.

Я прошла через кухню, а потом по коридору, который ведет к ванной и нашим каютам.

— Ну, как я тебе?

Мама вышла в коридор в новеньких джинсах «Ливайс» и белой футболке с блестящей надписью «Бэби» на груди. Всё бы ничего, да вот только я совсем недавно купила себе точно такую же футболку, и на мне она сидела гораздо хуже!

— Классно.

Больше я ничего не успела сказать, потому что в этот самый момент к нам громко постучались. Внешняя дверь приоткрылась, и внутрь просунулась голова мистера Бистона.

— Это я, — сообщил он, озираясь по сторонам.

Мистер Бистон — смотритель маяка. Он заходит к нам довольно часто, но я его почему-то боюсь. Умеет он как-то так глянуть на тебя краем глаза посреди самого обычного разговора. А глаза у него разноцветные, один — голубой, другой — зеленый. Мама считает, что ему одиноко сидеть у себя на маяке, глазея на море, то включая, то выключая прожектор, и общаясь с людьми только по радиосвязи. Поэтому он так часто и заходит к нам в гости. Она говорит, что с ним надо быть подружелюбней.

— Ох, мистер Бистон, а я убегаю на кружок. Милли вот-вот появится. Но вы загляните хоть на минутку, мы сейчас вместе выйдем и прогуляемся по пристани.

Мама убежала за курткой, а мистер Бистон зашел внутрь.

— Как поживаем? — поинтересовался он, искоса поглядывая на меня.

Рот у него был какой-то перекошенный. И галстук тоже. Во рту не хватало зуба, а на рубашке — пуговицы.

Я поежилась. Мне совсем не улыбалось оставаться с ним один на один, без мамы.

— Нормально. Спасибо.

— Вот и хорошо, вот и хорошо. — Он чуть прищурился, продолжая меня разглядывать.

К счастью, тут подоспела Милли, а потом и мама вышла.

— Я буду не поздно, милая, — мама чмокнула меня в щеку и тут же стерла поцелуй пальцем. — Пирог с мясом в духовке. Смотри, не забудь.

— Эмили, привет! — Милли вперила в меня внимательный взгляд. Она всегда так делает. — Ты чем-то встревожена и сбита с толку. Это видно по твоей ауре.

Такая внезапная проницательность как-то даже пугала.

Перекинув через плечо свою черную вязаную накидку, Милли отправилась ставить чайник, а я помахала рукой вслед маме и мистеру Бистону. Дойдя до конца пристани, мистер Бистон спустился на песчаный берег и свернул налево, по направлению к своему маяку. На набережной уже зажглись фонари, но свет их был едва заметен на фоне закатного оранжево-розового неба. Мама повернула направо, к магазину.

Я смотрела, пока они оба не исчезли из виду, и лишь после этого спустилась к Милли, уютно устроившейся на диване. Мы ели мясной пирог, поставив тарелки прямо на колени, и смеялись над дяденькой, который сбился, рассказывая о погоде на завтра. Потом начался «Эммердейл», и Милли тут же посерьезнела и зашикала на меня, чтобы я не мешала смотреть.

В моем распоряжении был целый час.

Я вымыла тарелки, отыскала в банке из-под джема, служившей карандашницей, пишущую ручку и вытянула из шкафа в гостиной листок маминой писчей бумаги сиреневого цвета, а потом закрылась у себя в каюте.

Вот что я написала:

Дорогая миссис Партингтон!

Пожалуйста, освободите Эмили от занятий по плаванию. Мы были у врача, и он сказал, что у нее очень сильная аллергия и ей ни в коем случае нельзя подходить к воде. Вообще. НИКОГДА.

С наилучшими пожеланиями, Мэри Пенелопа Виндснэп.

Я слышала, как вернулась мама, но сделала вид, что сплю. Она на цыпочках прокралась в мою комнату, поцеловала меня в макушку и убрала мне волосы со лба. Она всегда так делает. И совершенно напрасно — терпеть не могу, когда трогают мою челку. Но сейчас я сдержалась и не шевельнулась до тех пор, пока мама не вышла.

Я всё лежала и лежала, и никак не засыпала У меня над кроватью на потолке прицеплены светящиеся месяц и звезды, и я всё смотрела на них, пытаясь сообразить, что же со мной такое произошло.

На самом деле больше всего мне хотелось думать о том, как я рассекала шелковистую воду, — до того, как всё вдруг пошло косяк-наперекосяк. Я до сих пор ощущала ее зов, помнила ее притяжение, как будто мы обе — я и вода — знали нечто такое, чего не знал никто другой. Но каждый раз, как я мысленно погружалась в ее нежное тепло, перед глазами вставало лицо Мэнди, смотревшей на меня с такой ненавистью! Пару раз я даже задремывала, но тут же проваливалась в какой-то кошмарный сон — будто я плаваю в огромном аквариуме, а весь седьмой «в» толпится вокруг. Все меня разглядывают, тычут пальцами и кричат хором: «Уродка! Уродка!»

Я больше никогда не зайду в воду!

Но вопросы продолжали крутиться в моей усталой голове. Так что же со мной случилось? И случится ли это снова?

И, как ни страшно было думать о повторении сегодняшнего кошмара, я понимала, что не успокоюсь, пока не узнаю ответы на все эти вопросы. Более того, что-то с неимоверной силой тянуло меня обратно в воду. У меня не было выбора. Я должна была понять, что к чему, — невзирая на страх.

К тому моменту, когда из маминой комнаты начало доноситься легкое похрапывание, я уже окончательно решилась сама разобраться в произошедшем, пока кто-нибудь не сделал этого за меня.

Я вылезла из кровати и, вздрагивая, натянула на себя еще сырой купальник, а сверху накинула джинсовую куртку. Потом на цыпочках прокралась на палубу. На пристани — ни души. На фоне ночного неба вырисовывались темные силуэты отелей и магазинов, выстроившихся вдоль набережной. Сейчас они казались плоскими, будто театральная декорация.

Полная луна отбрасывала на море длинную серебристую дорожку. От одного взгляда на доску, перекинутую через широкую полоску воды, меня замутило. Ну же, сказала я себе, сделай всего пару шагов.

Я сжала зубы и быстро прошла по доске.

Добежав до конца пристани, я остановилась у швартовных тумб, к которым была привязана веревочная лестница, уходящая в воду. Темное море холодно поблескивало, и меня снова охватила дрожь. Зачем я всё это делаю?

Я замерла в нерешительности, накручивая на палец прядь волос; я всегда так делаю, когда надо подумать, — если не хожу взад-вперед. А потом заставила себя не вспоминать злобную физиономию Мэнди, не думать и не сомневаться. Я должна это сделать, и всё! Мне необходимо знать правду.

Я застегнула куртку — никуда без нее не полезу! — и, затаив дыхание, ступила на верхнюю перекладину веревочной лестницы. Потом бросила последний взгляд на пустынную пристань и стала спускаться. В ночной тиши негромко поскрипывали мачты пришвартованных лодок. Наконец я добралась до последней ступеньки — был отлив, и море колыхалось далеко внизу.

Сейчас или никогда!

Не раздумывая больше ни секунды, я зажала пальцами нос и прыгнула.

Я с громким всплеском ушла под воду, но тут же вынырнула, хватая ртом воздух. В этот момент я не чувствовала ничего, кроме ледяного холода. Да что же это я делаю?!

Тут я вспомнила, зачем полезла в море, и принялась яростно дрыгать руками и ногами. Вскоре вода уже не казалась такой холодной, и я вдруг перестала волноваться. Удивительное спокойствие накатывало на меня вместе с волнами. Ощущая соль на губах и мокрые, прилипшие к спине волосы, я нырнула и поплыла, словно плавала так всю свою жизнь.

И тут снова случилось ЭТО. Я в ужасе рванулась к пристани. Нет, нет, не надо, не хочу, я передумала!

Я потянулась к лестнице, но руки мои ухватили лишь пустоту. Что я наделала?! Мои ноги снова склеились, стали тяжелыми и неподвижными, точно камень. Задыхаясь от ужаса, я беспомощно колотила руками по воде, пыталась опереться хоть обо что-нибудь. Ничего страшного, это просто судорога, лихорадочно думала я, не смея опустить взгляд на ноги, которых вообще не чувствовала.

А потом вдруг что-то изменилось — так же быстро, как и началось. Что-то изменилось во мне самой.

Да, мои ноги срослись, а потом исчезли. Ну и что с того? Теперь это казалось нормальным. Даже правильным.

И, как только я успокоилась, всё тут же пришло в норму — меня больше не захлестывали волны, руки перестали судорожно цепляться за пустоту, и я внезапно почувствовала себя птицей, самолетом… нет, дельфином. Дельфином, с наслаждением рассекающим водную гладь.

Правильно. Ведь тебе, наверное, уже всё ясно? Или еще нет? Ладно, неважно. Главное — никому об этом не рассказывай.

Я стала русалкой.

Глава вторая

Такое ведь не каждый день случается, верно? То есть, вообще не случается — с большинством людей. А со мной вот случилось. Я превратилась в русалку. В русалку! Но как? Почему?! Навсегда или на время? Вопросы теснились в моей бедной голове, но я не могла ответить ни на один из них. Единственное, что я знала наверняка, так это то, что я открыла в себе совершенно нового человека. И никогда еще мне не было так классно, как сейчас.

Я плыла себе, как… как рыба. Хотя в каком-то смысле я и стала рыбой. Моя верхняя половина не изменилась — все те же тощие руки, мокрая, прилипшая ко лбу челка и черный купальник.

А вот ниже широкой белой полосы, опоясывающей живот, начиналась совсем другая я. Абсолютно другая! Нижняя половина купальника исчезла, и теперь на ее месте сверкала рыбья чешуя. Мои ноги превратились в длинный и блестящий, зеленый с фиолетовым отливом хвост, которым я изящно помахивала, скользя в воде. И это тоже было удивительно, поскольку особым изяществом я никогда не отличалась. А когда я взмахнула хвостом над поверхностью воды, от него полетели брызги, сверкнувшие в лунном свете всеми цветами радуги. Я могла мчаться сквозь воду, почти не прилагая к этому усилий, и опускаться всё глубже, направляя себя легчайшим движением хвоста.

Мне вдруг вспомнилось, как наш седьмой «в» водили в Океанариум. Мы гуляли по специальному туннелю, проделанному посреди огромного аквариума, в котором плавали всевозможные морские обитатели, и казалось, что мы и вправду идем по дну. А теперь я действительно была на морской глубине! Стоило только протянуть руку, и можно было дотронуться до водорослей, лениво колышущихся в воде, будто длинные широкие ленты. Можно было плавать наперегонки со стайками толстых серых рыбин, словно в танце вьющихся друг вокруг друга.

Я рассмеялась от удовольствия, и изо рта у меня вырвались серебристые пузырьки, тут же взлетевшие вверх.

Мне казалось, что я плавала всего-то минут пять, не больше, когда неожиданно заметила, что небо на востоке начинает розоветь. И тут меня охватил страх: а вдруг я не смогу превратиться обратно?!

Однако едва я выбралась из воды, как хвост мой тут же начал размягчаться. Качаясь на веревочной лестнице, я, затаив дыхание, наблюдала, как тают — одна за другой — блестящие чешуйки. И ощущение ног вместо хвоста было каким-то странным — примерно таким ощущаешь свой рот после того, как зубной врач сделает тебе заморозку, чтобы вырвать зуб или поставить пломбу.

Я энергично пошевелила пальцами, чтобы избавиться от неприятного покалывания в затекших ногах, а затем отправилась домой, твердо пообещав себе, что обязательно повторю этот опыт — причем весьма скоро.

Стоя возле меня, инструктор Боб говорил по мобильному телефону, но я не слышала ни слова. Внезапно кто-то схватил меня за плечо.

— Вот эта? — рявкнули у меня над самым ухом.

Боб кивнул. Я попыталась вырваться, но руки крепко сжимали мои плечи.

— Что вам надо? — пискнула я каким-то чужим голосом.

— А то не знаешь, — прорычал в ответ голос. — Ты же урод.

— Нет! — крикнула я. — Я не урод!

— Не притворяйся, пожалуйста, — произнес женский голос.

— Я не притворяюсь! — Я яростно отбивалась. — Я не урод!

— Эмили, ради бога, — сказал женский голос. — Я же знаю, что ты не спишь.

Мои глаза распахнулись. Надо мной склонилось мамино лицо; она трясла меня за плечо. Я рывком села.

— Что случилось?

Мама выпрямилась.

— Пока ничего, соня-засоня, но может случиться — ты опоздаешь в школу. Давай-ка пошевеливайся. — Мама отдернула занавеску, прикрывающую дверной проем. — И не забудь почистить зубы, — добавила она через плечо.

За завтраком я пыталась вспомнить, что же я такое кричала во сне. Всё было таким реальным — руки на моих плечах, голоса… А вдруг я произнесла что-нибудь вслух?! Спросить я боялась и потому ела молча.