Помоги проекту - поделись книгой:
«НАДО ВСЕ‑ТАКИ, ЧТОБЫ ЧУВСТВОВАЛАСЬ БОЛЬ…»
«Творчество Всеволода Иванова не только в прошлом и настоящем, оно и в будущем.
А современники не всегда могут рассмотреть будущее».
Книга Всеволода Иванова «Похождения факира» вышла первым изданием в середине 30‑х годов (в 1934 году).
Для того времени роман был неожиданным.
На фоне официальной парадной литературы, которой вменялось в обязанность прославление коллективизации и других проявлений сталинской политики пятилеток, странным диссонансом прозвучал шутливый и полупародийный стиль книги, в которой автор не только вспоминал о реальной обстановке своего детства и юности, прошедших в западносибирской провинции, но рассказывал и о своем постепенном духовном становлении.
Именно это духовное становление, по‑моему, не сможет не заинтересовать современного читателя хотя бы потому, что именно оно, при появлении романа, было всего недопустимее с точки зрения критиков, поспешивших объявить роман «формалистским» и мистическим,
Ведь в романе описаны опыты отыскивания автором своей «духовной Индии», чем определено и название романа, и его причудливый зачин.
Всеволод Иванов совмещает в себе и героя романа, и автора, героя создавшего.
В плане духовного становления автор и его герой — едины. Тогда как во всех других планах романа автор позволяет себе много и реальных, и гротесковых, а порой и фантасмагорических допусков в описании окружающей его среды.
В годы своей юности Всеволод Иванов всерьез занимался практикой и теорией индийской йоги.
В романе есть замечательные страницы, где описаны ночи, проведенные героем — Сиволотом — отшельником, отказавшимся от мирских утех, всех жизненных удовольствий.
На лесной полянке проводит Сиволот ночь за ночью, пока обитающие в лесу звери, привыкнув к его присутствию, не начинают запросто подходить к нему и общаться с ним.
Этот духовный опыт так описан, что в подлинности его сомнения невозможны.
В романе опыт обрывается из‑за возникшей любви к женщине, но любовь эта, кстати сказать, описана, иронически.
При всей серьезности своих нравственных опытов автор и их описывает всегда с усмешкой.
В центре романа (что было отражено и в заголовках частей) — образ цирка, к которому подходит и в который входит факир Сиволот.
Тема цирка и гротескность стиля роднят роман с тем смеховым или «карнавальным» направлением, о котором теперь так много пишут литературоведы.
Надо думать, что Всеволод Иванов сознательно ориентировался на таких писателей, близких к этому направлению, как Стерн и Сервантес. Вместе с тем он использовал и хорошо знакомые ему с детства произведения лубочной литературы. С ней связаны, например, анекдоты, рассказываемые Филиппинским, одним из спутников факира Сиволота, и необычные зачины‑заглавия, введенные в самый текст романа, становящийся от этого причудливо‑затейливым.
Отдельные части романа написаны стилистически неоднородно.
Для уяснения этого феномена надо прежде всего помнить исходную позицию автора.
А именно: «Если уж в такой стране, где были Чехов и, Достоевский, быть писателем, то надо быть очень хорошим, а для этого необходимо полностью развить себя».
Вот Всеволод Иванов и развивал. Никогда не останавливаясь на достигнутом.
Интересно отметить одну деталь, почему‑то на нее не обратил внимания ни один из исследователей (правда, до сих пор весьма немногочисленных) его творчества.
Редкая в творческой жизни Всеволода Иванова похвала критики приводила к необычному результату. Будучи похвален, он органически не мог продолжать в той манере, за которую получил одобрение. Не меньше чем подражательности и штампов боялся он окостенения формы.
Так, после блистательного успеха «Партизанских повестей» в следующем цикле рассказов «Седьмой берег» Всеволод Иванов резко меняет манеру письма.
Очевидно, он боялся повторить самого себя, как всегда боялся повторить классиков русской литературы, перед которыми преклонялся и произведения которых переписывал от руки, дабы глубже проникнуть в магию их вдохновения, уяснить себе процесс творческого мышления, Льва Николаевича Толстого или Антона Павловича Чехова.
Первая часть «Похождений факира» восхитила Горького, он написал автору широко известное, восторженное письмо: «Дорогой и замечательный Сиволот! «Похождения факира» прочитал жадно, точно ласкал любимую после долгой разлуки. Вот — не преувеличиваю! Какая прекрасная, глубокая искренность горит и звучит на каждой странице, и какая душевная бодрость, ясность. Именно так и должен наш писатель беседовать с читателем, и вот именно такие беседы о воспитательном значении трудной жизни, такое умение рассказать о ней, усмехаясь победительно, — нужно и высоко ценно для людей нашей страны.
Обнимаю и крепко жму руку, милый мой товарищ.
А. Пешков.
P. S. Кое‑где слова надо переставить и есть неясные фразы.
А. П.»
Всеволод Иванов искренне любил и чтил Горького. Был благодарен ему — ведь Алексей Максимович стал фактически его крестным отцом в литературе.
Но, по‑видимому, эта горячая похвала «Похождений факира» не только обрадовала Всеволода Иванова, но и насторожила его.
К тому времени он уже уяснил себе, что Алексей Максимович, возможно, подсознательно, всегда восхищен тем произведением, которое он может сопоставить или с самим собой, или с излюбленными своими писателями.
Да ведь и на самом деле первая часть «Похождений факира» до какой‑то степени сопоставима с установившейся традицией, такой, как в высшем своем проявлении она представлена повестями Льва Николаевича Толстого «Детство», «Отрочество» и самого Горького: «Детство», «В людях».
А Всеволод Иванов предъявляет к себе требование не только вобрать в себя опыт глубоко им чтимых своих предшественников в литературе, но, отталкиваясь от него, идти вперед, экспериментировать, дать читателю новое видение мира, никем до него еще не увиденного с тех позиций, которых требует время, не стоящее на месте, непрестанно. движущееся.
Ведь даже свои официальные автобиографии Всеволод Иванов писал до какого‑то времени (а точнее, до 37‑го года) по‑разному, пока работник по кадрам СП СССР категорически не попросила его выбрать из них какую‑нибудь одну и впредь ее неукоснительно придерживаться, оставив копию ей.
На вопрос этой женщины (фамилия ее была Кашинцева, а имя я позабыла): «Почему вы, Всеволод Вячеславович, пишете по‑разному ваши автобиографии?» — Всеволод Иванов ответил: «Я ведь писатель, — мне скучно повторять одно и то же, поэтому я и вношу стилистическое разнообразие в описание своей биографии».
В дневнике Всеволода Иванова есть запись: «Все мои автобиографии — лишь внешние факты моей жизни <…>. В жизни так трудно разобраться, да еще в своей <…>, да и так ли интересно, какую одежду я носил в 1917 году, имел ли недвижимую собственность, добродетельных родственников <…>. Впрочем, еще труднее написать автобиографию автотворчества».
Больше всего Всеволод Иванов боялся, что у него получится банальность, — «как у всех».
Посчитав, что именно так вышло с романом «Северсталь», он сжег его.
Бытовые уточнения Всеволод Иванов допускал лишь для того, чтобы заставить читателя поверить, что «так оно и было».
Вообще же, исходя из эмоциональных впечатлений, он претворял жизнь в фокусе своего фантастического видения.
Он — «антисвидетель», я заимствую здесь определение Феллини, которого считаю лучшим мастером современного кино.
Феллини пишет, что он «антисвидетель», ибо реальна для него лишь фантазия, то есть то, что пропущено через его индивидуальное восприятие. Он утверждает: «Человеческий глаз видит реальность со всем присущим человеку зарядом эмоций, идей, предрассудков, культуры… Чем больше ты стремишься подражать действительности, тем скорее скатишься к подделке». Неподдельна же для Феллини только творческая фантазия, и для него «каждое произведение искусства живет в том измерении, в каком оно задумано и в каком передано автором».
А у Всеволода Иванова есть запись:
«Величественное — наивно. Великое искусство — тоже наивно. Полезно, конечно, когда великий художник много знает и многому научен, но, пожалуй, еще лучше, когда он знает меньше, а больше чувствует: знания в его области придут к нему тогда из его опыта».
Всеволод Иванов непрерывно работал над стилем своих произведений. Стиль же был для него неотделим от содержания. Поэтому новое содержание всегда требовало, по его убеждению, нового стиля.
Тут и начинается парадоксальность.
Похвала чтимого и как человека и как писателя Алексея Максимовича оборачивается для Всеволода Иванова сомнением в правильности избранного им для «Похождений факира» стиля повествования.
Молодости, к счастью, свойственно рисковать.
Вторую и третью части «Похождений факира» Всеволод Иванов пишет совсем в иной манере, чем первую часть.
Дело не только в том, что он всё дальше уходит от автобиографичности. Впрочем, она не столь уж документальна и в первой части.
Всеволод Иванов записывает: «Мы, конечно, преувеличиваем тупость наших читателей, когда утверждаем, что в литературе нужно постоянно следовать литературным традициям Толстого и Чехова, не отступая от них ни на шаг. Читатель значительно умнее наших предположений. Если бы литературная критика разъясняла по‑настоящему сложнейшие литературные произведения, новая форма появилась бы быстрее».
Утверждение критики: «Наступило то время, когда писателю следует объяснить поведение своих героев одновременно и образно, и словесно — представляется мне сомнительным», — пишет Всеволод Иванов.
Читатель вправе спросить: а зачем она нужна, эта новая форма?
По мнению Всеволода Иванова, она не просто нужна, а — необходима.
Жизнь меняется, усложняется. Техника достигает невообразимого прежним человеком изощрения — как же может при таких условиях оставаться незыблемым искусство, литература.
Для каждой эпохи существует свой способ выражения. Каждая эпоха создает свой органичный стиль и язык, поэтому повторение стиля классиков всегда казалось Всеволоду Иванову противоестественным.
Однако, по его мнению, это никак не влияет на философское и общечеловеческое значение классики, ведь учитывая, что писалась она в свое, отличающееся от нашего время, читатель не может не воспринимать её по‑современному. Иными словами, истинное произведение искусства остается всегда современным, более того, и то время, когда оно создавалось, писатель, иногда сам этого не подозревая, предвосхищал будущее.
Теперь, в 1988 году, когда наш читатель зачитывается Платоновым, знакомится с произведениями «обэриутов», а в мировом масштабе театр абсурда стал уже прошлым, давно переваренным восприятием зрителя, приведенные выше призывы Всеволода Иванова к новой литературной форме полностью оправдались.
Литература не фотография, да ведь и в фотографии многое, если не все, зависит от выбранного фотографом ракурса. Один и тот же предмет или человека можно снять так, что предмет произведёт впечатление одушевленного, а человек, наоборот, неодушевленного.
Только‑только критика привыкнет к одному писательскому облику Всеволода Иванова, а он уже переменил и ритм, и манеру письма, и стиль.
Его судят, не угнавшись за ним, по критериям, применимым к предшествующему периоду его творчества, а он уже другой.
К сожалению, похожий процесс происходил и во взаимоотношениях между Максимом Горьким и Всеволодом Ивановым.
Ведь даже следуя установившейся традиции жанра в первой части романа, Всеволод Иванов не может удержаться от гротеска, что уже само по себе является несомненным отступлением от традиционности. И это вопреки его утверждению, что он все время находится в поисках простоты стиля.
Во второй и третьей частях «Похождений» факир Сиволот только носит имя автора, но к его биографии имеет самое минимальное отношение, он — явление собирательное, а прототипом его скорее всего можно посчитать Рыцаря Печального Образа.
Предвидя, что вторая и третья части «Похождений факира» Горькому понравиться никак не могут, — Всеволод Иванов пишет ему (16 октября 1935 года): «Вам не понравятся, видимо, вторая и третья части «Факира». Или, может быть, Вы прочли только вторую часть. Тогда посылаю Вам и третью, которая Вам так же, как и вторая, не понравится Тут уж, конечно, вина автора… Буду надеяться, что Вам понравятся четвертая и пятая части. Там я покидаю разговор от первого лица и начинаю писать об В. Иванове, лице несомненно собирательном, в третьем лице, — и писать по‑иному…»
Предвидение Всеволода Иванова оказалось оправданным: Горький ответил ему: «Третью часть «Факира» прочитал, не могу сказать — понравилось, ибо все время раздражало многословие, охлаждали длинноты. Но очень хороши страницы, где Вы пишете отца, и если б Вы отнеслись к этой фигуре более внимательно — наша литература получила бы своего Тиля, Тартарена, Коля Брюньона. Именно так, я знаю, что не преувеличиваю. В книге вообще много ценного, забавного, я буду читать ее второй раз и, если хотите, отмечу то, что мне кажется лишним».
И дальше, при личном обсуждении, Горький заострил свою критику. Об этом есть свидетельство всемирно известного критика и литературоведа Виктора Борисовича Шкловского: «Горький спорил с книгой «Похождения факира».
Поверьте мне на слово, Горький говорил:
— Конечно, это мне не нравится, но это лучше Гоголя.
А Всеволод ему отвечал:
— Алексей Максимович, ведь вы Гоголя не любите». («Всеволод Иванов — писатель и человек». М, «Советский писатель», 1970, с. 73).
В этом же очерке Шкловский пишет: «Большого писателя хотели вернуть назад, остановить его. Но, — не помню кто сказал, — большой писатель уносит на себе ворота, за которыми его хотят запереть».
Вероятно, именно эта боязнь «быть запертым» и заставляла его каждый раз писать по‑иному, что и стало, возможно, причиной его творческих бед.
Если бы, непрестанно ища и экспериментируя, он хотя бы не сомневался в том, что путь его правилен! Но этого как раз и не было Он всегда искал и всегда сомневался, создавал множество вариантов и хотя в конце своего творческого пути и писал, что «был счастлив сомнением», однако лично я, наблюдавшая его каждый день, имею право утверждать, что счастья от достигнутого — найденного — было куда меньше, чем терзаний от собственных сомнений и неприятия критикой.
Всеволод Иванов стоически переносил отказы печатать его произведения, но приспосабливаться к чуждым ему требованиям он никак не мог. Поэтому роман «Похождения факира» и остался незаконченным.
Непомерность предъявляемых им к себе требований объясняется еще и тем, что, считая себя самоучкой, он не переставал, будучи уже энциклопедически образованным человеком, учиться Учился всю жизнь — буквально до последнего дня Он собирал книги по всем отраслям знаний и непременно ежедневно отводил несколько часов на чтение.
А ведь даже и тогда, в конце 21‑го года, когда Всеволод Иванов приехал из Сибири в Петроград и Горький ввел его в содружество «Серапионовы братья», он был настолько начитан, что Михаил Михайлович Зощенко после первых же встреч спросил его: «Не валяй дурака, Всеволод, скажи прямо: какой университет ты окончил?»
Неустанное чтение принесло к тому, что Всеволод Иванов действительно обладал глубокими и всесторонними знаниями, как бы закончив не один, в многие факультеты самого элитарного из университетов.
Фактически же он закончил только 4 класса церковно‑приходской школы.
Именно поэтому сам он, человек необычайно скромный, написал о себе «Я — писатель‑самоучка, из тех, которых теперь немного. За каждым из современных писателей — огромные залы университетов, лабораторий, многоученые профессора и предания Мы учились в гуще жизни — бестолковой, несистематизированной и в сущности мало знающей. Вот почему все мои работы при их появлении — может быть, кроме тех, которые были менее оригинальными, — критика находила «недоработанными». Идолы Индии, многорукие, многоликие, разумеется, среднелобому интеллигенту могут показаться вздором и недоработанностью. Без зазрения совести — и по‑своему правый — он отрубит им лишние руки и ноги, оставив по одной паре, согласно законам логики и разума Впрочем, я сам часто рубил себе эти руки и ноги, находя, что на двух ногах мне идти легче».
Но «легче» не получалось.
Требования Всеволода Иванова к себе во всем были чрезмерны. Он не прощал себе ни малейшей фальши. Рубил «лишние руки и ноги» не только тогда, когда это касалось его неуемной фантазии, но и тогда, когда он расставался на новом этапе с какими‑то, пусть тяжко им выстраданными и, казалось ему, найденными формами творчества, одному ему свойственными.
Роман «Похождения факира» написан сложно. Всеволод Иванов использует в нем приемы как традиционного автобиографического, так и старого европейского плутовского приключенческого романа. Но нельзя не заметить и гротесковой пародийности, пронизывающей все произведение.
Упомянутый выше Виктор Шкловский написал: «Всеволод Иванов был человеком огромного художественного темперамента, соединенного со спокойствием Будды: самоуглубленный — и свободный, сотворенный природой так, как она спокойно и уверенно творит кристаллы.
Он был вне жизненных мелочей, и всегда был верен духу революции, сам дух революции жил в нем».
Всеволод Иванов не переставал размышлять о том, правильно ли Горький относится к его творчеству. Он записывает:
«Горький всегда ждал от меня того «реализма», которым сам был наполнен до последнего волоска. Но мой «реализм» был совсем другой, и это его не то чтобы злило — а приводило в недоумение, и он всячески направлял меня в русло своего реализма».
Эта запись сделана после смерти Горького, 29 марта 1943 года.
Тогда Всеволод Иванов уже давно и твердо осознал, что он должен во что бы то ни стало идти в литературе только своей собственной дорогой.
Всеволод Иванов всегда ставил перед собой задачу быть понятным любому читателю, но его никогда не покидали сомнения, как сделать свое творчество общедоступным, не отказавшись от оригинальных, лишь ему свойственных жанрово‑стилевых решений и формальных находок
Во всех своих публичных выступлениях Всеволод Иванов защищает право писателя на индивидуальный поиск. Без такого поиска, по его мнению, писатель вообще не может состояться.
В 33‑м году проходила дискуссия о формализме. К этому времени Всеволод Иванов уже был обвинен критикой во всех смертных грехах, коими считались тогда бергсонианство, фрейдизм, мистицизм и прочие «измы».
На этой дискуссии Всеволод Иванов призывает писателей не бояться поиска. Он уверяет, что такие великие художники, как А. Пушкин, Л. Толстой, Ф. Достоевский, М. Горький, всегда стремились к простоте, но каждый из них завоевывал эту простоту по‑своему — своим, только ему присущим опытом, «усложняя её от века к веку, от эпохи к эпохе».
Поделиться книгой: