Первая должность

— Ты огарки в начальство кидаешь?

— А что?

А то, что вот из прокуратуры пришли. — Арсентьев подмигнул Нине. — Вот обожди, сейчас она пойдёт вниз, сообщит куда следует, и отрубят у тебя лет десять. Будешь тогда аккуратней…

— Я извиняюсь, конечно, — сказал Митя, поняв, что его приятель шутит. — Бывает, забудешься за работой. Вот в прошлом году, ещё на том вон доме, работал у нас монтажник— высотник дядя Ефим. Так он говорил: «Когда на высоте работаю, с меня всё осыпается, как с гнилого дерева». И хотите верьте, хотите нет: кепка у него ниткой привязана, карандаш привязан, носовой платок привязан, спички и папиросы привязаны. Весь, как ёлка в игрушках. Вот вы ругаетесь — огарок упал. А у человека на высоте, если вы хотите знать, переключается внимание. Он следит только за работой и за собой. Если на каждую деталь отвлекаться, можно загреметь на низ. А чтобы ничего не падало, надо сетками пролёты перегораживать. Об этом руководство должно думать.

— Вы сейчас на низ? — спросил Нину Арсентьев.

— Не знаю ещё…

— Будете на третьем участке, скажите про сетки.

— Хорошо.

— Или прямо главному инженеру.

— Хорошо, Пётр Петрович.

— Меня Андреем зовут. Это я так… А вас как спросить, если придётся?

— Нина Васильевна.

— Будем знать. А я думал, вы к нам на экскурсию. Но когда вы сюда пришли, сразу понял, что нет. По нашим-то панелям редко кто ходит… Так не забудьте про сетки… — напомнил он ещё раз, опустил лёгким движением головы щиток и принялся за работу.

«Что же мне теперь делать? — подумала Нина. — Можешь не можешь, инженер Кравцова, а надо идти… Обо мне даже и приказ, наверное, не успели написать». Она посмотрела вниз, страшно завидуя ходящим по земле людям, и, собрав всюсвою волю, попыталась оторваться от колонны. Но сразу же у неё закружилась голова, защекотало в пятках, и она поняла, что не сможет сделать ни шагу

А вокруг обычным, спокойным порядком шла работа; глубоко внизу сигналили машины, гремела арматура, раздавалась барабанная дробь пневматических ломов, и метрах в десяти от Нины, в стеклянной комнатке подъёмного крана, молоденькая синеглазая девушка двигала рычаги, и тень огромной сквозной стрелы, как тень самолёта, мелькала по колоннам.

— Вы ещё здесь? — спросил Арсентьев, поднимая щиток.

— Она, если ты хочешь знать, боится! — крикнул сверху Митя и засмеялся. — Извиняюсь, конечно…

— И ничего в этом нет смешного, — с отчаянием проговорила Нина.

— Я и сам знаю, что ничего смешного. Тут надо одно: считать, что ты на низу, — и тогда всё в порядке. Вот один американец проложил между небоскрёбами доску, сказал, что пройдёт по ней на спор с завязанными глазами. «Не вижу, говорит, разницы. Если у меня завязаны глаза, мне всё равно, где доска, — на земле лежит или висит на высоте двухсот метров». Ну, завязали глаза и пошёл. И, конечно, загремел оттуда…

— Высказался? — сердито спросил Арсентьев.

— А что?

Арсентьев растерянно посмотрел на Нину, подумал и проговорил:

— Долго вы так думаете простоять?

— Не знаю.

— Вот ещё новое дело. На руках, что ли, вас донести до лестницы?

— Нет, нет. Не надо!.. Придумайте что-нибудь, пожалуйста.

— Я понёс бы, да дело серьёзное. Не могу брать на себя такую ответственность. Ты вот байки только рассказываешь, — обратился он к Мите, — людей пугаешь. А ты посоветуй что— нибудь.

Они долго молча смотрели друг на друга.

— Ребята, я сейчас упаду, — сказала Нина, пытаясь закрыть дрожащие веки.

— Если бы настлано было, она прошла бы, — наконец проговорил Митя.

— Высказался? — снова оборвал его Арсентьев, но вдруг встрепенулся, встал и закричал синеглазой девушке, сидящей в рубке крана: — Маруся! Попроси сигналиста срочно подать в мой пролёт две плиты пятый номер! Спущусь — прорабу объясню.

Нина увидела, что девушка кивнула, поговорила по телефону, двинула рычаги, в небе проплыла огромная стрела, и вскоре прямоугольная железобетонная плита закачалась над головой Арсентьева.

— Майне, ещё майне! — кричал он, поднимая руку.

Плита осторожно легла на ригеля, и Нина вдруг очутилась на широком бетонном полу, на котором навеки застыли следы чьей-то большой подошвы. Минут через пять такая же плита была уложена во второй пролёт, и, стараясь не смотреть на Арсентьева, Нина побежала вниз по прозрачной лестнице.

«Сейчас же обязательно ещё поговорю с главным инженером, — думала она, — и, пока не поздно, откажусь от этой работы».

Но внизу, на твёрдой, надёжной земле, люди занимались делом, никто нe обращал на неё внимания, а в прохладном коридоре уже висел приказ, в котором говорилось, что инженер Кравцова Нина Васильевна зачислена исполняющей обязанности инженера по технике безопасности с месячным испытательным с роком.

* * *

Почти весь следующий день Нина потратила на ознакомление с проектом организации работ, с длинной пояснительной запиской и с десятками огромных чертежей, которые было легко разворачивать и трудно складывать. Главный инженер, прекратив приём посетителей, долго рассказывал ей об опасности открытых проёмов, «пьяных» лесов и неисправных такелажных приспособлений; и Нине поначалу показалось несколько преувеличенным значение, которое он придавал её работе. Но к концу разговора, когда главный инженер пожал её руку и заметил: «Надеюсь, на вашей совести не будет ни одного калеки», — Нина вдруг поняла, что её заботам поручаются жизни сотен людей, и даже испугалась, поняв это.

А ещё через день она получила в канцелярии казённый блокнот и карандаш и начала свой первый обход участков.

На втором этаже, в том самом помещений, где будет зал для банкетов, она увидела сбитые на скорую руку леса. Судя по тому, что рядом возился с проводами Арсентьев, леса предназначались для сварщиков. С устройством лесов и подмостей Нина хорошо познакомилась ещё на практике и теперь сразу же заметила непорядок. Возле лесов стояли начальник третьего участка Иван Павлович и плотник, только что заколотивший последний гвоздь в это шаткое деревянное сооружение. «Подходить или не подходить? — подумала Нина, боясь, что насмешливый Арсентьев не удержится, чтобы не намекнуть о позавчерашнем случае на шестнадцатом этаже. — В конце концов не сегодня, так завтра мне придётся встретиться с ним. Надо подойти», — решила она и, остановившись, спросила Ивана Павловича строго:

— Что это такое?

— Вспомогательное сооружение под названием «леса», Нина Васильевна, — снисходительно объяснил начальник участка. — Вот стойки, вот раскосы…

— Это жёрдочки, а не раскосы, — сказала Нина, стараясь не встречаться взглядом с Арсентьевым.

— Какие же жёрдочки! — похлопывая но самому толстому горбылю, так же снисходительно возразил Иван Павлович. — Сечение согласно проекта.

— Вот жёрдочка. И вот… — всё больше и больше раздражаясь от снисходительного тона, сказала Нина и отметила крестами негодные раскосы. — Прошу заменить.

— Да что вы, Нина Васильевна, вы ещё не в курсе дела!

— И стойки не вертикальные. Совсем «пьяные» леса.

— Где же вы увидели не вертикальные стойки?

— А вот — посмотрите отсюда.

— Это отсюда. А если взглянуть с другой стороны, то очень даже вертикальные.

Арсентьев и плотник, собравшиеся было уходить, со строгими лицами ожидали, чем кончится разговор начальства.

— Как хотите, — сказала Нина. — Если кто-нибудь полезет на эти леса, запишу нарушение.

— Нет, зачем же писать? — быстро проговорил Иван Павлович, сразу сделавшись серьёзным. — Поправим, всё исправим. Что же это ты, Вася, жёрдочек наколотил?

— Какой материал дали, из того и сбивал, — хмуро объяснил плотник.

— Надо требовать материал согласно проекта. Что это у тебя за стойки? Разве это стойки? Чтобы через час всё было исправлено!

Плотник начал отбивать раскосы, а Арсентьев спросил тоскливо:

— А мне что этот час делать?

Нина ушла. Проводив её глазами, Иван Павлович подошёл к плотнику и тихо сказал ему:

— Погоди.

Плотник посмотрел на него из-за плеча с недоумением.

— Забей обратно. На всякое чиханье не наздравствуешься. Арсентьев, лезь наверх. Через полчаса Нину по радио вызвали во второй этаж. Возле злополучных лесов стояли главный инженер и Арсентьев.

— Вы были здесь? — спросил главный инженер Нину.

— Была.

— Смотрите, — он легко сломал ногой тоненький раскос. — На такие вещи надо обращать внимание.

— Что же это вы, товарищ Арсентьев? — растерянно спросила Нина. Она всегда терялась, когда видела, что её обманывают.

— Это он вас должен спрашивать: «Что же это вы?» — сказал главный инженер. — Надо быть внимательней. От вашей внимательности зависит его жизнь. Понимаете?

— Понимаю, — тихо ответила Нина.

— Разрешите объяснить, товарищ главный инженер, — начал Арсентьев, но Нина не дала ему договорить.

— Главному инженеру не надо ничего объяснять, — проговорила она сердито. — Всё и так достаточно ясно. Пойдите к начальнику участка и предупредите, что через час я приду проверять леса.

* * *

С трудной должностью Нина освоилась быстро. Правда, она считала своё положение временным и ничего не меняла на письменном столе, принадлежавшем больному инженеру, не трогала даже его «шестидневки», исписанной давнишними заметками, и только возле чернильницы поставила стаканчик с цветами. Однако ожидание перемены должности не мешало ей трудиться, как говорили про неё, «на полную железку».

Кабинет, в котором работал прежний инженер, представлял собой маленькую, в одно окно, комнату. Окно выходило на стройку и, высунувшись из него, можно было видеть весь каркас до самого верха. Но Нина почти не сидела за столом, и начальники, даже не пытаясь звонить ей по телефону, сразу заказывали диспетчеру, чтобы её вызывали по репродуктору. В кабинете Нина не засиживалась, потому что никому не соглашалась доверить проверку исполнения своих распоряжений, и ещё потому, что её раздражал Ахапкин — техник отдела снабжения, каждый день заводивший разговор об облицовочных плитках № 92, до сих пор не присланных харьковским заводом. Недели через две она прочно вошла в должность и, проходя по лестницам стройки, машинально загибала торчащие в проходах концы проволоки.

Однако к концу второй недели Нина чувствовала себя на стройке такой же одинокой, как и в первый день, — друзей у неё не появилось. Начальники участков относились к ней как к временному неудобству, которое кончится так же, как кончается дождь или ветер, посмеивались над тем, как она ходит по ригелям, и снисходительно поругивали её на оперативках. А рабочие, понимая это, откровенно не подчинялись Нине и за глаза называли её не по имени-отчеству, а просто: «техника безопасности». Несмотря на это, Нина добилась того, что все проёмы были ограждены перилами, а люки и отверстия перекрыты сетками или временным настилом.

Впрочем, количество мелких травм не уменьшалось. Несколько раз Нина ездила в рабочее общежитие, пытаясь собрать молодёжь на беседу по правилам техники безопасности, но, несмотря на нажим комсомольской организации, почти никто на такие беседы не приходил. Нина возмущалась, обвиняла ребят в недисциплинированности, просила воспитателя рабочего общежития Ксению Ивановну принять меры. Ксения Ивановна только грустно улыбалась, качала головой и говорила, что Нина не видала ещё здесь настоящей недисциплинированности, за которую действительно приходится взыскивать, — иногда даже писать письма от имени бытового совета на родину молодых строителей, их отцам и матерям: этого ребята не любят больше всего. В конце разговора Ксения Ивановна советовала устроить вечер танцев и, когда ребята соберутся, провести беседу

Нина сердилась и доказывала, что техникой безопасности должны заниматься без всяких приманок, и уезжала домой. Ничего не добившись от Ксении Ивановны, Нина решила развесить на строительстве плакаты с короткими выдержками из инструкций. По этому поводу она завела разговор с Ахапкиным: объяснила ему, что плакатов явно недостаточно, да и те, которые есть, неряшливо сделаны. Плакаты должны быть прочными, из жести, буквы должны быть написаны масляной краской, текст нужен броский, запоминающийся. «Может быть, даже в стихах», — неуверенно добавила она.

— Сколько вам надо таких плакатов? — спросил Ахапкин.

— Самое малое — триста пятьдесят штук.

— Сколько?!

— Триста пятьдесят.

— Вы что, смеётесь?.. Вы знаете, сколько будут стоить ваши плакаты? — Он вырвал из блокнота листок бумаги и, быстро бормоча: «жести — сто листов, олифы… краски тёртой… рабсила… транспорт… накладные расходы…», составил калькуляцию и сказал: — Тринадцать рублей будет стоить один плакат.

— А сколько стоит человек? — спросила Нина.

— Какой человек?

— Сколько стоит человек в нашем государстве?

— Я не знаю, сколько стоит человек, а триста пятьдесят по тринадцать — это около пяти тысяч рублей! Никто вам не разрешит тратить на всякую чепуху такие деньги.

Нина взяла калькуляцию и пошла к главному инженеру. С Романом Гавриловичем договориться удалось. Он не разрешил только составлять стихотворные тексты. И через несколько дней девушка с медными серёжками, по имени Нюра, развешивала красивые плакаты, но не на заборе, а на указанных Ниной рабочих местах. Надписи, над которыми две ночи сидела Нина, обложившись инструкциями, получились короткие и лаконичные: «Неисправный инструмент коварен и опасен», «Не смотри на огонь электросварки»…

Однако скупая рука отдела снабжения дала себя всё-таки знать: вместо трёхсот пятидесяти плакатов изготовили всего пятьдесят, и на каждом из них, в нижнем углу, видимо по специальному указанию Ахапкина, маленькими буквами было написано: «Цена 13 рублей».

На следующее утро после того, как развесили плакаты, Нина отправилась обходить участки. Её уже не пугала высота, но ходить по ригелям она опасалась. На седьмом этаже она заметила рыжую голову Мити. В этот день он производил газосварочные работы.

— Когда кончите, не оставляйте остатки карбида в генераторе, — предупредила Нина.

— Я никогда не оставляю, Нина Васильевна. — Митя обернулся к ней.

— Ой! А почему вы работаете без очков, Яковлев?

— Сломались, — ответил Митя и улыбнулся. — Лежали утром в кармане, а я забылся, сунул туда же плоскогубцы — стекло и кокнулось… Вот, пожалуйста.

Он достал из кармана очки-консервы. Одно стекло было немного надтреснуто.

— Вполне можно работать, — осмотрев их, сказала Нина.

— А вдруг стекло в глаз попадёт, — возразил Митя. — Ведь сами знаете: неисправный инструмент — он коварный и опасный.

Нина вспыхнула. До каких же это пор, в конце концов, все её предложения будут считать чепухой, а замечания поднимать на смех?!

— Если вы боитесь за свои глаза, так должны давно бы сбегать на склад и сменить очки, — сказала она, стараясь казаться спокойной. — Без очков запрещаю работать. — Куда же мне с седьмого этажа ходить да обратно на седьмой!..А план? А выработка?

— Доложите прорабу, что я вас сняла с работы. — Мина достала записную книжку и стала записывать нарушение.

— Зачеркните, Нина Васильевна…

— Нет, не зачеркну. У вас уже два нарушения. Если так будет продолжаться дальше, я… я напишу вашим родителям, как вы ведёте себя на стройке.

— А я вам адреса не дам.