Две коровы и фургон дури

Иногда мистер Эванс заходил ко мне в трейлер с двумя бутылками пива, и мы садились на ступеньки и неторопливо выпивали их, а он тем временем рассказывал мне истории о старых временах. Ферма-то принадлежала его семье уже два поколения. Его дед когда-то взял землю в аренду у Бафф-Орпингтонов, а отец выкупил ее, когда семья аристократов разорилась и начала избавляться от своих земельных угодий. Мистер Эванс помнил день, когда они стали землевладельцами.

— Отец сколотил козлы и поставил на них стол на улице, вон там, — он махнул скрюченным пальцем в центр двора. — Мы зарезали свинью, купили бочку сидра, мама испекла свежий хлеб, а соседи собрались со всей округи! Люди пришли издалека, чтобы поздравить нас. Мой отец никогда много не говорил, но в тот день его было просто не унять. Он такие планы строил! У меня тоже было полно планов, да только война распорядилась иначе…

Мистер Эванс не любил, когда его спрашивали о чем-то личном. Я это сразу понял. Поэтому я ждал, когда ему самому придет охота вспомнить былое, но уж если не придет — тогда все, ничего не поделаешь! Так что вопросов я не задавал, а когда он стал рассказывать, как после войны обменял своих лошадей на трактор, я просто покивал и пробормотал, что типа иногда мне самому хочется вернуться в те времена, когда жизнь была проще и неспешней.

— Но гораздо тяжелее, — заметил мистер Эванс.

С полчаса мы с ним поболтали, а потом он сказал, что пойдет смотреть новости. Я отсалютовал ему бутылкой пива и сказал:

— Спасибо за компанию.

— Пожалуйста, — сказал он. — Я только хотел сказать… — Тут он замолчал.

— Что?

Он покачал головой:

— Да ладно, ничего.

Он встал, опершись рукой о ступени, и пошаркал через двор к себе в дом. Поднял руку на прощание и исчез за дверью. А я остался сидеть на ступенях.

Я наблюдал за пустельгой, кружащей над нашим двором, когда появился Спайк. Птица явно нацелилась на мышь или полевку, потому что зависла в воздухе почти не двигаясь, регулируя высоту парения лишь легким подергиванием хвоста и крыльев, опустив вниз клюв, — неподвижно застывшая пуля, смертельно опасное чудо природы. Я уже говорил, по-моему, что Спайк — парень жилистый и крепкий, но в тот вечер, когда он прыжками мчался ко мне через двор, он вообще показался мне слепленным из одних перевитых жил — тугих, напряженных, натруженных за день. Правда, на лице его сохранялось давешнее глупо-счастливое выражение, оно даже стало еще глупее, чем раньше. Он шлепнулся рядом на ступеньки, хлопнул меня по плечу и возбужденно спросил:

— Ну и как насчет…

— Насчет чего?

Спайк мигом поднялся, залез ко мне в холодильник и достал бутылку пива.

— Ну и денек сегодня выдался!

— Да?

— О да! — Он свернул папиросу. — Черт-те что за денек!

— А что такое?

Спайк закурил и выдохнул дым в небо.

— Хочу тебе кое-что показать.

— Да?

— Точно.

— А я должен кое-что сказать тебе, Спайк.

— Валяй.

— Мама просила тебя предупредить, чтобы ты не делал того, что задумал.

— Чего-чего?

— Ты слышал. Она последние дни все время чувствует запах гари…

— Ага, и видит летающих кошек! — Спайк расхохотался и стукнул себя рукой по коленке.

— Поверь мне, Спайк, это неспроста.

— О да, конечно верю! Но знаешь, что говорят о твоей мамаше в нашем пабе?

— Догадываюсь.

— Так вот, приятель, это тебе давно пора вырасти из всей этой дурацкой магии. Пора глотнуть настоящей жизни, парень! — Он постучал бутылкой по ступеньке и отпил пива. — Вот чего тебе не хватает, парень. Настоящей жизни!

— И что это значит?

— Я тебе покажу. Пошли.

— Куда?

— Ко мне.

— А зачем?

— А это секрет.

Знаю я эти секреты Спайка, но в тот вечер я не смог быстро придумать отмазку, поэтому спустя пять минут я уже догонял на своей «хонде» его фургон по улочкам Гринхэма.

Спайк жил в маленьком, продуваемом сквозняками бунгало: гостиная, спальня, кухня, туалет, а сбоку был пристроен гараж. Осенью дом дрожал от ветра, летом нагревался до температуры кипения, а в дождь отсыревал так, что со стен капала вода. В сентябре, к примеру, на кухне у него воняло плесенью так, что меня тянуло блевать. Прибавьте к этому завывания ветра и тоскливый стук дождя по крыше, и вы поймете, что это было за местечко. Поэтому я обрадовался, когда Спайк сказал: «Пошли в гараж, покажу тебе кое-чего», — по крайней мере, не надо будет пить с ним чай. У него не заварка, а веник, скажу вам по секрету, а чашки он никогда не моет.

— Оʼкей. — Я последовал за ним, как человек в той песенке, что звучит у меня в голове, когда я выпью или когда решу, что умею играть на гитаре. Пару раз я действительно думал, что сумею ее сыграть, но больше не пробовал. Вообще-то я даже не представляю, с какой стороны подойти к гитаре. Я вспомнил гармошку, которую мне в детстве подарили на Рождество, и как я своей игрой снес крышу нашей бедной Золушке. Задумавшись, я с размаха наткнулся на Спайка — он остановился перед дверью гаража и теперь стучал пальцем себе по носу.

— Ты чего? — спросил я.

— А вот чего! — Он распахнул дверь, и я вошел внутрь. Я вошел, бросил один взгляд по сторонам, и кровь застыла у меня в жилах.

— Ни хрена себе, Спайк! Ты что, рехнулся?

— Я тебя предупреждал, дружок, верно?

— Ох, ни хрена ж себе…

Спайк довольно засмеялся.

— Что… о чем ты меня предупреждал?

— Что однажды мне тоже попрет.

— Ты, придурок гребаный, что ты наделал?

Пучки сохнущих растений свисали со стропил.

— Спайк!

Сотни пучков.

— Неужели ты…

Черт знает, сколько их там было. Точно несколько сотен, а может, и вся тысяча.

— Что я?

Нет, не тысяча, больше. Две? Три? Я не знал. Не хотел знать. Я хотел закрыть глаза, а потом открыть их и увидеть пустой гараж. Я сказал:

— Спайк, не могу поверить, что ты сделал то, о чем я думаю.

— А о чем ты думаешь, умник?

— Неужели ты спер весь урожай тех жутких типов?

Спайк смотрел на меня, и его тупая башка кивала и кивала, как будто у нее была своя жизнь, как будто ей было плевать, торчит ли она на хозяйской шее или гуляет по горам Непала. Землетрясения, наводнения, да пусть хоть яки откроют рты и вознесут хвалу собственному богу — голова Спайка все так же кивала бы, не останавливаясь.

— Ага, — сказал этот недоумок, — весь до последнего листика.

— Боже мой, мама… — я подождал, пока звук этого слова не растаял в воздухе, — как мама была права! Она во всем была права, парень, и теперь ты влип! Причем по-крупному…

Глава 6

Глупость человеческая — это слезы, слезы тех, кто остается с разбитым сердцем или башкой на чужой карусели, когда умные уже успели соскочить. Проблема дурака в том, что он разговаривает на языке, которого и сам не понимает. Я стоял в дверях гаража и смотрел на дурь, но язык отказывался шевелиться. Целую вечность я ничего не мог вымолвить. Да и что я мог сказать, а? И зачем? Слова рождаются у нас в голове, отламываются по кусочку, падают на землю. И что от них остается? Осколки. Обломки, которые поглощает земля, а много веков спустя вновь выкапывают на свет археологи, отчищают, отмывают, изучают, классифицируют и ставят под стекло. А потом на них пялятся скучающие подростки. Или мечтатели. Мне столько надо было высказать Спайку, но слова столпились у меня в голове и толкались локтями, желая пролезть вперед, а я их не пускал. Как будто знал, что произойдет потом, как будто мог подсмотреть будущее, увидеть веревки и острую, холодную сталь, почувствовать ужас и боль, услышать вопли, разорвавшие тишину леса. Но все, что я мог в тот момент, — тупо пялиться на пучки конопли, вдыхать их запах и думать о расплате.

Да, расплата. Я думал о расплате. Я чувствовал, что она не за горами, уже рядом, скручивает и морщит горячий воздух, шепчет, что от нее не уйдешь. Расплата настолько не сомневалась, что ей уготовлено теплое местечко в этой истории и в жизни Спайка, что, хотя она и сгорала от нетерпения, все же решила подождать. А чего ей торопиться? У нее в распоряжении вечность, он могла ждать сколько хотела, хоть до тех пор, пока звезды не начали бы падать на землю.

— Господи, Спайк, ну ты и влип… — прошептал я.

Он даже не смотрел на меня.

— Все оказалось гениально просто, чувак, верно?

— Какое на хер гениально? Гений долбаный…

— Эй, я понимаю…

— Да ты понимаешь, чего наделал, недоумок?! — заорал я, но он только засмеялся:

— Наконец-то и ко мне пришел белый пароход.

— Ага, линкор для проклятых идиотов!

Он продолжал смеяться:

— Иди в жопу, Эл, со своими проповедями!

— Сам иди!

— Ты что, не понимаешь? Я ждал этого момента всю свою жизнь! Это же стоит не меньше двадцати тысяч, въезжай, дурья башка!

— Двадцать тысяч…

— Как минимум. А может, и больше.

— Неприятностей у тебя точно будет больше, поверь мне.

— Каких еще неприятностей? С чего? Никто об этом не знает, кроме нас с тобой, а ты ведь не станешь болтать, верно?

— Ну ты, бля, даешь! Да после пары пива ты сам начнешь болтать направо и налево о своих миллионах и не успеешь и глазом моргнуть…

— Я не проболтаюсь!

— Ага, а я — римский папа! Я — папа, бля, и у меня балкон размером с твою развалюху.

— Ну да?

— Ага, я там деньги складываю.

Спайк передернул плечами:

— Со следующей недели мне уже никогда больше не понадобятся твои деньги, понял, чувак?

В тот момент я едва сдержался, чтобы не врезать ему. Мне так хотелось просто выйти из гаража, сесть на «хонду» и уехать куда-нибудь подальше, где никто не знает, как меня зовут. На какой-нибудь остров в Шотландии, например. Снять домик на окраине тихой деревушки и подождать, пока кончится вся эта буча, хотя я чувствовал, что ждать, вероятно, придется долго. Что же, я бы смотрел из верхнего окна на незнакомую мне улицу, наблюдал за незнакомыми людьми, ходил по своим делам, никого не трогая и ни с кем не общаясь. Я послал бы маме открытку, что со мной типа все в порядке, я в безопасности, чтобы она не волновалась, устроился бы на работу рыбаком, отрастил бороду. Я бы гулял по пустынному пляжу, вдыхая морской ветер, чувствуя, как мелкий песок сечет мне лицо, и слизывал бы с губ морскую соль. Вечерами я садился бы в дальний угол бара и медленно тянул свое пиво, и постепенно лицо и руки мои загорели и огрубели бы. И я бы встретил женщину с черными глазами и сильными руками, честную женщину, которая не падает в обморок при виде вспоротого рыбьего брюха. Мы с ней развели бы огород, и у нас в теплой клети жил бы пушистый кролик. Или два. Но друзья остаются друзьями, даже если они ведут себя как полные недоумки, так что вариантов нет, кроме как принять все как есть, поднять руки вверх и сказать что-нибудь в том смысле, что я типа с тобой или там полагайся на меня…

— Ну, — сказал я, — и когда ты это сделал?

— Утром. Около пяти утра. Я быстро управился.

Он рассказал, что пару дней провел около парника, караулил медведеобразного типа, который заведовал травой. Очень скоро Спайк выучил его расписание: полив растений в полвосьмого утра, потом в полдень, в полтретьего и в девять вечера, и тогда он решился.

— На все про все у меня ушла пара часов, не больше. Я хотел оставить записку, но решил не искушать судьбу.

— Искушать судьбу! Ну, Спайк, ты даешь!

Спайк прошел внутрь гаража, поглаживая на ходу стебли растений, чуть не целуя их. Казалось, этот чертов идиот влюблен — или нет, скорее он находился в трансе. Его лицо сияло, губы влажно блестели, а когда он снова заговорил, его голос даже пресекался от волнения:

— Каждый раз, когда я думаю о моем урожае, меня на ржач пробивает. К концу недели должен высохнуть, и я загоню его за бешеные бабки.

— Да? И как же ты намерен это сделать?

— Найду как. Я знаю одного пушера в Эксетере, он возьмет весь товар оптом, и тогда… — Спайк взмахнул руками, показывая, видимо, как он взлетает в самолете по направлению к Испании и Таиланду или еще куда-нибудь, где на него точно навалятся гангстеры или власти отрубят ему голову за наркотики.