Машина с улицы повернула на проспект. Он был такой же пустынный, но более светел, открыт и, потому, опасен.

Впереди за несколько кварталов от них блестела в лучах огней гладкая полоса моста. Она взлетала почти до уровня крыш и, обузданная, прямо в воздухе обрывалась. Слева и справа перед въездом на мост наполненные жидким светом стояли контрольные посты-автоматы. За ними – сетки загонов для арестованных машин. Рядом с постами, притороченные бамперами к граниту, виднелись две или три патрульные «волги». Издалека трудно было увидеть, сколько на стоянке машин и есть ли в машинах люди.

– Прикрыть мальчика? – Масленников показал рукой на освещенное огнями предмостье.

– Зачем? Свернем на Климовскую. Все равно, если остановят, найдут. Пусть спит открыто.

Коль сбавил скорость. Ночь, хотя и превратила проспект в пустыню, но рисковать не стоило.

– Коль, помнишь, вон у той подворотни стояла будка с мороженым? Как ты угощал Леночку Иоффе, а толстый Як выхватил у тебя стаканчик ртом прямо в воздухе.

– Яка потом Бог наказал. В раздевалке у него стянули мешок с тапочками. Кстати, Елена Анатольевна сейчас очень важная дама. Ей двадцать четыре года, и мужик у нее какая-то шишка в мэрии. Одно время он курировал наш институт, и как-то я ей – шишке то есть, не Леночке – чуть не съездил по роже. В деле, понимаешь, ни ухом ни рылом, а туда же – советы давать.

– Ну и что шишка?

– Написал кляузу. Мой шеф подтер этой кляузой задницу.

– Случайно фамилия этой шишки не Железняк?

– А ты откуда знаешь?

– Коль, Коль. Стареешь прямо на глазах. Эту историю я слышал от тебя раза четыре.

– Ну, могу помолчать. – Лицо Коля спряталось в тень. Он сделал вид, что обиделся.

– Не молчи, Коль, не молчи. Я так давно не слышал твоего дивного голоса.

– Ты, Володька, как был трепачом, так им и остался. Ничего тебя не берет.

– Тем, Коль, и живу. Спасаюсь. Впрочем, ты тоже. Разве не так?

– Так. – Коль притормозил, и машина плавно повернула налево.

Проспект остался позади. Перед ними в зыбком ночном тумане протянулся туннель улицы. Здесь было темно. Сжавшаяся от ночи и пустоты улица более походила на переулок. А еще Коль отключил подсветку кабины и полностью обесточил фары. Ехали в темноте.

– Не понимаю, почему городские власти экономят на освещении. Каждый день только и слышишь: «Преступность!», «Усилим борьбу!» – а такая элементарная вещь как уличное освещение почему-то никому не приходит в голову.

– Просто, Коль, обнищали. Вон мэр в каком виде появляется на телеэкране. Сирота казанская. А ты – уличное освещение. Тем более, нам сейчас темнота на руку.

Коль промолчал.

– Прямо дорога воспоминаний. – Масленников ткнул пальцем в стекло. – Вот здесь за водосточной трубой прятался Вовка Дежкин. Он целился в меня из пистолета. Стрелок он, помнится, был отменный. Я всегда после его стрельбы ходил в мокрой рубашке.

– Ну, Володя, – заговорил Коль, – если сейчас в нас будут стрелять, то рубашка станет мокрой не от воды. В нашей игре из водяного пистолета не стреляют.

В тишине запела сирена. Световое пятно скользнуло впереди у близкого перекрестка и, зачерпнув из уличной темноты, пропало. Пропал и звук.

– Нас берегут.

– От себя. – Коль уже поворачивал на перекресток. – Теперь через Кошкин мост. Так будет спокойней.

* * *

– Так им будет спокойней. А тебе, Виктор Алексеевич, так будет спокойней?

Кабину вертолета покачивало. Здесь, на высоте, город уже не дышал в лицо настоянным на духоте смрадом, и приоткрытая створка окна не грозила выговором по службе. Кондиционер работал исправно.

Сидевший на месте пилота молодой лейтенант Пасленов на вопрос Лежнева не ответил. Он коснулся регулятора громкости и прибавил звук. Открытый эфир ворвался в кабину патрульного вертолета, заглушая едва слышный голос двигателя и шелестящий свист воздуха над прозрачным овалом стекла.

Город внизу выгибался огромным панцирем и медленно расползался по сторонам. Машина двигалась плавно, кругами, то зависая на месте, то каплей падая с высоты. Резких бросков и хитрых воздушных фортелей, какими любят щегольнуть вертолетчики, Пасленов себе делать не позволял. Он был водитель серьезный, и машина его понимала.

Лежнев смотрел вниз, в черноту, словно пытаясь увидеть там, в одной из трещин на панцире черепахи, медленно движущуюся машину.

– Хотелось бы все-таки знать, куда они собрались такой веселой компанией. А то – Леночки, тапочки… Этот вечер дорожных воспоминаний, который они устроили, интересен, конечно, но… – Пасленов повернул голову к капитану. – Николай Максимович, а может, вы у них спросите сами? Есть же связь.

«Еще одного шутника Бог послал, – подумал Лежнев со вздохом. – Все шутят. Все Управление. И никогда не знаешь, который из шутников выкинет очередной номер.»

Лейтенанту он отвечать не стал. У Пасленова есть дело – вертолет. Все, что ему положено знать, он знает. Минимум сведений об операции. Плюс кое-какие крохи для поддерживания контакта. Как-никак Пасленов его помощник, и с этим считаться надо.

Лежнев смотрел прямо перед собой на схему-экран, серебрящуюся в темноте кабины. Машина с беглецами пересекла Фонтанку.

«Сейчас повернут на набережную». – Он схватился за портсигар, но удержался. Десять минут – сигарета. Прошли только четыре. Надо слово держать.

Капитан проглотил горький комок и поднес к лицу микрофон:

– Внимание! Район поиска ограничивается. Зайцеву и Крылову. Срочно снимайте людей с севера и северо-запада. Стягивайте группы в квадраты с пятого по девятый. Движение по маршрутам. «Аист», черт побери! «Аист», вы что – оглохли? Почему за последние десять минут три раза ваши машины появились в пределах видимости объекта? Вы мне всю операцию провалите. Повторяю: нормальное патрулирование. Никакой перестраховки.

Он вложил микрофон в паз.

Пасленов усмехнулся.

– Стараются ребята. Получили по жопе, теперь будут стараться. Николай Максимович, а что если эти, в машине, своими воспоминаниями просто водят нас за нос?

– Возможно, – ответил Лежнев и добавлять ничего не стал.

«В веселое дело он впутался – помогать беглецам бежать. Впрочем, внешне, со стороны – все нормально, заурядная операция, не из сложных, обычное скрытое сопровождение. Конечно, скрытым его трудно назвать. Олухи-оперы там, внизу, засвечиваются на каждом шагу. Его воля, он бы к черту послал всю эту легавую свору, которая ему, якобы, помогает. Но куда от них денешься? Не сказать в Управлении о действиях Масленникова и Николаева – практически означало раскрыться. Да и невозможно такое скрыть. Слишком много свидетелей. Оставалось одно – включить операцию в план и стараться лично удерживать дураков от прыти. Во всяком случае в таком варианте есть явный плюс: все заняты делом, и никому в голову не придет – ни Николаеву с Масленниковым, ни людям из Управления, – что они работают друг на друга, а все вместе – на него одного, Лежнева Николая Максимовича, пока еще капитана.»

Десять минут прошло. Лежнев закурил сигарету.

«До начала эксперимента – час. Они успевают. Только бы его люди не вылезли раньше времени и не наломали дров. Когда не надо, они почему-то делаются особенно ретивы. А так – все нормально, все хорошо. Кроме…»

Слева высоко над ними проплыла тупоносая туша аэробуса. Кабину залило мертвым светом его сигнальных огней. Гирлянда прожекторов тянулась вдоль долгого брюха, и на гладкой, с выпирающими шпангоутами полосе читались нелепые в эту пору слова: «К СОЛНЦУ ПО ВОЗДУХУ НАД ЗЕМЛЕЙ И ВОДОЙ».

В кабине вертолета под рентгеновским взглядом прожекторов сделалось тихо и нуютно. Лица вдруг постарели, стали желтыми, как золотые маски с вправленными в металл янтарными плошками глаз.

Пасленов украдкой взглянул на старшего и задержался на нем глазами.

Лежнев на него не смотрел. Он никуда не смотрел – ни вперед, на раздвигаемую остекленным лбом темноту, ни вниз, на панель пульта. Веки его были опущены, а рука водила по плоской пружинной дверце, за которой лежал пистолет.

Аэробус пропал так же бесшумно, как выплыл, лишь ненадолго светом своих огней замутив белесую высоту ночи. Лежнев очнулся, лицом ощутив перемену, и заговорил как-то сразу, словно не договорил, сбитый с мысли появившимся в воздухе чужаком.

– Перед вылетом сообщили: на квартире у Масленникова умер Натан Рутберг. Масленников оставил старика одного, а тот взял и умер. Старость, Виктор Алексеевич. Больное сердце. В это лето много стариков поумирало. Ничего не поделаешь – год активного солнца.

Пасленов кивнул.

Лицо у Лежнева сделалось темным, он опустил голову.

«Слава Богу, он лично не присутствовал на дознании. Иметь дело со стариками – нет, упаси Господь. Рутберг ничего не сказал. Он знал, что старик ничего не скажет, иначе не послал бы к нему четверку своих людей. И все же ощущение было поганое.»

– Там, в машине, – он показал сигаретой, – об этом никто не знает.

Струйка пепла, как серая змейка, медленно потекла вниз.

– Я думаю, если Масленников узнает о его смерти, как он себя поведет? Они ведь были друзьями, старик и Масленников. Странная дружба. Хотя, я считаю, покойного Натана Иосифовича Масленников интересовал более как феномен дискретной эволюции психики. Рутберг профессионально занимался вопросами психологии личности. У него есть работы.

Капитан замолчал. Он вспомнил возвращение первой группы.

Первая группа. Масленников, Николаев, Борейко. Эксперименты по Хронопрограмме только лишь начинались. И первый блин вышел комом.

Туннель закрылся раньше, чем ожидалось. Тогда еще не умели рассчитывать отклонение и детей вытащить не успели. Все трое остались там, неизвестно в каком будущем, и пришлось ждать целых пять лет до следующего эксперимента. Практически это означало срыв всей программы, в которую были вложены миллионы. Их группа, как и сейчас, отвечала за безопасность. Тогда думали – вс<223>. Детей из будущего вытащить уже не удастся. Но прошло пять лет, подошло время цикла, и детей все-таки вытащили. Только это были не те десятилетние мальчики, которых посылали вначале. Возвратившихся никто не узнал. Им было не по пятнадцать, как следовало ожидать, они выглядели на все сорок, не меньше. Даже думали, что в будущем их подменили.

Он вспомнил, сколько с ними было мороки. При засылке в будущее весь расчет строился на том, что там, где они побывают, к ним отнесутся как к детям, а не как к намеренно засылаемым агентам из прошлого. И при возвращении ожидали, что десятилетние мальчики, захлебываясь от счастья, наперебой начнут рассказывать обо всем, что увидели. Вышло иначе. Беседы, допросы, активное сканирование памяти – все было напрасно. На памяти лежала блокада. Все до эксперимента они помнили четко. После – никакой информации.

Именно тогда Масленников близко сошелся с Натаном Рутбергом. Они были знакомы давно, еще до эксперимента. Идею свести их вместе предложил генерал Полозов. Старая дружба – кому, как не старому другу, человек доверяет тайну. С идеей не получилось, но Масленников и Рутберг с той поры продолжали встречаться.

– Николай Максимович, – голос Пасленова его отвлек, – вы меня извините, это не мое дело, но… Капитан Кравец – неужели вы думаете…

Лежнев оторвал взгляд от прозрачной стенки кабины.

– Виктор Алексеевич, я ничего не думаю и ни в чем никого не подозреваю. Кравец отстранен временно. Устал человек, вот и дали ему отдохнуть…

Договорить он не успел. Белая точка, ползущая по схеме-экрану, остановилась на углу набережной и Больничного переулка. Одновременно заиграла тревожная музыка предупреждения.

– Объект остановился. – Пасленов вопросительно посмотрел на главного. – Неужели приехали?

Лежнев ничего не ответил. Лицо его побледнело, но тусклое освещение кабины не выдало беспокойства.

* * *

Мендель не просыпался. На сходе с моста машину сильно тряхнуло, колесом она переехала не замеченный в темноте рельс. Тупой лязг удара отразился мелкими дребезжащими звуками. Коль поправил сбившееся от удара зеркальце и обернулся.

– Ничего, – сказал ему Масленников, – спит.

– Пожалуй, надо включить свет. В такой темноте можно въехать во что угодно.

Машина повернула на набережную. Слева за прутьями парапета тускло блестела река. Она ворочалась между гранитными берегами и течением разрывала мертвую неподвижность города.

Масленников смотрел на реку, на противоположный берег, на ломаный профиль крыш и незрячие окна под ними.

– Почему не меняется город?

– Все меняется, город тоже. – Коль пристально всматривался в дорогу.

– Коль, знаешь, меня долго мучал вопрос – почему мы? А потом перестал мучать. Не мы, так другие, верно? Еще и лучше, что тогда они выбрали нас…

Он запнулся, потом продолжил, но как-то тихо и виновато:

– «Нас»… Коль, прости, я позабыл о Павлике.

– Ну что ты, Володя. Какая твоя вина. А то, что они выбрали нас, так это просто, ты знаешь. Какой лучше всего быть подопытной овце? Одинокой, отбившейся от стада, чтобы, если пропала, меньше всего жалели. Вот я. Кто у меня был? Отчим, и тот умер от алкоголя. У тебя – бабушка. Умерла. У Павла – тетка, которую он ненавидел. Кому мы были нужны?

– Да, Коль, конечно. Но я сейчас про другое. Если бы не оказалось нас, что было бы с ним?

Масленников кивнул на Менделя.

– Подожди, Володя. Дорога впереди дальняя. Не надо загадывать заранее.

Масленников его как будто не слышал.

– Ты прав, Коль, мы были тогда не нужны. А он нужен. Деду, мне…

– Володя, милый. К сожалению, он нужен не только тебе и деду. Этой сволочи он сейчас нужен не меньше нашего. Если бы он был им не нужен, жизнь текла бы себе спокойно, как эта река. Но так как никаких поворотов в спокойную сторону в ближайшем будущем не предвидится…

Договаривать Коль не стал. Масленников сидел тихо и смотрел на полосу темной реки. Ладонь его лежала на плече у спящего мальчика.

– Коль, я думаю, если бы эксперимент получился удачно, и нас вытащили оттуда сразу… – Он помедлил, потом продолжил: – И нам было бы столько лет, сколько сейчас ему…

– Володя, все эти годы ты только об этом и думаешь. Так долго думать об одном вредно. Это делает человека невыносимым. И потом, Володя, а наш с тобой уговор?

– Да, уговор, я помню. Но этот мальчик… Его-то они за что?

Почему он должен повторить нашу судьбу? И Павел… Павлик… Я как на Менделя посмотрю – а перед глазами Павлик.

– Володя, я думаю, что сегодня мы вместе и ради Павлика тоже. И ради тех трех ребят, за которых мы все – и Павел – несем вину. Ты спрашиваешь у меня, да нет, это ты у себя спрашиваешь, пять лет кряду задаешь сам себе вопрос: «Что было бы, если?..» И я тебе все пять лет отвечаю. А с теми ребятами, ради которых погиб Павел, с теми обманутыми десятилетними пареньками – с ними что стало? Так вот, Володя, родной. Не про себя ты спрашиваешь – про них. Это про них твой вопрос. Почему они, а не ты. Почему мы с тобой живы, а тех троих уже нет. И Павла нет. И всего-то пять лет прошло.

– Я, Володя, – голос Коля звучал неровно, слова ему давались с трудом, – чуть не каждую ночь, словно заново, переживаю то время. Я себя все на место Павла поставить пытаюсь. Почему у него не вышло? Ведь должно было выйти, должно. Он мог перекрыть Туннель. И убили его потом, когда ребят достали обратно…

– Коль, это уже не важно.

– Володя, а может быть, они живы? Просто мы ничего не знаем. Может быть, так, Володя?

Коль резко крутанул руль влево, объезжая крокодилом разлегшийся на дороге бетонный брус.

– Черт! Наворотили тут… Володя, ты знаешь, как я их всех ненавижу. За подлость… За силу… За то, что они нас так… И Павлика, и ребят. И его вот тоже хотели… Всех, всех ненавижу.

Голос Масленникова прозвучал тихо и был наполнен печалью, которую он почти не скрывал. Печалью и одновременно спокойной силой.

– Оставь слова, Коль. От слов ты становишься злым. Успокойся, сейчас злость не поможет.