Он вжал пуговицу в ладонь, и она крепко прилипла к ней; даже когда человек перевернул ладонь и потряс ее сильно, пуговица не оторвалась.

– А чтобы электронный пес не засек, что ладошка твоя не без сюрприза, мы эту пуговку хорошенько заэкранируем. Вот и все. Тебе даже не придется говорить им «здрасте», просто надавишь мизинцем на выступ на ободке – вот здесь – и помашешь дядям рукой.

В комнатенке стояла жара, но Мендель жары не чувствовал, он чувствовал холод. Холод, как прожорливый червь, поедал его позвоночник. За позвонком позвонок, выше и выше. Вот он достигает уровня сердца, сердце твердеет, в нем застывает кровь. Удары делаются звонкими и, наверное, слышными на весь мир. На весь мир. Только бы их не услышал дедушка. Только бы не услышал и не пришел на них – на удары сердца – внуку на помощь. Только бы этот страшный человек в маске не сделал дедушке плохо. А он – ладно, он – как-нибудь. Он знает, что ему делать.

Что ему делать?

* * *

Место, куда они вышли, незнакомым показалось лишь поначалу. Скоро Мендель его узнал. Просто вечернее освещение, пустынность, несмотря на непоздний час, и неожиданный ракурс таинственно преобразили город. Глаз лишился привычных ориентиров, и вот виденное много раз стало новым, стало неузнаваемым, и даже в этих печальных обстоятельствах Мендель удивился происшедшей с городом перемене.

Они находились в окраинной части, неподалеку от моря, за десяток кварталов от дома, где Мендель жил. Улочка, в которой они сейчас стояли, закутанные в тень подворотни, упиралась в сквер с гранитной фигурой на постаменте. Мендель вспоминал и никак не мог вспомнить, чей же там памятник. Это было неважно и ненужно, но он напрягал память, всматривался в нависающую над сквером фигуру, видел ее тень, разрывающую светлое пятно площади на две неравные половины. Наверное, сам мозг независимо от сознания находил в этих внешних предметах, в припоминании их привычного облика, в отгадывании забытых имен защиту от угрозы, которая исходила от стоящих рядом людей.

К скверу с безымянной фигурой с двух сторон сходились улица и проспект, а на углу, фасадом заглядывая в переулок, стояло старинное здание с колоннами по фасаду и большой дверью, темнеющей между колонн.

– Вот этот дом, малыш. Дверь видишь? Тебе туда.

Главный говорил тихо, а сам все посматривал на часы. Наконец, он сказал, обращаясь ко всем сразу:

– Время. Теперь действуем так.

* * *

Мендель смотрел вниз на текучую воду реки и вспоминал прожитый день. С воспоминаниями возвращался страх, он гнал их от себя, он не хотел видеть оживающие в памяти картины. Он закрывал глаза, но с закрытыми глазами становилось еще страшнее. Пытаясь отвлечься, он смотрел вверх на мутное небо, разглядывал опоры моста, глаза его блуждали между зыбких расплывчатых пятен береговых огней.

Но память не отпускала.

Наверху, на дальнем конце моста привычно запел мотор. Мост тяжело вздохнул, и Мендель спиной ощутил усталую дрожь опоры. Течение воды сбилось, и от опор по темной поверхности побежали рубчики волн.

Свет от фар патрульной машины упал на воду, и широкая световая дорожка протянулась в сторону Менделя.

Тотчас ответила память.

Мендель вспомнил. Там, на площади возле сквера, другой свет, не отраженный, как этот, а усиленный предощущением опасности и потому много жестче и яростней, ударил из-за угла по глазам. Площадь вспыхнула, словно бумажная декорация, подожженная светом автомобильных фар.

Это случилось, когда Мендель почти завершил свой крестный путь к желтому зданию с колоннами. Он шел к нему, ведомый цепкими взглядами из темноты, подходил, приближался, а в мыслях было одно – умереть, умереть, вот сейчас, и чтобы ни шагу дальше. Чтобы разорвалось сердце, разверзся под ногами асфальт, чтобы ничего больше не было – ни смерти, той, что держит его на прицеле, ни той, что ждет его за высокой дверью между колонн. Чтобы была она здесь, в нем, сейчас, а не ходила вокруг сходящимися кругами и не пытала страхом.

Вспышка света и шелест шин ворвались в течение этой мучительной мысли, и Мендель, не зная, что делать, слепо метнулся в сторону. Он не сразу понял тогда, что в свете его спасение.

Это был обыкновенный гражданский автомобиль, низенький, плоский, таких тысячи в часы пик трутся боками в вечных уличных пробках. Машиной, верно, управляла сама судьба.

И все, что было на площади, – тумбы, ограда сквера, колпаки настенных видеофонов и жирафьи шеи тусклых уличных фонарей – зашевелилось, ожило вдруг и, спасаясь от слепящего ока фар, принялось обрастать тенями.

Сам памятник, всему здесь хозяин, дрогнул и перекосился. Тени – двойники каменных рук – потянулись вперед к мальчику – через сквер, ломая стриженные кусты и сминая низкое садовое ограждение. Они почти его обхватили, тени, а грязная вата, шевелящаяся в выбоинах асфальта, норовила опутать ноги. И все это, более, чем невидимые глаза людей, решило для него остальное. Не осознавая, что делает, он метнулся сквозь плотный свет и побежал вдоль стены в сторону от колонн.

Очень скоро стена здания оборвалась. Справа от бегущего мальчика потянулся, теряясь в бесконечности улицы, высокий белый забор. Вряд ли он понимал умом, что наблюдающие за ним невидимки не решатся в такой момент пуститься вдогонку или стрелять из укрытия. Машина – значит, свидетели. Он просто бежал, не зная, что будет дальше. И когда почувствовал, что бег по открытой улице ничего хорошего не сулит, Мендель на бегу прыгнул на стену, нога зацепилась за случайную выщербину, еще толчок – и, не понимая, как получилось, он уже летел в темноту по другую сторону забора…

Дрожь на воде угасла. Мост замер до новых ударов и пока отдыхал. Тоскливо пела вода. Тоскливо тянулась ночь. От неуюта и тесноты немело и ныло тело. Настоящее – страх и тоска. Будущее – неизвестность. Все вокруг было странно и зыбко, и сама вода, единственное живое, с кем он мог переброситься взглядом, даже сама вода больше не успокаивала. Из открытой, речной она превратилась в колодезную, глухую. Из друга стала врагом.

А еще там, в чернильной воде левее пятна от прожектора на дне лежала та самая смертельная пуговица, которую дал ему Главный. Мендель о пуговице не думал, забыл, хотя круглый след на ладони до сих пор отливал чернью.

И одна мысль, простая и жуткая, явилась неизвестно откуда, а когда он осознал всю ее каменную весомость, мальчику сделалось страшно. Ему показалось, что вода не внизу. Она вокруг, и мир переворачивается и тонет. И мост, давший ему приют, уже не спасает. Наоборот, мост сам наваливается на него, с силой прижимает к воде, вода все ближе и ближе…

Имя! Они знают имя. Мендель сам назвал свое имя тогда у стены. А имя – это все. Это – адрес. Это – дом. Это… дедушка. Вот самое страшное – дом и дедушка. И то, что он сидит сейчас здесь и думает, что до дедушки им не добраться… Только такой наивный дурак, как Мендель, мог подумать такое. Имя, дом, дедушка. Он представил, как эти люди врываются в дом, в квартиру… Нет, они входят тихо. Дедушка, как всегда, читает. Нет, он не читает, до чтения ли ему, когда внук неизвестно где. Он просто ходит по комнате, места себе не находит. Он кашляет от волнения и часто хватается за грудь. И тут появляются они… Нет, нет, не может такого быть. Они не войдут, они ничего с ним не сделают, дедушка ни при чем… Зато ты – при чем. Глупец. Дурак. И… Нет, он не будет предателем. И отсиживаться тоже не будет. Не нужно ему ничего, когда там дедушка.

* * *

К полуночи кабинет превратился в ад. Кондиционер не работал. Воздух, затхлый и душный, был вязок, как гнилая вода.

Лежнев с ненавистью посмотрел на окно, на чуть приоткрытую створку, словно она виновата. Ночь, а ни капли прохлады. Дым, как повис в воздухе, так и висит, не шелохнется даже.

Лето… Подойти сейчас и распахнуть створку настежь. Плюнуть на Секретную часть. Кто заглянет сюда, в это окно, одно из сотен, светящихся над колодцем двора в доме, который в городе выше всех. Если только вражеский спутник прорвет защитное поле. Дурь! Никакого спутника. Ночь, духота и дурь идиотов из Секретной части. Открыть окно – служебное преступление. Нарушение режима. Дурь!

Лежнев опустил голову совсем низко и расправил рубашку, вздувшуюся на животе пузырем. Жара его утомила. Он поднял голову, зажег новую сигарету и посмотрел на подремывающего у стены Кравца.

"Ну вот, капитан, теперь мы вроде бы квиты. Твоя очередь бить.

Тогда – я тебя, теперь – ты меня, если, конечно, сможешь. Ты прозяпал мальчишку, когда твои лопухи ползали в открытую по стене. Я дал добро на то, чтобы его отпустили. Бей, Кравец. Чего же ты дремлешь, бей."

Лежнев смотрел на Кравца и не скрывал усмешки.

«Нет, ты не ударишь. Ты умный, хоть и вляпался из-за своих дураков. А умные по роже не бьют. Умные делают так, чтобы человек сам разбил себе рожу. Или чтобы ему разбили. Но и это у тебя не получится. Как говорил товарищ Полозов, события надо легонько пинать под зад, чтобы умники, вроде тебя, не очень путались под ногами.»

Он заметил, что на скулах Кравца медленно перекатываются желваки. Лежнев затянулся и выпустил в сторону капитана тонкую струйку дыма. Вдруг ему стало скучно смотреть на Кравца и думать об этом конченом для него человеке. Он стал думать о предстоящем эксперименте, о Маленьком Генерале и совете, который тот подарил ему на прощанье. Что касается эксперимента и роли в нем генерала Полозова, то не все здесь было понятно. Почему, например, вместе с детьми в будущее посылают именно его, Полозова. Неужели для такого рискованного предприятия не могли подыскать фигуру рангом пониже. А то сразу – и генерала. Как будто и вправду кандидата выбирали по росту.

Лежнев улыбнулся, представив генерала в компании десятилетних детей. Потом подумал о Масленникове, нахмурился и посмотрел на часы. Стрелка перевалила за полночь. О Менделе сообщений не поступало.

– Пять минут первого. Кравец, грозу сегодня не обещали? С ума сойти, какая жара. Я тут навел справки. Группу Масленникова и Коля какое-то время после их возвращения курировал Малиновский.

А Малиновский и Островой, иначе твоя Семерка, кажется, дружат семьями. Их жены то ли учились вместе, то ли вместе работали. Не может быть, чтобы утечка произошла как-нибудь через них? Семерка домой не звонил?

Кравец вздохнул и чуть приоткрыл глаза.

– Не звонил, ты же знаешь. У него телефон прослушивается. Максимыч, ну зачем им было предупреждать Масленникова, если мальчишке ничего не грозило. – Кравец заерзал на стуле.

– Знаю, это я так. Привычка рассуждать вслух. Твоим, действительно, выгоды никакой. Но ведь кто-то подумал, что мальчишке грозит опасность, кто-то Николаеву подсказал – время, место, чтобы выскочить на своей машине. Или это Бог нас не любит, Кравец? Судьба? Она ставит палки в колеса?

Он помолчал, задумчиво поглаживая подбородок.

– Генералу я пока не докладывал. Не хочу, он узнает и так.

Лежнев поднялся и стряхнул с сигареты пепел.

– Рушатся планы, Кравец. Планы рушатся, и приходится работать вслепую. Отпустили мальчишку, теперь ищем опять. Всегда у нас так.

Кравец сидел у стены понурый и смотрел на носки ботинок. Лежнев подумал: «А ведь если Кравец подозревает его, а такое вполне вероятно, он тоже не будет сидеть сложа руки. Наверняка, сегодня же сообщит в Особый. Что ж, пусть попробует. Доказательств у него нет». Лежнев глубоко затянулся и искоса посмотрел на Кравца.

«Итак, что мы имеем. Натан Рутберг, дед. Он переживает за внука и звонит Масленникову. Масленников к этому времени уже дома. Он взволнован не меньше старого Рутберга, как-никак они с Натаном Иосифовичем друзья. У Масленникова причины для волнения особые. Он знает о сегодняшнем эксперименте и связывает эти события – эксперимент и похищение Менделя. После звонка деда некто звонит Масленникову домой и сообщает ему про мальчика – время, место и кое-какие подробности, которые убеждают Масленникова, что опасения его не напрасны. Масленников уходит из дому и какое-то время отсутствует. За это время он связывается с Николаевым и они вырабатывают план действий. Николаев берет на себя спасение мальчика, что и делает, но не совсем удачно – Мендель, напуганный, убегает. Пока Николаев действует, Масленников приводит к себе домой деда. Он еще не знает, что Мендель убежал и скрывается неизвестно где. Иначе бы он с дедом остался на квартире у Рутбергов. Ведь если вернется внук, то вернется к себе домой. На данный момент положение остается неопределенным. Все упирается в мальчика. Пока он не будет найден, ничего предпринимать нельзя. Ни им, Масленникову и Николаеву, ни ему, потеющему в отравленном кабинете. Остается одно – ждать. Ждать и Бога молить, чтобы мальчишка отыскался до срока, когда начнется эксперимент. Иначе, все летит к черту. И, выходит, зря он рисковал и тайно звонил Масленникову, убеждая его, что дело слишком серьезно. Зря он ставил на этих людей, потому что без мальчика они не решатся в этот раз перекрыть туннель, и, значит, Маленький Генерал, придет время, вернется, и ему, капитану Лежневу, веки вечные сидеть в капитанах.»

* * *

Лестница испугала тишиной. Ее нужно было перебороть, эту страхом наполненную тишину, да еще успеть открыть дверь в квартиру, пока тишина не опомнилась и не набросилась по-воровски сзади.

Дверь открылась легко, она понимала, что медлить ему нельзя. Мендель вошел в прихожую, по привычке шаркнул ногой и сейчас же замер от жаркой волны испуга. Замер и прижался к двери спиной.

«А вдруг они здесь?»

Прошло очень много времени, наверно, минута. Мендель все вслушивался в тишину, не решаясь даже света зажечь, так и стоял в беспросветном мраке прихожей с круглыми от страха глазами.

Квартира была пуста.

Сердце от этого не успокоилось, наоборот, сделалось даже тревожней, и Мендель не выдержал и зажег свет.

Тишина рассеялась, предметы заговорили наперебой привычными домашними голосами. Молчала лишь ниша в стене, где хранился дедушкин плащ. Плащ на вешалке не висел. Но такое случалось, иногда дедушка бросал плащ на стул, где попало. А то, что он не выходит навстречу, – в этом тоже ничего странного. Дедушка часто засиживался над книгой у себя в кабинете, забывая и ужин, и полуночный кофе, и часто вовсе не замечая прихода внука. Мендель тогда осторожно подходил к нему сзади и бросал на страницу какую-нибудь пушинку, или перышко, или клочок бумаги. Дед смахивал со страницы помеху и недовольно морщился, до него не сразу доходил смысл возникшей помехи. Она, может быть, какое-то время была частью мира, в котором он пребывал, чем-то вроде шлагбаума или обрыва на тропе, по которой он в тот момент спускался с горы в долину. Наконец, он отрывался от страницы и говорил внуку: «Ай-яй-яй, опять этот человечек явился, как всегда, вовремя».

Вот Мендель сейчас войдет на цыпочках в кабинет и увидит, как по плечам деда и по его склоненному к книге виску стекает тихий ласковый свет настольной лампы под абажуром. Седые волосы деда время давно превратило в молочный пушок младенца. Они золотятся в этом волшебном свете, и дед делается похожим на святого Франциска с картины, которая висит на стене.

Мендель так живо представил себе все это, и весь кабинет со стеной, затянутой тусклым золотом книжной кожи, и себя, и свои крадущиеся шаги…

Все было так, как он представлял. Даже лампа под абажуром горела ровно и одиноко, и разворот толстого тома отсвечивал белизной, а на странице лежала шелковая полоска закладки.

Только не было деда. Кресло стояло пустым.

Мендель опустил на сиденье ладонь и почувствовал холод вытертой кожи. Кресло пустовало давно. Как давно? Если б он знал.

Он включил верхний свет и погасил лампу. Потом обошел квартиру, везде зажигая свет и заглядывая во все углы.

Что ему делать? Снова уйти в ночь и пуститься на поиски деда? Но где он будет искать? Он вспомнил тесную тюрьму-комнатенку, в которой его держали. Сколько таких в городе? Куда идти? Какой в поисках смысл?

Но Мендель не искал сейчас смысла, слишком он был подавлен, чтобы его искать. Он не хотел думать о смысле, ему надо было что-то делать, пусть без смысла, но не сидеть же вот так, в пустом ожидании чуда.

Не похоже, чтобы здесь побывали они, те страшные люди в масках. Все на месте, ничего не тронуто. Остается думать одно – дед сам отправился на поиски внука.

А что делать ему?

Впервые Мендель так остро ощутил одиночество. Он не понимал до этого часа одной простой вещи, а теперь, когда дед исчез, эта простая вещь стояла перед ним зримо, словно крест посреди голого поля.

Он и дедушка. Дед и он. И если не станет деда, неделимое целое – то двусердое существо, имя которого он сейчас произносит, – разорвется и останется… Он. Один. И никого больше. Совсем никого. В этом городе, в этом мире у него если что и есть, так это дедушка.

Он не удерживал слезы. Он даже не вытирал глаза. Горло сдавило, и сквозь мокрую пелену мальчик видел картину на стене дедушкиного кабинета. На картине склонился к земле маленький человечек, одетый в странную черную рясу и с отливающей золотом головой, так похожей на голову дедушки.

* * *

Ватное облачко от раскуренной сигареты медленно опустилось на стол, потекло вниз по панели переговорного пульта, и на матовом поле экрана вдруг ожило, наполнившись светом. Экран осветился и громко прогудел сигнал вызова. Лежнев вздрогнул, переключил связь на личную и закивал в такт одному ему слышному голосу, идущему через ушные горошины. Потом улыбнулся кисло и сказал, не глядя на экран:

– Потапыч, не в службу. Пойдешь ко мне, загляни к подполковнику, попроси чего-нибудь от живота. Что? Да нет, жизнь такая. Все в сухомятку.

Экран погас.

– Ну вот. Наверху уже знают, кто-то успел накапать. Ладно, переживем.

Он повел головой – влево, вправо, закинул голову вверх, потом, словно вспомнив, где тянет, ослабил узелок галстука и выдохнул нарочито устало:

– Могущественная государственная служба, можно сказать, краеугольный камень демократии, а кондиционер не работает.

Каково могущество, а, Кравец? – Он постучал пальцем по циферблату. – Ноль часов, тридцать четыре минуты. Кравец? Ты о чем сейчас думаешь?

Кравец равнодушно пожал плечами.

– Думаю? Как бы скорей до дома добраться, думаю. А то, как проклятые: вторые сутки ни выспаться как следует, ни помыться.

Лежнев кивнул.

– Все верно. Поспать бы сейчас не мешало. Ничего, капитан, будет время – еще отоспимся.

Он затянулся и отогнал от лица дым, чтобы не ел глаза.

«Подозревает он все-таки или нет? А если да, то что собирается делать?»

– Кравец. Твое мнение не переменилось? Если мальчик отыщется, по-прежнему предлагаешь как следует на него надавить?

– Я думаю, в первую очередь, пока он не найден, надо срочно изолировать Масленникова и Николаева. Взять их обоих и хорошенечко потрясти. А с мальчишкой… Он будет хорошим козырем. Я бы сыграл на их человеческих чувствах, представил дело так, что, якобы, без их признания Менделю будет плохо.

– То есть ты за радикальные меры. Что ж, возможно, ты прав. В конце концов, наше дело простое – обеспечить безопасность эксперимента. Сделать все, чтобы враг, ежели таковой отыщется, не смог ему помешать. За это нам деньги платят.

Лежнев поскреб пальцем мертвую кнопку кондиционера.

– Все верно. Но, понимаешь, Кравец, как-то на душе неспокойно.

А что, если мы опять наломаем дров? Я, хотя склонности к суеверию в себе и не замечал, но после двух проколов за день не хочу, чтобы был третий. Масленников под наблюдением. Николаев тоже. На этот счет я спокоен. Нет, Кравец. Хватит мне на сегодня твоих радикальных мер. Надо пока успокоиться. Ты никогда не увлекался рыбалкой? Товарищ генерал очень уважает этот вид спорта. Говорит, успокаивает. Нам бы тоже с тобой не мешало заняться чем-нибудь вроде. Рыбалкой, охотой… Нет, охоты и на службе хватает. Чем еще? Тимофеев из отряда Денисова домики клеит из спичек. Красиво получается. А вокруг заборчики из зубьев расчесок. Может, и нам попробовать?

Кравец даже не улыбнулся.

Лежнев поднялся и, вмяв в пепельницу окурок, быстро прошел к окну. Он приник лицом к спасительной щели, постоял так немного, потом повернулся и присел на узкую грань подоконника.

– Ноль часов сорок восемь минут. О мальчишке ни слуху ни духу.

А может, он утонул. Или в люк провалился.

– Это облегчило бы нам работу.

Лежнев усмехнулся и посмотрел на Кравца. Тот расправлял складку на рукаве рубашки. Прямо над ним в узкой прямоугольной раме висел портрет человека. Все было просто. Спокойный взгляд. Безгубая складка рта. В залысинах отражается стосвечовая лампа. Все просто и ясно. Смущает только стрела бороды, как будто фальшивой, наспех наклеенной на подбородок.

Это был мир иной, сообщающийся с настоящим через лоб, глаза, через эту блуждающую над их головами улыбку. Через военный китель покроя прошлого века. Это был мир вечный – вчерашний, завтрашний, настоящий.

Оба молчали. Лежнев вернулся к столу и сделал вызов по внутренней связи.

– Тишкин? Нового ничего? Так. А Масленников? У себя с дедом? Понятно. Если будет что новое, немедленно мне.