Борис Годунов

Лжедмитрий очень домогался признания себя в качестве законного правителя именно со стороны Патриарха Иова. Ему обещались чуть не все блага земные, если он это сделает. Святейший был непреклонен: «Царь Димитрий Иоаннович — самозванец и еретик». Казалось бы, если он был таким «нерешительным» и таким «бесхарактерным», как его нередко изображают, то пойди он на сделку с самозванцем, сиречь — на сделку с совестью, и живи себе мирно, наслаждайся земными благами.

Но дело в том, что «блага земные» для Иова ничего не значили; он дорожил только дарами небесными, неукоснительно блюл чистоту патриаршего сана. Он безоговорочно отверг все попытки принять ложь и измену, явив свою великую самоотверженность и силу воли несказанную. Фактически его жизнь после свержения Царя Фёдора висела, что называется, на волоске. В день гибели Царя Фёдора II Святейший воочию увидел лик смерти, но силы духа не потерял.

10 июня 1605 года, когда убиты были Царь Фёдор Борисович и Царица Мария Григорьевна, как свидетельствовал позже сам Иов, «с оружием и дрекольями » толпа приспешников Лжедмитрия вторглась в соборную церковь Пресвятой Богородицы, где он священнодействовал, и, не дав ему кончить литургии, вытолкала его из алтаря! Святитель сам снял с себя панагию, которой некогда благословил его Вселенский Патриарх, положил её перед иконой Владимирской Божией Матери, опустился на колени и произнес незабвенные слова: «О Пречистая Владычица Богородица! Сия панагия и сан святительский возложены на меня, недостойного в Твоём храме, у Твоего чудотворного образа, и я, грешный, 19 лет правил слово Истины, хранил целостность Православия, ныне же по грехам нашим, как видим, на православную веру наступает еретическая. Молим Тебя, Пречистая, спаси и утверди молитвами Твоими Православие.

Толпа мятежников впала в неистовство. Несчастные соборные клирики метались, увещевали вторгшихся не богохульничать; некоторые из богомольцев рыдали. Однако глумление над Святителем продолжалось. С него сорвали патриаршее облачение, били, толкали, таскали за волосы. В разодранном простом монашеском одеянии Патриарха выволокли из храма; на площади бросили согбенного старика на землю, пинали ногами. Полуживого Святителя затем погрузили на простую телегу и велели вести в Старицу, куда он прибыл в таком состоянии, что братия Успенского монастыря во главе с игуменом Дионисием не чаяла, выживет ли. Однако Святейший выжил. Невольно возникает предположение, что невидимая «рука Провидения» спасла Патриарха от смерти, чтобы Святитель ещё сказал своё святое слово. И он его скажет — незадолго до своей кончины.

Вся описанная сцена вызывает не столько возмущение, сколько оторопь. Казалось, что оживают исторические хроники, повествующие о захвате греческих городов безбожными турками-агарянами, когда творились жесточайшие преступления против православных. Однако описанное происходило на Русской земле, в городе Москве, в столице Третьего Рима, в главном соборе Православной Церкви, творилось русскими, православными людьми! Немыслимо, непредставимо...

В этой связи надо особо обозначить один сущностный момент. Преданность Иова Годуновым нельзя трактовать как преданность исключительно конкретным людям, вызывавшим личное расположение Первопатриарха. Все было значительно масштабнее и выше. Он был предан не лицам, а высокому устремлению — Русской Идее, то есть Православию. Святейший не знал документов, ставших достоянием позже, о закулисных махинациях Католицизма со своим «протеже» и марионеткой Лжедмитрием, о деньгах, которые ему платили ненавистники Православия. Не знал Святитель и об обещаниях, который, как говорится в одном документе, самозванец, укравший «имя Царевича Димитрия », давал польским магнатам, что он вёл переписку с римскими папами Климентом VIII (1592–1605) и Павлом V (1605–1621), обязуясь привести Русь «под длань кафедры Святого Петра ». Закулисные подробности выплывут на свет Божий после смерти Лжедмитрия.

Подобных документов и свидетельств у Патриарха Иова на руках не было. Но он душой чувствовал, он зрил своим «оком духовным», что на Русь надвигается беда, что козни антихристовы ведут проходимцев завладеть Святой Русью, сокрушить Веру Православную, без которой не бывать Руси. Потому он в своём завещании в 1604 году заповедовал и Борису Годунову, и его сыну Фёдору «блюдите вовеки неизменную и неколебимую православную нашу чистую, непорочную и пречестнейшую христианскую веру греческого закона, которая, как солнце, сияет в области вашего великого скипетродержавия»**.

После гибели Годуновых и свержения Патриарха Третий Рим обезглавился. И сделали это не захватчики, не чужеродные пришельцы, какие-нибудь безбожные aгapянe,®^ а сами русские, называвшие себя православными. Они не верили ни словам Святого Первопатриарха, ни уложениям, ни соборным грамотам, ни бывшим клятвам. Они поверили слухам и разного рода проходимцам, группировавшимся вокруг «царя Димитрия Ивановича». Они приняли желаемое, но нереальное — воцарение на Земле Русской Правды и Добра в облике Лжедмитрия — за подлинное и спасительное. Ложь затмила глаза многим, очень многим, а не только группе самодовольных бояр, некоторые из которых прекрасно понимали, что это большая политическая игра, и не более. И данный факт ещё печальней, чем дикое неведение беснующейся толпы.

Можно уверенно констатировать: русские люди в 1605 году попыталась совершить первый раз в своей истории акт национально-государственного самоубийства. Хотя попытка эта и не удалась, Русь выжила, но последствия того «суицида» залечивала многие годы. К величайшему прискорбию, первая попытка не оказалась последней. Прошло немногим более трёхсот лет, и последовал новый, теперь уже эпохальный национально-духовный суицидальный ужас, когда в 1917 году Россия отреклась и от законного Царя и от Веры Православной, отреклась от самой себя...

24 июня 1605 года по распоряжению воцарившегося Лжедмитрия I собор епископов (!) избрал в Патриархи бывшего Митрополита Рязанского и Муромского Игнатия (ок. 1540–1620). Он был родом грек с острова Крита, служивший при Константинопольском патриархате. В 1595 году прибыл в Москву, а в 1603 году, по воле Патриарха Иова и Царя Бориса Фёдоровича, был возведён в сан Митрополита Рязанского и Муромского. Он первым из архиереев признал расстригу Григория «Димитрием» и «законным Самодержцем», а затем приводил к присяге на верность самозванцу^^.

Игнатий стал Патриархом при живом Предстоятеле (Иове), вопреки всем анафемам на Лжедмитрия, которые сам недавно и оглашал. Пытаясь объяснить явное антиканоническое действие русского епископата — избрание Игнатия, Митрополит Макарий написал: «Когда не стало Государя, ни Патриарха (странное утверждение, ведь Патриарх не был соборным волеизъявлением исторгнут из сана. — Л. Б.), когда Лжедмитрию покорились целые области, всё войско, все бояре и вся Москва и признали его, большей частью по убеждению, за истинного Царевича Димитрия, тогда и неудивительно, если и некоторые из архиереев могли колебаться в своих прежних понятиях, а другие, лучше знавшие правду, покорились, быть может, потому, что не в силах были, как и многие из мирян, противостоять всеобщему увлечению »^^.

Митрополит невольно вынес обвинительный приговор Епископату Русской Церкви. В решительный момент истории одни из них «колебались», другие, «знавшие правду», тем не менее покорились «всеобщему увлечению»! Поразительно: ведь речь шла не о мирянах, которые позволяли себя «увлекать» химерическими видениями и лживыми призывами, а о Епископате! Как удачно выразился один из исследователей, в той ситуации почти всеобщего умопомрачения «стадо вело пастырей», что не имеет никакого касательства к христианской традиции.

Никто из архипастырей не горился, во всяком случае публично, об участи Патриарха Иова, не руководствовался его словами и призывами, не вспомнил ранее данных клятв. Все как один забыли анафематствование шайки Лжедмитрия. Он ведь совсем недавно единомышленно признан был еретиком и погубителем Церкви! Эти анафемы отменены не были, хотя в храмах больше и не звучали.

Самозванец «щедро одарил» иерархов из числа конформистов, сделав их «сенаторами». Теперь таковыми числились: митрополиты — Новгородский, Казанский, Сарский, архиепископы — Вологодский, Суздальский, Рязанский, Смоленский, Тверской, Архангельский, Астраханский и епископы — Коломенский, Псковский и Корельский.

К чести Русской Церкви надо сказать, что были и такие пастыри, кто не признал Лжедмитриаду, этот бесовский шабаш, воспринимаемый — увы! — немалым числом современников как «восстановление законности». Как на замечательный пример стойкости можно сослаться на епископа (1602) и архиепископа (1605) Астраханского и Терского Феодосия (ум. 1606). Феодосий мужественно, смело обличал самозванца и внушал это народу, за что едва не был убит. Преосвященного заключили под стражу в Троицкий монастырь. После грубых издевательств его отправили в Москву к самозванцу, где святитель в глаза Лжедмитрию заявил, что он не признает его Царевичем. Самозванец не рискнул умертвить владыку Феодосия. После этого преосвященный жил у митрополита Казанского Гермогена — впоследствии Патриарха^^.

По заключению историка Церкви, «собор русских иерархов по указке самозванца признал Игнатия патриархом, но над ним не было совершено того посвящения в патриархи, какое было совершено над Иовом и какое по тогдашним московским понятиям было обязательно для патриарха (это полный чин архиерейской хиротонии) »^^.

Конечно, полный чин рукоположения (хиротонии) имел важное значение при возведении в сан. Однако, думается, что главное отступление было не в нарушении процедуры. Здравствовал законный Патриарх Иов, возведенный в патриаршее достоинство по всем церковным правилам и одобренный не только Русской церковью, но и соборами епископа Константинопольского патриархата.

Игнатий пытался получить благословение на своё возведение в сан со стороны Патриарха Иова и отправился для того в Старицу, но встретил энергичный и решительный отпор, тем более удивительный, что Святителю было около восьмидесяти лет! Его слова, сказанные при встрече, потом передавали из уст в уста: «По ватаге атаман, а по овцам и пастырь.

Когда 17 мая 1606 года завершилась вся печально-гротесковая эскапада с Лжедмитрием I и самозванец в результате восстания был убит, то незаконный архипастырь Игнатий уже 18 мая был низвергнут собором иерархов из сана и даже вообще из святительства и в качестве простого черноризца отослан на послушание в Чудов монастырь. Тут же встал вопрос об изгнанном Иове. Собрание иерархов и новый Царь Василий Шуйский обратились к нему с нижайшей просьбой о возвращении. Однако он уже был старым, почти слепым и категорически отказался возвращаться на Первосвятительство. 3 июля 1606 года был возведён на Патриаршее место первый Митрополит Казанский, священномученик Ермоген (Гермоген, ок. 1530–1612), которого благословил на избрание Патриарх Иов.

Последний раз праведный Иов появился в Москве за четыре месяца до своей кончины, последовавшей 19 июня 1607 года. Положение в стране опять складывалось критическое. В мае 1606 года всенародно на Красной площади в Москве Царём был провозглашён князь Василий Иванович Шуйский, венчанный на Царство уже 1 июня того же года. Но прошло всего немного времени, какие-то дни, как появились слухи о том, что на самом деле «царевич Димитрий» жив, что убит был 17 мая не он, а «какой-то немец».

Нашёлся и новый «царевич Димитрий» (1577–1610), объявившийся в Стародубе^^ уже в конце мая 1606 года и позже прозванный «Тушинским вором »’^. Его происхождение окутано полным мраком, как «ночь египетская». Рассказывали, что это — то ли крещёный еврей, то ли поповский служитель, то ли бродячий учитель ^^из Шклова. Карамзин писал, что он знал еврейский язык, «читал Талмуд и книги Раввинов». Совершенно, казалось бы, неожиданно на русском горизонте появились евреи, которых на Руси в то время фактически не было, но их немало проживало в Речи Посполитой (Польше), откуда этот аферист и прибыл. «Еврейская энциклопедия» сообщает, что «евреи входили в свиту самозванца и пострадали при его низложении» и что, «по некоторым сообщениях (иностранцев. — А.Б.)»у Лжедмитрий II «был выкрестом из евреев и служил в свите Лжедмитрия I »^^ Всё это в данном случае не имеет особого значения; важен же совершенно другой аспект.

Царь Василий I и Патриарх Гермоген деятельно пытались предотвратить распространение новой общественной заразы, второго приступа Лжедмитриады. Самым важными упредительными мерами в череде противодействия стало, во-первых, прославление Царевича Димитрия Иоанновича. Его нетленные мощи были доставлены в Москву уже 3 июня 1606 года и выставлены на всеобщее обозрение и поклонение, а затем торжественно погребены в Архангельском соборе. Он был канонизирован как «благоверный Царевич Димитрий Углицкий».

Об этом перенесении и явлении святых мощей Царевича Димитрия Царь Василий объявил всей России особой грамотой, в которой, между прочим, упоминалось, что смерть Царевича — на совести Царя Бориса. И, заняв Престол Государства Российского, Шуйский всё ещё продолжал сводить счеты с Борисом Годуновым; воистину человеческая злоба и зависть не знают «срока давности».

Существует один очень важный пункт, который в данном случае надлежит подчеркнуть. Сам факт канонизации Димитрия требовал новой интерпретации факта его смерти. Ведь, по устоявшейся версии, он был «самоубийцей », что противоречило традиции канонизации, так как считалось грехом. Надо было его изобразить невинно убиенным, и его таковым и изобразили. Уже в первом его Житии, составленном в конце 1606 года, описание событий носит характер лубочного ужаса.

Действие было перенесено с улицы на теремную (дворцовую) лестницу, и в свой последний смертный миг Царевич играл не ножичком, а орешками. Здесь-то и произошла душераздирающая сцена. Как «ехидна злая », вскочил на лестницу дьяк Мишка Битяговский, ухватил Царевича «сквозь лестницу за ноги », сын же Мишки схватил «за честную его главу», а Качалов перерезал горло. Трудно установить, кто конкретно составлял и распространял подобные небылицы, но, думается, без «опытной руки» Василия Шуйского тут не обошлось...

Вторым важнейшим актом духовного противодействия угрозе нашествия шайки второго самозванца стало церковногосударственное действие, имевшее место в феврале 1607 года в Москве. Василий Шуйский прекрасно осознавал, что для укрепления своей власти и престижа ему необходима поддержка со стороны Патриарха Иова, хотя и пребывшего в монастырском уединении, но авторитет которого неимоверно вырос после разоблачения и уничтожения Лжедмитрия I.

Время показало, что Святейший был абсолютно прав, в то время как бояре и многие пастыри оказались лжецами, незрячими, трусами или двурушниками. Примирение и прощение — вот чего домогался Царь Василий, а принести ему это мог только Иов. Это тем более было сложно, что Иов прекрасно знал Шуйского и вряд ли мог забыть речь боярина Шуйского на Красной площади перед толпой 1 июня 1605 года. Тогда Шуйский заявил, что Царевич Дмитрий не был убит в Угличе, как того хотел Царь Борис, а чудом спасся. Именно это преступная демагогия и стала детонатором, взорвавшим общественную ситуацию, приведя к общественному мятежу, а затем и к убийству Царя Фёдора Борисовича.

Сам Шуйский обращаться к Иову не стал; наверное, боялся получить сокрушительную для себя отповедь. Он обставил всё значительно тоньше. Патриарх и архипастыри, понимавшие угрозы центральной власти и целостности государства от происков новых самозванцев, единодушно поддержали идею Царя о всеобщем покаянии и забвении старых клятвопреступлений. Соборным решением было постановлено: отправить в Старицу депутацию духовных и светских лиц для «умоления» Иова прибыть в Москву.

Со своей стороны. Царь выделил карету (каптану)^^ а Патриарх Гермоген написал послание, умоляя приехать в столицу «для государева и земского великого дела ». И святой мученик. превозмогая возрастные недуги и старческие немощи, 14 февраля 1607 года прибыл в Москву, откуда его таким бесчеловечных образом изгнали менее двух лет назад.

Через шесть дней, 20 февраля, в Успенском соборе Московского Кремля собрались тысячи народа. Два Патриарха, Иов и Гермоген, занимали патриаршее место, и после общего молебствия представители мирян подали Иову покаянную челобитную, где перечислялись измены и клятвопреступления последних лет и содержалась молитвенная просьба простить всех русских людей. Гермоген приказал архидьякону Алимпию челобитную зачитать «велегласно», то есть в «полный голос».

В ней говорилось: «Мы все от мало до велика прельстились, ложь приняли за истину, отступили от клятвы и изменили крестному целованию, приняли на царство Отрепьева и выдав ему на смерть семейство Бориса, которому клялись в верности. Он умертвил их, тебя, отца нашего, отринул от нас, разлучил пастыря с овцами... Как тогда от твоей святости были связаны, так и ныне от твоей святости ищем разрешения и просим не только за присутствующих в храме сем, но и за всё Русское царство, не только за живых, но и за умерших. Просим разрешить нас всех от мала до велика. И ты, государь. Святейший Иов Патриарх, не отвергни нас, кающихся, не оставь нас умереть и отчаянии. Дай нам прощение и разреши нас от клятвенного греха »^^.

В исторических анналах не сохранилось свидетельств того, кто конкретно составлял указанное «челобитное покаяние », но вряд ли можно сомневаться в том, что дело происходило под неусыпным надзором Царя Василия Шуйского. В тексте присутствуют довольно расплывчатые формулировки, особенно касающиеся самого страшного смертного греха — Цареубийства. Вся вина возлагалась на Лжедмитрия, окаянного Гришку Отрепьева, которому и «выдали на смерть» Царя Фёдора Борисовича и Царицу Марию, убиенных 10 июня 1605 года.

В этом убийстве наш знаменитый «историограф» И. М. Карамзин увидел «казнь Божию над убийцей Димитрия», то есть Божие возмездие Борису Годунову. Просто удивительно: автор не только в своей исторической эпопее выплёскивал личные эмоции в неимоверном количестве, но ещё и от имени Божьего выступал! Такого в отечественной светской историографии ни до, ни после не случалось...

Конечно, главным злодеем Цареубийства являлся именно Лжедмитрий, заявлявший, что не вступит в Москву, пока не будут уничтожены «мои враги». Но конкретными палачами-цареубийцами являлся не он и не польские наёмники из свиты самозванца, а русские люди!

Ведь когда Царя Фёдора свергли 1 июня 1605 года, а потом вместе с матерью и сестрой поместили в их старом доме, то есть заключили под домашний арест, самозванца в Москве не было. Под колокольный звон и при ликовании толпы Лжедмитрий «прибыл» в Первопрестольный град только 20 июня. Но его «уполномоченные» стали заправлять в Москве сразу же после свержения законного Царя.

Имена главных клевретов Лжедмитрия, напрямую замешанных в Цареубийстве, известны; тут были как родовитые и именитые, так и негодяи более мелкого пошиба. Князь Василий Голицын, князь Василий Масальский (Мосальский), московский дворянин, дьяк Михаил Молчанов, дьяк Андрей Шеферединов (Шафарединов), подьячий Иван Богданов. Эти отступники да ещё несколько непоименованных стрельцов непосредственно осуществили Цареубийство. Душили несчастных верёвками; сначала Царицу Марию, а затем юного Фёдора Борисовича. А по завершении злодеяния князь Василий Голицын на площади «возвестил народу», что Царь и мать его «опишася от страха смертного зелья» умерли, иначе говоря, сами отравились.

Необходимо заметить, что указанные лица отнюдь не являлись преданными сторонниками самозванца; они действовали исключительно по личному расчёту, который заменял им и совесть и веру. Скажем, князь Василий Голицын сначала служил Лжедмитрию, от которого получил чин «великого дворецкого», затем участвовал в его свержении, а после лебезил перед Шуйским, которого тоже предал. Подобная же череда измен и предательств сопутствовала князю Василию Масальскому и Михаилу Молчанову. Цареубийцы готовы были служить «хоть чёрту», лишь бы им платили. Им и платили; свои «тридцать сребреников» эти «русские иуды» получили сполна, хотя и от разных хозяев...

На самом видном месте среди отступников и клятвопреступников находился Василий Иванович Шуйский. Он первым публично обвинил Царя Бориса в злоумышлении на жизнь Царевича Дмитрия, радостно приветствовал его «чудесное спасение», а когда Гришка-Дмитрий утвердился у власти, начал тут же против него интриговать и готовить переворот, за что чуть не поплатился жизнь. Козни были разоблачены. Летом 1605 года Шуйский был арестован, приговорён «выборными людьми», то есть Земским собором, к смерти. Однако Лжедмитрий «явил милость»: Шуйский был помилован и вместе с братьями выслан из Москвы, но уже в конце того года Шуйские вернулись в Москву...

Вот как эта история изложена в «Новомлетописце»: «Боярин князь Василий Иванович Шуйский с братьями начал помышлять, чтобы православная христианская вера до конца не разорилась. Он же, тот Гришка, уведал о них, повелел их схватить и повелел собрать собор, и объявил про них, что “умышляют сии на меня”. На том же соборе ни [духовные] власти, ни из бояр, ни из простых людей никто за них [Шуйских] не стоял, все же на них кричали. Он же. Расстрига, видя, что никто им не помогает, повелел посадить их в темницу; старшего же брата их, князя Василия, повелел казнить, и едва упросили его Царица Марфа и бояре [пощадить]. Он же от казни их освободил и разослал по городам, в Галицкие пригороды, по темницам».

Точно неизвестно, но представляется маловероятным, чтобы цареубийцы испытывали угрызения совести и готовы были в феврале 1606 года подписать безропотно «покаянную челобитную», которая «велегласно» звучала в Успенском соборе Московского Кремля 20 февраля 1607 года. Да это и не суть важно. Как настоящий пастырь, Иов не мог не принять покаянное исповедование как акт чистосердечной доброй воли «народа христианского».

В разрешительной грамоте, прочитанной вслед за тем от имени Патриарха Иова и Освященного собора, содержалось моление к Богу, чтобы Он помиловал виновных и простил им согрешения. В «грамоте» перечислялись эти самые грехи: единодушное избрание Царя Бориса, о всенародной клятве верности ему, что потом люди всё забыли, предали, изменили, прельстясь самозванцем. В конце говорилось, что «покаяние народное принимается Богом».

Далее наступил самый патетический момент всего священнодействия. Разрешительная грамота вызвала в собравшихся неимоверный прилив радости; со слезами на глазах и на коленях люди ползли в сторону Иова; все хотели облобызать его руку...

Земная миссия Святого Патриарха подошла к концу. Как сказано в его Житии: «Земные подвиги Иова были заверены, он как жил в этом мире в смирении и чистоте, так и уходил из него в совершенной простоте, без всякого стяжания и вдали от дворцовых и мирских смут»^^^.

Патриарх уходил из жизни, а «смуты» на Руси остались, оставались в головах и душах немалого числа русских людей. Подытоживая рассмотрение данного важного эпизода, имевшего место в Успенском соборе в феврале 1607 года. Митрополит Макарий в своей «Истории » заметил, что «разрешительная грамота », эта «нравственная мера, на которую в Москве, кажется, весьма много рассчитывали, не на всех произвела желаемое впечатление... »^^^.

Можно выразиться несколько определённее: впечатление было произведено, но благотворных политических последствий не последовало. Разворачивался новый виток Смуты. Это — горькая, неприятная, «полынная», но Правда Русской Истории.

Глава 3

Под сенью грозного царя...

В биографии Бориса Годунова особое место занимает история Царевича Дмитрия, убиенного 15 мая 1591 года в Угличе. Тогда, как говорится в летописных сказаниях, погибла последняя, «младая ветвь рода Рюрикова». Этот факт отложил неизгладимый отпечаток на восприятии Третьего Царя современниками и потомками и, можно прямо сказать, сотворил его исторический образ. Знаток эпохи историк С. Ф. Платонов очень точно сформулировал существующую дилемму: «От взгляда на это событие («углицское дело». — А.Б.) зависит взгляд на личность Бориса; здесь же ключ к пониманию Бориса. Если Борис — убийца, то он злодей, каким рисует его Карамзин; если нет, то он один из симпатичнейших московских царей.

Как точно выразился один из исследователей, «следственные материалы свидетельствовали о непричастности Бориса к смерти Цесаревича. Именно поэтому историки отказывались верить в их истинность.

Это может кому-то показаться странным, но недоверие к уникальному документы — давняя историографическая традиция. Многие историки традиционно не доверяли свидетельствам, не позволявшим «разоблачать» проклятую «русской общественностью» монархическую государственную систему, или, по расхожему определению, «царизм».

В историографии всегда наличествовали две взаимоисключающие мировоззренческие позиции. Первая, «обвинительная», которую пропагандировал Карамзин, имевшая к его времени — началу XIX века — давнюю традицию летописных сказаний, однозначно приписывала вину за злодеяние Борису Годунову. Уместно напомнить, что впервые утверждение о замысле Годунову «извести Царевича Димитрия» публично озвучил пресловутый Василий Шуйский 1 июня 1605 года. Хотя существовало официальное расследование, имелось «следственное дело», но оно, в силу обозначенных выше причин, признавалось исследователями «недостоверным». К числу «обвинителей», помимо Карамзина, относились историки С. М. Соловьев (1820–1879) и Н. И. Костомаров (1817–1885).

Вторая точка зрения, принимавшая в расчет не только суждения сомнительного свойства, но и широкую совокупность исторических обстоятельств и причинно-следственных связей, не была столь резкой и однозначной. Исследователи, придерживавшиеся подобной позиции, отмечая недостатки и возможные умолчания «Следственного дела», вовсе не считали необходимым сбрасывать его со счетов. Они рассматривали смерть в Угличе как трагический акт и признавали недостоверным не это событие само по себе, а утверждения о причастности к нему Бориса Годунова. Здесь-то как раз никаких надёжных подтверждений не существовало, а потому и «обвинения» Годунова квалифицировались как сугубо тенденциозные. Подобной точки зрения придерживались историки М. П. Погодин (1800–1875), Е. А. Белов (1826–1895), С. Ф. Платонов (1860–1933). Первым выступил против карамзинского обвинительного уклона М. П. Погодин^^^ Особо значимой в ряду исторических изысканий о смерти Царевича Димитрия следует признать работу А. Е. Белова, опубликованную ещё в 1873 году^^^.

Именно в XIX веке в историографии были озвучены все аргументы за и против версии о непосредственной причастности Годунова к смерти Цесаревича Дмитрия (Дмитрия). Труды последующих исследователей принципиально ничего нового не внесли; в лучшем случае добавляли мелкие детали, не менявшие базовой системы мировоззренческих представлений. Самым важным событием в изучении «углицского дела » стала реставрация документов и опубликование всех материалов следствия в 1913 году^^^.

В XX веке в исторической литературе появились предположения, что гибель Цесаревича в 1591 года нельзя сводить только к боярским интригам и злоумышлениям; что её следует воспринимать в более широком историческом контексте. Пастырь-богослов Митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычёв, 1927–1995), категорически отвергая причастность Годунова к злодеянию, написал: «Смерть Царевича могла быть выгодна только тому, кто стремился уничтожить саму Россию, нанося удар в наиболее чувствительное место её церковно-государственного организма, провоцируя гражданскую войну и распад страны. В связи с этим небезосновательной выглядит версия о религиозно-символическом характере убийства Царевича, олицетворявшего собой будущее Православной русской государственности. Косвенными свидетельствами в её пользу служат сегодня многочисленные доказательства ритуального характера убиения Царственных Мучеников в Екатеринбурге в 1918 году»^^*.

Безусловно, смерть в Угличе явилась фактором дестабилизации общественной ситуации в стране. О том, что это не просто событие «местного значения », а элемент большой геополитической композиции по расшатыванию России свидетельствовало то, что «по странному стечению обстоятельств» сразу после событий в Угличе крымский хан Казы-Гирей предпринял набег на Москву, намереваясь уничтожить столицу Руси. Его конному воинству удалось добраться («доскакать») до столицы, грабя и сжигая всё на своём пути. 4 июля 1591 года русские сокрушили орду пришельцев, но эта победа далась дорогой ценой.

Если учесть, что одновременно Русь уже второй год вела изматывающую войну со Швецией за прибалтийские территории, а шведы то же намеревались совершить «марш на Москву», то нетрудно понять, какая напряженная остановка царила в Москве. А на этом безрадостном внешнеполитическом фоне ещё и удар изнутри — страшное известие из Углича...

Можно смело резюмировать, что «версии» и «мнения» об Угличской трагедии будут появляться снова и снова, так как определенного ответа на исходный вопрос: кто же конкретно организовал, или, если воспользоваться современным криминальным жаргоном, «кто заказал» Царевича Дмитрия, нет, да и вряд ли когда-нибудь он появится. Однако это отнюдь не означает, что тему можно обойти стороной. Её категорически нельзя проигнорировать при жизнеописании Бориса Годунова. Сюжет о Царевиче Дмитрии поднимает обширный событийно-смысловой пласт Русской истории конца XVI — начала XVII века, когда решалась вообще судьба России и когда на авансцене действовал и фигурировал Борис Годунов в качестве одного из ведущих героев.

Конечно же, важно выяснить, мог ли вообще Годунов, по складу своей натуры, по характеру своей личной воцерковлённости, переступить заповедный предел и бросить вызов Богу — покуситься смертозлоумышлением на жизнь Царского сына? Если говорить кратко и определённо: не мог. А вот прежде, чем предложить разъяснения данного категорического императива, для этого требуется основательное погружение в русскую историческую проблематику.

Дмитрий был последним сыном Иоанна Грозного, а Самодержец Иоанн Грозный — фокус всей Русской средневековой истории. Потому и разговор о Первом Царе в данном случае не только уместен, но и просто неизбежен. Фактический образ Иоанна Грозного незримо витал над историческим действием в России и многие десятилетия после его кончины в 1584 году. Даже и не просто витал, а во многом определял историческую фабулу Русской истории. Царь Фёдор Иоаннович, Царь Борис Годунов, все Лжедмитрии — на всех этих фигурах как бы лежала печать Царя Иоанна.

Даже когда в 1613 году был призван на Царство первый Царь из Династии Романовых Михаил Фёдорович, то даже и тогда далекая, но родственная связь с Иоанном Грозном служила веским положительным аргументом в пользу Михаила Фёдоровича. К этому времени Первый Царь чтился на Руси как великий правитель. В Утверждённой грамоте об избрании на Московское Государство Михаила Фёдоровича Романова 1613 года Иоанн Грозный называется «христианской веры крепким поборником», в государственных делах «премудрым», от «храброго подвига которого все окрестные государства имени его трепетали »^^^.

Практически во всех летописях послеиоанной поры содержатся восторженные описания личности и дел Первого Царя. Для примера можно привести выдержку из «Московского летописца », где Царь именуется «превысочайшим и городояростным Российской державы Первым Царём и Великим князем всея Руси, Самодержцем, многих царств обладателя и Государя, тщением разума своего прегордые царства разорившего »^^°.

Пиететное отношение потомком к Царю Иоанну всегда озадачивало описателей истории, видевших в нём в первую очередь «тирана » и «душегубца ». Народное поклонение перед памятью Иоанна потрясало уже Н. М. Карамзина. «Добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти; стенания умолкли, жертвы истлели, и старые предания затмились новейшими »^^^ — констатировал Карамзин. Народ оказался прозорливее и добросердечные, чем многие историки, с каким-то патологическим мазохизмом вытаскивавшие на поверхность только мрак и жестокость, акцентировавшие внимание почти исключительно на «злодействах», нередко просто придуманных.

По заключению историка Р. Ю. Виппер (1859–1954), Грозного «привыкли изображать в виде театрального тирана в русской и всемирной истории ». Маститый специалист в области Средневековья совершенно обоснованно назвал подобное изображение «мифом Можно даже сильнее выразиться: это — чёрная, разрушительная выдумка.

Иоанн Грозный являлся выдающимся государственным деятелем XVI века. Значимость данной личности удостоверяли порой те, кто с ним общался и чьи глаза не были зашорены предубеждениями. В качестве подобного примера можно сослаться на оценку вице-канцлера эрцгерцога Карла Штейермаркского и посла Императора Священной Римской Империи Максимилиана II (1527–1576) Кобенцеля фон Проссека, ведшего с Царём Ионном переговоры в январе 1576 года.

«Так в речах и делах своих он (Царь. — А.Б,) весьма спор. И представляется он многомудрой головой и может менять обличия, как мы могли увидеть, что в отношениях одних он чистая сладость и мёд, в отношении же других, что его не сразу понимают, чистая желчь и горечь, так и то и другое видно по его взорам. Свою репутацию и величие он держат весьма высоко. И природой он в такой мере одарён, что среди множества простого люда, если бы он был в их одежде, его можно было бы сразу признать за большого важного господина.

В русле данного изложения бурная, яркая и судьбоносная эпоха царствования Иоанна Грозного не может явиться предметом сколько-нибудь основательного рассмотрения. К тому же автор посвятил Первому Царю специальную работу, к которой интересующегося читателя и oτcылaeτ"^.

Ниже будут обозначены только некоторые принципиальные понятия и смысловые ориентиры, являвшиеся определительными рубежи эпохи. Особое значение имеет восстановление в оригинале оболганных страниц семейной жизни Иоанна Грозного, с указанием главных инспираторов лжи. Без всего этого событийно-смыслового контекста адекватно осмыслить историю с Царевичем Дмитрием невозможно. Ведь и Борис Годунов входил в ближний родственный круг Грозного Царя в последние годы его жизни...

Царь Иоанн Васильевич родился 25 августа 1530 года^^^ в селе Коломенское под Москвой, преставился 18 марта 1584 года в Московском Кремле, приняв перед уходом постриг с именем Иона, был погребен в Архангельском соборе в монашеском одеянии. Позже его назовут «Грозным», хотя современники не знали подобного определения и им не пользовались^^^.

Выдающийся русский лексикограф В. И. Даль (1801–1872) дал народную интерпретацию эпитета применительно к правителю: «Мужественный, величественный, повелительный и держащий врагов в страхе, а народ в повиновении Только в данном смысле и следует воспринимать указанный народный титул применительно к Иоанну Васильевичу, а совсем не в тех произвольных и тенденциозных значениях, которые ему приписывают. В переводах на иностранные языки термин «Грозный» переводят как «кровавый», «ужасный», «страшный»,что совершенно искажает русское смысловое содержание.

Исторической эпитафией Первого Русского Царя стали слова святого Первопатриарха Иова, сказанные почти через два десятка лет после кончины Грозного: «Благочестивый тот Царь и Великий князь всея Руси Иоанн Васильевич был разумом славен и мудростью украшен, и богатырскими победами славен, и во всем царском правлении достохвально себя проявил, великие и невиданные победы одержал и многие подвиги благочестия совершил. Царским своим неусыпным правлением и многой премудростью не только подданных богохранимой своей державы поверг в страх и трепет, но и окрестных стран иноверные народы, лишь услышав царское имя его, трепетали от великой боязни »^^^.

Иоанн наследовал титул Великого князя Московского в возрасте трех лет, после смерти отца — Великого князя Московского Василия III Иоанновича (1479–1533, Великий князь с 1505 года). По отцу он — потомок в пятом поколении легендарного победителя хана Мамая Великого князя Владимирского Дмитрия Ивановича Донского (1350–1389). По матери — Елене Васильевне Глинской (1508–1538), Грозный, как некоторые считают, являлся потомком разгромленного в 1380 году русскими хана Мамая (ум.1380) Это только одна часть родословия, причём не самая древняя.

Иоанн Васильевич по отеческой линии преемник двух великих династий. Первая — Рюриковичи — восходила к IX веку, к легендарному Рюрику (ум. 879) — основателю правящего владетельного рода в Древней Руси. Отец Грозного — Василий III (1479–1533), дед - Иоанн III (1440–1505), прадед - Василий II (1415–1462) — Великие князья Московские, все происходили из потомков Рюрика.

Бабка же Иоанна, Великая княгиня Софья (Зоя) Фоминична (1456–1503), являлась урожденной греческой принцессой, внучкой «Императора ромеев» (1391–1425) Мануила II. Она приходилась племянницей двум последним греческим Императорам: Иоанну VIII (1425–1448) и Константину (1448–1453) Палеологам, правителям Империи, которую ныне именуют Византией.^^^ Её дядя. Император Константин, погиб при защите Константинополя от турецкого нашествия в 1453 году и был причислен Православной Церковью к лику Угодников Божиих. Династия Палеологов правила в Константинополе (Царьграде) последние двести лет существования «Империи ромеев» (1259–1453).

Из европейских монархов по степени династического достоинства с Иоанном Грозным никто не мог сравниться. Первый Царь прекрасно знал своё родословие и понимал собственную исключительность в мире коронованных особ. Это свое избранничество он много раз демонстрировал в переписке с властелинами разных стран и народов.

Здесь уместно сделать одно уточнение. Иоанна Грозного со времени Н. М. Карамзина титулуют «Четвёртым», рассчитывая очередность Иванов на Московском княжении от Московского князя Ивана Даниловича Калиты (1282–1340). Московский стол потом занимали отец Дмитрия Донского — Иван II (1326–1359), а затем «двойной тёзка» и дед Первого Царя — Великий Московский князь Иоанн Васильевич (1440–1505), которого в народе величали и Великим, и Грозным. Однако по точному счёту Иоанн Грозный должен титуловаться Иоанном Первым, учитывая, что он приобрёл высший из возможных земных владетельных титулов — Царский...

В январе 1547 года Иоанн Васильевич в Успенском соборе Московского Кремля венчался на Царство, став Первым Царем в Русской истории. Это был не просто выбор новой властной атрибутики; это было признание всемирной миссии Руси. Теперь, и де-факто и де-юре, функция «Священного Царства», некогда принадлежавшая Константинополю, перешла к Москве. Идея «Вечной Империи» нашла новое историческое воплощение в образе Московского Царства и Московского Царя.

Отныне Русь — не просто государство и правление; но — в первую очередь исполнение мессианского задания, ниспосланного Всевышним Вечной Империи: евангелизации рода человеческого и приуготовлению его ко Второму Пришествию. Как написал в этой связи Митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн: «Воцарение Грозного стало переломным моментом: русского народа — как народа-богоносца, русской государственности — как религиозно осмысленной верозащитной структуры, русского самосознания — как осознания богослужебного долга, русского “воцерковленного” мироощущения — как молитвенного чувства промыслительности всего происходящего. Соборность народа и его державность слились воедино, воплотившись в личности Русского Православного Царя»^^^.

Провиденциальная мессианская миссия Московии, так явно ощущаемая людьми середины XVI века, явила новое русское национально-государственное мировоззрение, поднимавшее Русь на особое место в мировом ходе времен. Русская эсхатология, русские упования отнюдь не сводились к ожиданию конца света; это было осознание открывшегося бескрайнего пути нравственного самосовершенствования, молитвенного усердия, истинного благочестия. Ведь Сам Бог ниспослал Руси всемирную роль, тяжелейшее бремя ответственности и долга — быть Его уделом. И вполне закономерно, что страна вослед за Святой Землей начинает именоваться «Святой Русью». Это был идеал, это — предел стремления русского социума XVI века. Других примеров подобного возвышенного, надмирного восприятия не «государства», а «земли» в мировой христианской истории не существует.

Эсхатологическое ощущение времени чрезвычайно важно учитывать при характеристике мировоззрения Царя Иоанна, насквозь пронизанного экстремальным порывом, сверхличностным устремлением в сакральную высь. Он всю свою сознательную жизнь стремился служить Богу и видел предначертания Промысла там, где другие разглядеть Волю Божию были не в состоянии. По словам одного из европейских гостей, общавшегося с Первым Царём, повелитель Московии называл себя «Самодержцем», то есть правителем, «который держит один управление». Девизом великого князя Иоанна Васильевича было: «Я никому не подвластен, как только Христу, сыну Божию »^^.

Сохранившиеся документы и свидетельства подтверждают: мироощущение Первого Царя всегда было кафоличным (вселенским) и эсхатологичным (мироконечным). Схожими являлись представления и ощущения Бориса Годунова. Хотя здесь свидетельств «прямого отражения» значительно меньше, чем в случае с Грозным, но нет ни одного, которое бы опровергало подобное нравственно-духовное мироощущение.

Подавляющая же часть историографии как отечественной, так и зарубежной, взращенная в линейной системе позитивистско-материалистических координат, традиционно игнорирует подобную духовно-душевную организацию человеческой личности. Потому и возникают бесчисленные одномерные примитивные схемы, модели и описания, часто говорящие не о героях истории, а только об узости понятийного и смыслового горизонта самих авторов. При линейном взгляде на поток времени происходит не только сужение и «приземление » исторического горизонта, но и подмена исторического смысла.

Подобная аберрация исторического мировосприятия обусловлена гносеологическими причинами. Как точно выразился один из современных исследователей, «современному сознанию, в большей степени рационалистическому и даже атеистическому, совсем не просто проникнуть во внутренний мир человека, живущего совершенно по другим законам. По законам глубоко религиозно-мифологическим. Такое было время тогда, в XVI столетии. Такими были и люди»^^^.

Философия власти, которую выражал и отстаивал Первый Царь, с позиции безбожного мира, с точки зрения «гуманизма » и «толерантности» XIX—XX—XXI веков может выглядеть «архаичной», «средневековой» и даже «кровожадной». Но это — только аберрация исторического зрения, смещение понятий и подмена смыслов. После цивилизационных катастроф века XX, после печей Освенцима, Бухенвальда и Дахау, после ГУЛАГА, после чудовищных бомбардировок Дрездена, Нюрнберга, Хиросимы, Нагасаки, после тотального истребления всего живого в ходе «ковровых бомбардировок», стенания политиков, публицистов и историков о «жестокостях» многовековой давности выглядят только откровенным кликушеством. Однако негодующие и лицемерные вердикты, осуждающие «насилие» Первого Царя, звучат и звучат, и несть им числа...

Царь Иоанн являлся человеком XVI века. Он, конечно же, не был совершенен и подавлял неугодных всеми возможными способами, в том числе и казнями, на что имел полное моральное право как Царь Миропомазанный, ответственный за свои деяния только перед Богом. В гневе он действительно был страшен.

Однако мартиролог его жертв не шёл ни в какое сравнение со списками убиенных его современниками, западноевропейскими корононосителями. Что касается смертоубийств, то, например, по сравнению с английскими Тюдорами, Рюриковичи, в том числе и Царь Иоанн, выглядели скромными «провинциалами». Поэтому говорить о какой-то исключительно «русской жестокости » могут лишь те, кому «беспредельно дорог » старый русофобский идеологический ангажемент. Как документально заключал исследователь, «английские, испанские и французские короли того же XVI века отправили на казнь в сто раз больше людей, чем наш Грозный Цapь»^^^.

Тенденциозные утверждения о каких-то особых «злодеяниях» Первого Царя, которые уже в XVI веке циркулировали в Западной Европе, совершенно не соответствовали восприятию Самодержца в самой России, что не раз озадачивало иностранных визитёров.

Посланец папы (1572–1585) Григория XIII образованный иезуит Антонио Поссевино (1534–1611), ведший в 1582 году переговоры с Первым Царём и состоявший с ним в переписке, в своём трактате о посещении Московии написал: «Нынешний правитель Московии, Иоанн Васильевич, говорят, ещё ночью поднимается, чтобы идти к заутрене, ежедневно бывает на дневном и вечерних богослужениях. Говорят, что когда его спросили об этом, он ответил: “Разве мы непорочнее Давида? Почему же нам не вставать по ночам к заутрене для покаяния перед Господом, не орошать слезами наше ложе, не смешивать хлеб с пеплом, питьё со слезами?”. Кроме того, ежедневно он кормит около 200 бедняков, которым каждое утро даёт по деньге (это четверть динария), а к вечеру даёт по два ковша пива».

Поссевино ненавидел Царя — он ведь отверг католическую идею об «унии» Католичества и Православия, а потому миссия Поссевино фактически провалилась — должен был как-то объяснить народное почитание Царя. И он его «разъяснил». По его словам выходило, что указанные благочестивые деяния Монарха — молитва и милостыня — «настолько застилают глаза народу, что он либо совсем не видит пороков своих правителей, либо прощает их и истолковывает в лучшую сторону »^^^.

Поссевино озвучивал мысль, которая потом стала камер-тоновой у Карамзина и многих других авторов. Русский народ в глазах западных гастролёров оказывался «глупым» и «забитым », а потому чужестранцы легко различали «грехи » русских правителей, а подданные Царя видели только то, что было дорого и понятно православной душе.

Все ненавистники Первого Царя до сего дня не могут постичь «немыслимое» для них обстоятельство: почему за десятилетия правлении «тирана», «садиста» и «душегуба» против него не только не вспыхнуло ни одного «восстания», но даже ни единого народного «недовольного брожения» не возникло. И, несмотря на постоянное «ухудшение жизни народных масс» — это излюбленное историографическое клише, ни в какой части огромного Царства за сорок лет не вспыхнул бунт. Почему же? Тут у разоблачителей всех мастей полный «концептуальный столбняк».

А всё же было просто и ясно. В народном сознании Иоанн Васильевич являлся Царём «исконным», «природным», «христолюбивым»; Царём грозным и справедливым. Он — Богом данный правитель, а разве против Воли Божией можно восставать!

Иоанн Васильевич отличался тем, в чем никогда не были замечены его коронованные современники. Он остро осознавал собственную греховность, каялся лично и даже публично, что свидетельствовало о живом чувстве Христопреданности. Истязал свое несовершенное естество многодневными постами и многочасовыми молитвами. Постоянно отправлял в крупнейшие монастыри — Троице-Сергиев, Кирилло-Белозерский, Соловецкий и другие — «заупокойные вклады», порой весьма крупные, на помин душ убиенных. В конце концов, распорядился занести все имена казенных в особый Синодик, который был разослан по обителям для молитвенного поминовения усопших. Он заботился о душах тех, кто погиб по его почину, желая избавить их в ином мире от «огня дьявольского».

История Царского Синодика сложна и поучительна. Давно было известно о нем, и историки много раз пытались найти этот важнейший документ, который позволил бы предметно судить о масштабах «террора», о котором так много всегда говорилось, но конкретные данные если и приводились, то выглядели просто фантастическими. Петербургский профессор Р. Г. Скрынников (1931–2009) провел сложнейшую работу по выявлению отдельных уцелевших фрагментов, а затем и воссоздал ценнейший исторический источник, который и был опубликован^^^.

Часто утверждается, что «массовый террор» Царя Иоанна длился 15 лет и главные жертвы пришлись на период Опричнины, существовавшей с 1565 по 1572 год. Внимательное изучение фактических данных позволило исследователю сделать вывод, опровергающий давние историографические трюизмы «о десятках тысяч жертв». «Традиционные представления о масштабах опричного террора нуждаются в пересмотре. Данные о гибели многих десятков тысяч людей крайне преувеличены. По Синодику опальных, отразившему подлинные опричные документы, в годы массового террора было уничтожено около 3000–4000 человек.

Историк привел сводный список погибших, который включает около 3700 человек^^^. Конечно, приведенные цифры нельзя считать абсолютными, но то, что они отражают реальное положение вещей, в том невозможно сомневаться. При этом надо обязательно принимать к сведению, что правил Иоанн Грозный безраздельно, самовластно более сорока лет...

Оставим в стороне риторические восклицания моралистов всех мастей о том, что и это — «ужасные цифры ». Важно только подчеркнуть, что европейская история XVI века подарила миру целую галерею кровожадных правителей: Король Генрих VIII, Королевы Мария Кровавая и Елизавета I в Англии, Филипп II в Испании, Христиан II в Дании, Эрик XIV в Швеции, Император Священной Римской Империи германской нации Карл V, каждый из которых умертвил куда больше людей, порой в десятки раз, чем их коронованный современник из далёкой Московии.

Данный «статистический аспект» необходимо знать всем, кто интересуется историей Отечества. Следует ясно понимать, что Россия и в Средние века совсем не была неким уникальным «царством террора». В ту эпоху «передовая Европа» по количественным показателям насильственно отнятых жизней, оставляла далеко позади «отсталую Россию»...

Одним из самых запутанных и самых извращённых сюжетов в биографии Иоанна Грозного является его семейная жизнь. Это объясняется не только «плохой сохранностью» документальных данных, но и явным злым умыслом многих и многих людей, рисующих портрет Первого Царя и с этой стороны в самом непривлекательном виде.

А как же иначе: ведь «кровавый тиран» обязательно должен быть «сугубо» аморальным, «глубоко» безнравственным! Такова исходная «творческая» установка, для подтверждения которой все средства хороши, все самые грязные слухи и сплетни пригодятся. И пишут и пишут об этом без устали, не имея ни данных, ни фактов, а только одни пристрастные «суждения», как то началось ещё с Н. М. Карамзина. Давно настала пора отделить «зерна от плевел», говорить правду, основанную только на знании исторической фактуры. При таком подходе сразу же рушатся многие ветхие и непристойные стереотипы.

Бытует точка зрения, что, вопреки церковным правилам и нормам христианской морали, Иоанн Грозный «женился семь раз», хотя православная традиция допускает только три брака. Подробный перечень царских браков привёл «Московский летописец».

«Лета 7089-го (1584) в Великой пост в четвертую субботу преставился Царь и Великий князь Иоанн Васильевич всея Руси, был на государстве много лет, а был женат 7-ми браками: 1 — Царица и Великая княгиня Анастасия Романовна, от неё же 1 сын Царевич Дмитрий, в младенчестве утонул в Шексне реке тем обычаем, как Государь ходил молиться в Кирилов монастырь на судах вверх Шексною и из стану из шатров на судно Царевича несла кормилица на руках, а кормилицу вели под руки царевичевы дядьки бояре Данило Романович да Василей Михайлович Юрьевы, и по грешному делу Царевич из руки у кормилицы упал на сходню, а [с] сходни в воду, и того часа выхватили, и он залился (утопился) 2 сын Царевич Иоанн, преставился в совершении возраста; 3 Царевич Фёдор был после отца на государстве, да две царевны; 2 — Царица и Великая княгиня Марья дочь Темрюка, князя черкасского из Пятигор, от неё был сын Царевич Василий, во младенчестве не стало; 3 — Царица Марфа Васильева дочь Собакина; 4 — Царица Анна Александрова дочь Колтовских, в инокинях Дарья; 5 — Царица Анна Григорьева дочь Васильчикова; 6 — Царица Марья Фёдорова дочь Фёдоровича Нагова, от неё был сын Царевич Дмитрий, после отца остался полутора года, дан ему был в удел и с матерью Углич. И как достиг 9-го году, заколот был, как агнец незлобивый, умышлением Борисовым, а Царица пострижена, став инокиней Марфой »^^.