– Зубы к счастью, – сказала мама. – Я имею в виду финансовое.

– Я не понял, – вмешался папа. – Я вот до сих пор в своей жизни финансового счастья не испытал, хотя зубов во рту имею четырнадцать… Нет, пятнадцать. – Он пересчитал языком.

– То ж во сне, – утешила папу мама.

– А, во сне, – уныло ответил папа. – Я сегодня спал, как лохматый, и практически ни разу не просыпался. И не храпел… – Он взглянул на маму и добавил осторожно: – Практически.

– Это все тепличный эффект, – сказала тетя Соня вприхлебку. – Мегаполисы уродуют человека. Отрицательное психическое давление. Орудуют энергетические вампиры. Все эти ночные дозоры и прочая эзотерическая возня. – Она хрустнула поджаренным тостом. – Дождусь мая, уеду на чистый воздух сажать луковичные растения на огороде. Уже купила двадцать пакетов натурального почвогрунта «Родина», хочу вырастить на участке араукарию…

Уля Ляпина вскочила с постели.

«Репетиция!» – вдруг щелкнуло в голове, но мгновенно, будто бы в телефоне, зазвучали гудки отбоя. Супердевочка, погасив обиду, начала собираться в школу. Новый день обещал быть хлопотным. И ей надо быть ко всему готовой. А для начала хорошенько позавтракать.

Ранним утром, город еще потягивался, а в котельной на Котельникова, 4, уже кипела суетливая деятельность. Черная звезда была близко, по приблизительным рассчетам Аэрозоля она должна была зависнуть над Петербургом во второй половине дня – но не раньше трех часов пополудни. Точно угадать было трудно, с таким характером, как у мадам Энтропии (и с таким, как у нее, аппетитом), делать ставки на ее пунктуальность заведомо означало проигрыш.

Ангел нервничал, хватаясь одновременно за великую прорву дел и бросая на середине каждое. То готовил телескопическую пешню, чтобы сделать в атмосфере над школой, где сегодня репетирует Ляля Хлюпина, незаметную озоновую дыру, сквозь которую пройдет луч звезды. То всухую жевал будильники. То латал специальные рукавицы, чтобы не обжечься, удерживая нагревающиеся часы-клепсидры, когда время устремится по лучу в небо. То чертил на бумаге схему незаметного проникновения в школу.

Ни одна живая душа, даже въедливая его помощница, не должна была знать о том, что он рядом и готов действовать, когда начнется эта чертова репетиция. Ляле Хлюпиной он наплел с три короба про какую-то мифическую задержку – мол, звезда по причине лени появится не раньше, чем послезавтра. Хитрый ангел вовсе не собирался возвращать своей помощнице молодость. С этой вредины довольно было того, что он тратился на нее столько времени. И к тому же, думал Аэрозоль, дай возможность этой жадной старухе приложиться к лучу звезды, чтобы скинуть с себя лишние годы, ее ж трактором потом не оттащишь. Она ж будет молодеть до тех пор, пока не сделается грудным младенцем. Пока вовсе не уменьшится до микроба. Хотя, возможно, это будет и к лучшему – прилетит какой-нибудь воробей и склюет ее, как вредное насекомое.

В хитроумной плане Аэрозоля Ляля Хлюпина была лишь прикрытием. Она должна была… Впрочем, стоп! Не интересно открывать раньше времени все коварные ангельские уловки.

– Молчать в тряпку! – орал он Ляле, когда та, как вздорная собачонка, что-то вякала на него со стула, пока ангел разрывался в делах. – Репетируй молча свою снегурку, тебе сегодня на людях выступать. – Ему было не до ее вякания.

Одну целую и две десятых секунды Ляля Хлюпина выдерживала молчание.

– А мне плевать на людей, плевать! – вновь соскакивала она с стопора. – На ангелов, на людей, на мух, на слонов, на крокодилов, – на всех! Я самая из самых, я – супер! У меня даже тень – отпад! Смотри, сидор, какая у меня тень клевая!

Она вставала напротив лампы и начинала выгибаться, как гусеница.

– Что, красиво? Скажи, не супер?

– Ладно, супер, змея очковая, – чтоб отделаться, говорил он Ляле. – Ты еще повыгибайся, я скоро.

Ангел понял, как просочится в школу, – карлик носа не подточит, так просто.

«В замороченные леса Валахии! – Он уже отщелкивал на клепсидрах три кубических хронолюкса времени. – Набрать мороку из Дракуловых колодцев и нагнать его на школьные помещения! Шахтно-вентиляционным путем. И частично воздушно-капельным».

– Без меня чтобы все тихо! Ни-ни! – наказал он на прощание старушенции.

Но ответа не услышал, пропал.

После русского был урок труда. Однорукий трудовик Сидор Львович скрипучим голосом объявил тему: «Обтесанность как высшая ступень деревянности». И затем на примере Буратино-Пиноккьо долго и занудно рассказывал о процессе получения из простого полена высококачественного художественного изделия. Сегодняшний урок был теория. Практикой предполагалось заняться самостоятельно на зимних каникулах.

Уля Ляпина торопила время. Школьные часы текли медленно. Репетицию назначили на пятнадцать, и нужно было еще придумать, как на нее попасть. Посторонних в зал не пускали, а она теперь причислена к посторонним.

На переменке к ней подошел Сосиськин. Официально его звали Данила Спицын, но на Данилу он откликался редко, уже отвык. Сосиськин был серьезен как никогда, и это было на него не похоже.

– Если бы ты оказалась закупоренной в избушке, висящей на краю пропасти, стала бы ты от голода есть ботинки? – спросил Сосиськин.

Вопрос был задан что говорится в лоб.

– Есть ботинки? – переспросила его Ульяна.

Она взглянула сперва на свои кроссовки, потом на сменную обувь любителя коварных вопросов.

– Твои бы точно не стала, – сказала она, поморщившись.

– Я не про свои, я вообще. В принципе, – не отставал от нее Сосиськин. – В избушке, висящей на краю пропасти.

– Вообще ботинок не бывает, Сосиськин. И в принципе не бывает тоже. Есть твои, есть мои, есть Пашкины.

Как раз мимо бежал Моржов, и она ткнула для примера в него.

– Ну, хорошо, а человека смогла бы? – нервным голосом прошептал Сосиськин.

– Что значит человека? Не понимаю. – Она взглянула на него, как на психа.

– Ну, человека, например, съела бы?

– Сосиськин, у тебя крыша съехала? Что это сегодня с тобой? Или с утра не завтракал? На, возьми, у меня есть сушки.

– А я думаю, что, наверное, съел бы.

Он стал бледный, как мясо рыбы, и тихонько отошел в сторону.

«Что-то с ним сегодня не правильно, – подумала Ульяна с тревогой. – Отрицательное психическое давление? Орудуют энергетические вампиры?»

На литературе Владислава Мартыновна запустила вдруг в Моржова туфлей. Пашка увернулся, конечно, и туфля попала в Ирку Туркевич. Ирка, не долго думая, отфутболила туфлю дальше. Так она летала по классу, будто первый советский спутник, пока вновь не возвратилась к преподавательнице. Владислава, как ни в чем не бывало, вдела ногу в возвратившуюся туфлю и, как будто ничего не случилось, продолжала вести урок.

Проходили «Сказку о рыбаке и рыбке». Владислава вслух прочла сказку, и каждый должен был своими словами изложить ее содержание – письменно, в рабочей тетради.

Уля Ляпина, как и положено супердевочке, быстро справилась с таким пустяком. Пашка вяло ковырял ручкой в неподатливом тетрадном листе. К концу урока он написал следующее: «Помню желтоглазого окуня как он спрятался в траве под лопух поднял жабру и слушал речку». И подписался под этим: Пушкин.

– Пашечка, – сказала ему Ульяна. – Пушкина убили на Черной речке, зимой. А зимой травы и лопухов не бывает. Никакого желтоглазого окуня он тоже видеть не мог, в Черной речке рыба вообще не водится, там один мазут.

– Ляпина, снова вместо урока занимаешься болтовней? – Владислава, как заправская снайперша, уже прицеливалась в нее туфлей. – Давно родителей в школу не вызывали?

Слава богу, громко прозвеневший звонок, не позволил материализоваться ее угрозе.

Со школой явно происходило что-то неладное. В школьную атмосферу будто впрыснули какой-то микроб, какие-то семена безумия, отчего и ученики, и даже преподаватели вели себя неадекватно и странно.

Метан Хлоридович, ведший химию в старших классах, брызгал кисточкой из ведра с водой на всех, кто попадался ему в коридорах школы, – должно быть, изгонял бесов.

Физкультурник Бармалей Павлович печатал коридоры спортивным шагом и на ходу обрывал пуговицы у встречных и поперечных. У кого их не было, тем он выдавал по звонкому щелбану и шагал дальше.

Из кабинета математики на втором этаже раздавались нечеловеческие удары. В промежутках между ударами тихий голос математички интересовался: «Так сколько сторон у треугольника, спрашиваю в последний раз?»

И только кабинет биологии, святая святых заведующей учебной частью, молчал, как партизан на допросе.

С супердевочкой все было в порядке, на нее, наверное, этот микроб не действовал, но все равно она передвигалась с опаской. В школьной улье, растревоженном неизвестно кем, Уля Ляпина чувствовала себя инородным телом. Она спустилась по лестнице в вестибюль, надеясь выяснить обстановку в зале, где должна быть генеральная репетиция. До начала оставалось совсем немного – урок с хвостиком.

Охранник Вова, когда она проходила мимо, выглянул из-за журнала с кроссвордами.

– Стой, Ляпина, ты куда?!! – Он вдруг выпучил тюленьи глаза и испуганно заорал, как рупор: – Ты ж на друга моего наступила!

Уля вздрогнула, посмотрела под ноги, но не нашла там ничьих друзей.

– Извините, – извинилась она. И подумала: «Еще одна жертва».

Охранник Вова наклонился над полом.

– Эй, Серега, ты как, живой? – произнес он тревожным голосом. – Жив, Серега, отвечай, или умер?

Он вздохнул и, выпрямив спину, укоризненно скосился на супердевочку.

– Жаль Серегу, если ты его раздавила. Мы с ним вместе служили под Таганрогом. Он же гений маскировки, мой друг Серега. Так мог спрятаться, комар не заметит. Типа Штирлица и Рихарда Зорге.

– Извините, – повторила Ульяна.

Вова сделал вдруг испуганные глаза.

– Не маньяки! – Он затравленно озирался. – Зря ты, мама, меня учила, зря. – Вова бросил на стул журнал. – Самое опасное не маньяки! – Вова медленно отступал к выходу. – А маньячки! – И с криком «А-а-а!» Вова бросился из вестибюля на улицу.

Уля Ляпина пожала плечами и осторожно обошла место, где лежал невидимый друг Серега. Она хотела заглянуть в зал, но была оттеснена в сторону каким-то странным человеком в пальто, вошедшим с улицы в вестибюль школы. На человеке был зеленый противогаз с большущим хоботом в гармошечный рубчик. Из кармана пальто вошедшего раздавались непонятные звуки – то ли бульканье, а может быть, тиканье, или первое и второе одновременно.

Дядька шел и бормотал на ходу, видно, думая, что его не слышат:

– Исключительно удачная заморочка! Вот что значит качественный продукт! Фирма веников не вяжет, как обещали!..

Он легонько потянул ручку двери и, как мышка, юркнул в актовый зал.

– …И частично воздушно-капельным… – долетела до ушей супердевочки незаконченная дядькина фраза.

Дверь захлопнулась у ней перед носом, и больше она дядьку не слышала.

Глава 12. Генеральная репетиция

Пипл-дрипл,

Рашен-квашен,

Я сегодня заколбашен,

У меня сегодня стресс.

Хомо хомини люпус эст*

*(Сноска: В переводе с латинского «Человек человеку – волк».)

– пели дружно Саша Бережный и Дима Приятный, и, судя по веселому выражению физиономий обоих, никакой заколбашенности и, тем более, стресса ни первый, ни второй не испытывали. Что касается фразы про волка в конце куплета, то существовала она исключительно для того, чтобы показать образованность неизвестного сочинителя песни.

Дело в том, что Дима и Саша только что сдали зачет по технике сценического движения и не какому-нибудь там аспирантишке из позавчерашних студентов, а самому Жижину-Гущину, профессору с сорокапятилетним стажем, перед которым трепетала вся Академия, начиная от первогодков и до матерых зубров с выпускных курсов включительно.

Звездный номер, принесший им праздник в зачетной книжке, был подсмотрен на петербургских улицах. Это была профессорская причуда, особый пунктик – Жижин-Гущин больше всего ценил в актере профессиональную наблюдательность, способность выхватить из окружающей жизни яркую какую-нибудь картинку и суметь ее передать зрителям.

Прошлым летом Дима с Сашей на выходе из метро «Владимирская» наблюдали, как какой-то усатый дядечка рвал у себя на спине рубаху. Не на груди, как все нормальные люди, а в том и фокус, что на спине. Перед тем, как ее порвать, он орал, как рыночный зазывала, привлекая к себе прохожих: «Рву рубаху на спине! Рву на спине рубаху!». Люди естественно подходили, тогда он тылом поворачивался к толпе, просовывал руки себе под мышки, хватал на спине рубаху и действительно ее рвал. При этом никакой шапки для сбора денег рядом с человеком не наблюдалось. Работал он из любви к искусству.

Этот номер Дима и Саша репетировали не меньше месяца. И вот сегодня на зачете перед профессором они с триумфом его исполнили. Саша Бережный играл усача в рубахе, Дима изображал толпу.

Жижин-Гущин прослезился от умиления – как Державин, слушая лицеиста Пушкина. Сашу он назвал Смоктуновским, а Диму – нашим будущим Оливье (не салатом, а английским актером). Затем лично благословил обоих на сегодняшнюю репетицию в школе.

Вечерина Леонардовна Делпогорло проверяла елочные гирлянды, чтобы не было никакого сбоя, когда волшебный посох деда-мороза заколдует над зеленой красавицей.

– Что за дикость! – удивилась она, вдруг увидев на елке ангелов с изуродованными, жалкими крыльями. Завуч тут же позвонила завхозу, чтобы срочно заменил на других.

Она прошла на пустую сцену, оглядела пространство зала и сказала себе громко: «А что?!»

– А что, – проговорила она, – вот возьму на зло ханжам и невежам и осчастливлю все человечество новым гениальным прочтением великой драмы Шекспира.

Завуч гордо подняла голову и спросила у небесного покровителя:

– Быть или не быть?

Прислушалась и, не дождавшись ответа, решила твердо для себя: «Быть!».

– Я же не виновата, – справедливо рассуждала она, – что родилась на свет женщиной. Каждая эпоха прочитывает Шекспира по-своему. Сейчас время свободных женщин, а право каждой свободной женщины – самой, без чьей-либо дурацкой подсказки, выбрать, какого Гамлета ей играть. Мой Гамлет – женщина. Решительная, устремленная к цели современная образованная женщина, для которой «быть или не быть?» однозначно решается в пользу «быть». Это новое видение Шекспира, это революция в театре, это – новая я.

Она растрепала волосы. Лицо ее раскраснелось.

– Новая я, – повторила она довольно, словно пробуя фразу на вкус.

– Я, – продолжила она вдохновенно, – натуральная поволжская гречка! Голос Древней Эллады звучит в моем сердце – Софокл, Домокл, Эмпедокл! Дева Мельпомена зовет меня, трагическая муза поэзии! О-о!

Вечерина Леонардовна Делпогорло окончательно вошла в роль. Она сложила на груди руки и голосом, устремленным к небу, прочитала монолог Гамлета от начала и почти до конца.

– Браво, браво! – Струйка аплодисментов пролилась из-за искуственного сугроба, возведенного по случаю репетиции.

Вечерина Леонардовна вздрогнула. Краска с лица сошла. Руки соскользнули с груди и по-военному легли возле бедер.