Жребий окаянный. Браслет

– Один высокий такой, рыжий, а второй – пониже, смуглявый. Они из нашего кабака товарища своего забирали, – затараторил кабацкий служка.

– Понял, о ком речь. – Кормщик кивнул. Он приставил ладонь ко рту и крикнул: – Эй, Шеляга, Рыжий, спуститесь-ка сюда. – Сам он тоже сошел по сходням на берег и подошел к орловскому губному старосте и людям, прибывшим с ним. – Ты сам видел, что это они? – грозно спросил он, подойдя вплотную к служке.

– А кто ж еще? – слегка опешил служка. – Только они туда и подходили. Господин вот… – он указал на кудлатого, – спали. И ваш человек – тоже, но у другого конца. Вот так вот. – Он показал, как спали за столом Валентин и кудлатый. – А тут, значит, двое ваших подходят, товарища своего хватают и волокут.

– И что? – переспросил кормщик. – Ты сам видел, как они снимали браслет?

Шеляга и рыжий Ванька уже спустились к воде и, не торопясь, подходили к беседовавшим на берегу.

– Так больше некому. Никто туда боле не подходил. Только они. А господин проснулись – а браслета-то и нетути.

– Понятно, не видел. А что за браслет-то? – Он повернулся к несчастному хозяину браслета. – Небось золотой, с лалами[2] да яхонтами? – Последнюю фразу он произнес с нескрываемым сарказмом.

– Нет-нет. – Кудлатый выглядел слегка смущенным. – Обычное олово. В палец шириной, а на нем собака отлита.

– Говорят, вы браслет наручный взяли вот у него. – Кормщик обернулся к подошедшим Шеляге и Ивану.

– Кто?! Я?! Взял?! – заполошно заорал Ванька. – Вот глядите! – Он содрал с себя рубаху и бросил ее на песок, после чего одним рывком развязал узел веревки, подпоясывавшей порты. Они тут же свалились вниз, и Ванька предстал перед всей честной компанией в чем мать родила. Из всей одежды на нем остался лишь нательный крест.

Шеляга был не столь экстравагантен. Он лишь почесал пятерней в затылке и уверенно заявил:

– Не, не брали мы. Хошь, крест на том поцелую. – Он вытащил из-под рубахи нательный крест, поцеловал его и сказал: – Не брал я у него ничего, на чем и крест целую.

Ванька тоже поцеловал крест.

– Я к нему и пальцем не докоснулся. Я его даже и не видел, был он в том кабаке иль нет. – Ванька поднял портки и принялся подпоясываться веревкой.

– Ну вот. – Кормщик развел руки в стороны. – Не брали мои ребята.

– Пусть они с нами в Орел поедут для дознания, – не очень уверенно заявил губной староста.

– Нет, – жестко отрезал кормщик. – У меня каждый человек и каждый час на счету. Мне груз хозяину надо к сроку доставить. Хочешь, проводи здесь свое дознание до завтрашнего восхода. Хотя… Вроде уж все провели. Тут и так все ясно. Служка толком ничего и не видел, ребята мои крест целуют, что не брали у него этого браслета. Чего ж еще?

– Да, но… – Губной староста продолжал мяться.

– Может, ты расшиву хочешь осмотреть? – предложил кормщик.

– Пожалуй что, – обрадовался староста. – Я и два пристава со мной.

Трое вслед за кормщиком поднялись на расшиву. Остальные из приехавших со старостой, потеряв интерес к происходящему, вернулись в свою лодку, и лишь кудлатый остался на берегу с Шелягой и Ванькой.

– Ребятушки, – взмолился он, – бог с ним, с этим старостой, вы на него внимания не обращайте. Заплатил я ему, вот он и старается. Вы, если брали, уж верните мне браслет, я хорошо заплачу.

– И сколько ж стоит такая игрушка? – поинтересовался Шеляга.

– Пять, пять рублей дам. Семь…

– Эвон как… – крякнул Шеляга.

– Да не брали мы ниче… – Ванька лениво махнул рукой.

– Десять…

– Эх! – жалобно вздохнул Ванька. – Кабы знал, так я бы точно исхитил его у тебя. За десять-то рублев… Да за эти деньги я и родных отца с матерью продам. Эх, жаль, что нет у нас твоего браслета. Пойдем, Шеляга.

С этими словами он отвернулся от кудлатого и, сопровождаемый своим товарищем, направился к тропинке, ведущей на верх обрыва.

Губной староста с приставами же прошлись по всей расшиве и даже по предложению кормщика заглянули в трюм, по завязку набитый зерном. Староста даже, изображая дотошность, запустил в зерно руку по локоть, пошурудил там и, понятно, ничего не найдя, с виноватым видом обратился к кудлатому, так и стоящему на берегу:

– Нет у них ничего…

Кудлатый с досадой махнул рукой и направился к лодке.

– Вы уж без обид… – молвил губной староста, обращаясь к кормщику. – Город наш молодой, так что мы каждому купцу рады. А уж таким, как Митряевы… Приходите и на следующий год.

– А чего на следующий, – ответил кормщик. – Я и в этом еще успею конец сделать. Зерна ныне много.

– Вот это дело. А с браслетом этим… Не обращайте внимания.

– Да уж… Странно только, чтоб за простой оловяшкой губной староста погоню снаряжал да за столько верст гнался…

– Вы уж без обид. Человек уж очень сильно просил. Дорог чем-то ему браслет этот. Промашка вышла, извините. – Эти слова староста произнес, уже сойдя с расшивы на берег.

Кормщик дождался, пока нежданные гости загрузились в свою лодку и отошли вверх по течению на сотню сажен, после чего гаркнул во всю мощь своей глотки:

– Эй, Шеляга, пошли караульных на расшиву!

Над высоким берегом уже поднималась струйка белесого дыма, свидетельствующая о том, что проголодавшейся команде еще засветло удастся поужинать.

Саламата – горячая подсоленная мучнистая масса, похожая на клейстер, – Валентину явно не пошла впрок. Душа отказывалась принимать. Зато уха из выловленных бреднем пескарей и плотвичек очень даже уврачевала его ноющий желудок, истерзанный пьянством. За ухой последовали пять крупных раков и добрый карась, испеченные для него Ванькой прямо на углях. То ли от волнения, то ли от свежего воздуха, но аппетит у Валентина проснулся волчий.

– Вот Михайла наш разъелся сегодня, что твой поп, – беззлобно подтрунивал над ним Шеляга под дружный хохот сидевших вокруг гребцов. – А то обычно и не ест ничего, так, похлебает чуток… Значит, водочка на пользу пошла. – Новый взрыв хохота. – Или ты, Михайла, медком баловался?

– Медом, наверное, – ответил Валентин, вспомнив липкую от сладкого посуду.

– На-вер-но, га-га-га…

– Ты доедай карася-то, – продолжал простодушный Шеляга, вообразивший себя великим остроумцем. – Рыжий-то для тебя особо старается. Прощение вымолить хочет за то, что по башке тебя сегодня огрел.

– Га-га-га…

– Это ж он тебя после того, как ты мне засветил, – объяснял Шеляга. – Ну я вам скажу, робяты, и удар у нашего Михайлы. Тощщой, тощщой, а кулак чижол. Как дал мне в нос, так я с копыток долой.

– Га-га-га…

Валентин держал перед собой за голову и хвост почти обглоданный скелет карася, когда вдруг почувствовал – все, насытился.

– Не могу больше. – Он виновато посмотрел на Ваньку и улыбнулся. – Спать хочется.

– Га-га-га, не может больше… – Этим, кажется, палец покажи, они ржать будут.

– Ладно, будет вам ржать, – постарался урезонить сотоварищей Ванька. – Ну устал человек. Пойдем, Михайла, я тебя на расшиву провожу.

Провожаемые дружным хохотом, они двинулись от костра в темноту, к реке. Отяжелев от горячей пищи, Валентин почувствовал, будто опьянение вновь вернулось к нему. Несильное, но все же. Однако едва они отошли за ближайшие кусты, как Ванька шепнул Валентину на ухо такое, что у него тут же испарились и остатки хмеля, и общее сытое благодушие.

– Михайла, браслет-то у меня. Я его не отдал, хотя тот мужик десять рублев мне за него предлагал. Я-то тебя когда по башке треснул, так он у тебя из кулака и выпал. А я подобрал и спрятал. Думал, твой, хотя допрежь его у тебя и не видел. Но ты не беспокойся, я никому не сказывал. Шеляга и тот не видел. Браслет-то я тебе отдам, но с тебя десять рублев. Это я по дружбе, сам понимаешь. Я ведь мог тому отдать…

– Хорошо, хорошо, – поспешно согласился Валентин. – Где он?

– А там, где мы с тобой лежали по-над берегом. Я дерн ножом вскрыл и под него браслет спрятал.

– Пойдем, достанешь его. Деньги я отдам тебе дома. Здесь у меня столько нет.

– Понятное дело.

Чего стоят здесь десять рублей, Валентин, естественно, точно не знал. Но сообразил, что это огромная, несоразмерно большая сумма. По косвенным признакам они с Лобовым не промахнулись и он попал во времена Ивана Грозного. В его памяти всплыл один фактик из курса истории России, который ему довелось прослушать лет шесть назад. В те времена полугодовая дань с Ливонии составляла десять тысяч рублей. Это с нынешних Эстонии и Латвии вместе взятых! А тут за дешевенький браслет из олова – десять рублей.

– Ну нашел?

Ванька ползал на карачках и гладил траву руками в поисках своего схрона, уже не один раз проходя по одному и тому же месту. Валентин стоял рядом и время от времени подгонял его.

– Да темно же… Завтра с восходом найду.

– Нет, сейчас, – настаивал Валентин. – Иначе ничего не получишь.

То ли эта угроза возымела действие, то ли случай помог, но Ванька почти сразу же воскликнул:

– Нашел!

Валентин почти выхватил у него браслет из рук и спрятал его за пазуху.

– Про деньги, про деньги-то не забудь.

– Не забуду. Как вернемся домой, отдам.

Валентин развернулся и побежал к тропинке, ведущей вниз к расшиве.

Он решил не ложиться в палатке (спящий там же Ермил так громко сопел, что заснуть не было никакой возможности) и вытащил свой матрас под открытое небо, подальше от шумного приказчика. Вытянулся на матрасе, потом пару раз повернулся в поисках удобной позы. Сейчас главное – быстро заснуть и смыться. Объект неперспективен. Социальное положение – хуже было бы только попасть в крестьянина или, положим, в гребца. Полезные навыки отсутствуют. Возраст – вроде ничего, но здоровье и телосложение – тоже хуже некуда. И самое неприятное – Валентину так и не удалось нащупать собственное сознание этого алкоголика.

Он еще раз повернулся на бок и сам не заметил, как уснул. Плотный белый туман, клубясь, начал наползать со всех сторон, заполняя собой весь его сон. Валентин скользнул в этот туман, оставляя тело объекта, и легко и быстро поплыл туда, где ждал его Лобов.

II

В Крыму уже закончился бархатный сезон; посвежевший ветер гнал по враз опустевшим улицам Ялты облетевшие с деревьев листья, а с тротуаров и из скверов убрали временные летние кафе, когда Валентин получил наконец весточку от Лобова. Значит, опасность миновала, в розыске он больше не значится и может смело возвращаться в Москву и приступать к работе. Для Валентина это было настоящим спасением, ибо курортная жизнь, что называется, достала его до самых печенок, а титанические усилия его матушки, предпринятые ею в области матримониальной, грозили ему скорой потерей личной свободы и независимости, так им лелеемой и охраняемой.

От первых кандидатур на роль будущей жены, предложенных матушкой, он просто небрежно отмахнулся. Но от такой линии поведения вскорости пришлось отказаться. После очередного визита очередной матушкиной подруги, случайно зашедшей с дочерью к ним на чашку чая, в очередной же раз проигнорированного Валентином, у него состоялся «серьезный разговор».

– Валя, ну нельзя же так наплевательски относиться к людям! – с места в карьер взяла его в оборот мать, когда он в одиннадцатом часу явился домой. – Анна Степановна с Варенькой два часа тебя дожидались!

– Договаривались же, что ты в семь будешь дома! – сурово заявил отец, скалой возвышающийся над миниатюрной фигуркой своей супруги.

– Ах, извините, совсем забыл, – попробовал отбрехнуться Валентин и, воспользовавшись их секундной растерянностью от столь откровенной и бесцеремонной лжи, скрылся в своей комнате.

Но не тут-то было. Родители дружно встали на его пути.

– Не понимаю, – принялась возмущаться мать, – что тебе еще нужно, Валентин. Секиринские – замечательные люди. Варенька – красавица, умница, а родители ее – очень приличные люди. Сергей Генрихович – бизнесмен, уже третью гостиницу построил. Не очень большую, правда, на двадцать номеров. Но это даже и хорошо. Двадцать номеров – в самый раз. Олигархом с нее не станешь, но ее вполне достаточно, чтобы обеспечить своей семье достойное существование. Анна Степановна так и сказала, что Сергей Генрихович не хочет нанимать чужого человека в управляющие новой гостиницей. «Это будет Варенькино приданое. А руководить гостиницей Сергей Генрихович поставит Варенькиного избранника» – вот так прямо она и заявила.

– Мама, – простонал Валентин. – Не нужна мне Варенька Секиринская, не нужна мне гостиница в Ялте. У меня работа…

– Ах, сынок… Что ты говоришь? Ну при чем тут работа? Тебе уже скоро тридцать. Жениться все равно нужно. Почему бы и не на Вареньке?

– Сколько раз я вам уже говорил… – Валентин потихоньку начал раздражаться. – В Ялту я не собираюсь возвращаться! Я живу в Москве! И вообще, я – гражданин России!

– Какое это имеет значение, сынок, – отмахнулся отец. – Россия, Украина… Все равно…

– Как это все равно? Кому все равно? – возмутился Валентин. Он мгновенно ухватился за эту внезапно возникшую возможность с надеждой увести под шумок их дискуссию с магистрального направления. – Украина постоянно ведет себя как государство, потенциально враждебное России. Чего стоит одно только ваше стремление вступить в НАТО!

– Это Украина-то враждебное? – с полоборота завелся отец. – Да малороссы и великороссы испокон веков…

Но мать в отличие от отца на такой дешевый трюк не купилась.

– Постойте, постойте! Мы не о том сейчас говорим! Валентин! Не хочешь возвращаться в Ялту, женись на Вареньке и забирай ее с собой в Москву. А гостиница… Что ж… Она вам не помешает. Мы с отцом за ней присмотрим. Все вам лишний рублик будет. Зачем же от этого отказываться?

– Мама! – Валентин, казалось, уже готов был впасть в истерику. – Не нужна мне никакая гостиница! И Варенька Секиринская тоже не нужна! Я ее знать не знаю и знать не хочу!

– Хорошо, – неожиданно легко согласилась мать. – Не хочешь Вареньку, я тебя с другой девушкой познакомлю. – В этой гонке на каждом возможном повороте она, похоже, уже заранее выставила свой знак, ограничивающий скорость. – На сегодняшний день у меня подготовлено шесть вполне достойных кандидатур. Женись – не хочу.

– Я не могу жениться! – от отчаяния ляпнул Валентин. – Не имею права!

На мгновение в прихожей, где и велась эта беседа, воцарилась недоуменная тишина.

– То есть как это? – наконец-то проронила мать. – Как это не можешь жениться?

– А ты, сынок, случаем, не этот?.. – растерянно пробасил отец.

– Н-не… гей? – добавила мать.

У Валентина мелькнула в мозгу мыслишка – взять да и ответить утвердительно на этот их вопрос. Пожалуй, это был бы самый кардинальный способ избавиться от назойливых попыток предков отправить его в ЗАГС с одной из подобранных матушкой девиц. Но трехсекундного размышления на эту тему ему хватило, чтобы отвергнуть столь кардинальный метод. Все-таки Ялта – это вам не Лондон и не Берлин. Бог его знает, к чему может привести заявление подобного рода. Реакция родителей на него была непредсказуема и вполне могла привести к самым неожиданным для Валентина последствиям.

– Как вы только могли такое подумать! – с деланым возмущением воскликнул он. – И это мои родители!

– Ф-фу… – с облегчением выдохнул отец. – Меня аж чуть удар не хватил.

– Да, но… Все же я не понимаю, что может тебе мешать, Валя, если ты не… Если у тебя все в порядке. – Это уже матушка. Несмотря ни на что, продолжает гнуть свою линию.

Валентину срочно предстояло что-то придумать.

– Я ж вам говорю – работа, – не очень уверенно сказал он.