Помоги проекту - поделись книгой:
Сначала робко, по одиночке, а потом шумными группами и целыми толпами двинулись на Холм ходоки — лично проверить, не врет ли этот Серебряный, а при возможности и сфотографироваться на фоне пресловутого забора. Срочно переброшенные на Холм дополнительные силы заняли круговую оборону и ближе, чем на сто метров, к Монументу не подпускали, ссылаясь на предписания Гостехнадзора.
— На все божья воля! — крестились истинно верующие. — На человеческих косточках Монумент был воздвигнут. Пока они крепкими были — стоял, а как от времени рассыпаться начали, так сразу опоры лишился.
— Не иначе как угол внутреннего трения во всем виноват: видать, неправильно его рассчитали, — утверждали потомственные атеисты. — Вчера еще ноги были полностью видны, а сегодня забор их уже по щиколотку закрывает.
— В Европейском банке развития надо причину искать, — говорили атеисты не атеисты, верующие не верующие, а в общем, люди искушенные в происках международной закулисы. — А лучше всего это сразу в Страсбург жалобу накатать. Пусть там разбираются!
Вот в такую тревожную обстановку и угодил гений Костя Навродин аккурат восьмого октября, буквально на следующий же день после своего приезда. Дымный осенний ветер гулял над Холмом, и твердело лицо у гения, когда он смотрел на Монумент, и рождались у Кости в голове дерзкие планы по спасению былой славы любимого им Города.
Утопающий хватается за соломинку, мэр Дурин уцепился за гения Навродина.
— Будем считать, уговорили. Так и быть, тряхну стариной. Послужу родному фатерланду! — сказал гений, выслушав сбивчивый рассказ мэра о Монументе, карстовых пустотах и прорабе Козлове.
— С чего думаете начать, Константин Иванович? — юлил мэр перед гением, наливая ему кофе.
— Нам, арийцам, все равно, с чего… С общественного мнения, естесс! — расслабленно отвечал гений. А вот как именно он это дело начнет, распространяться не торопился. Да мэр особо и не расспрашивал. В Москве ему ясно сказали: в Костины дела не лезь! Навродин — в Городе, вместе с вами? Вот он все за вас и решит. А вам и думать ни о чем не надо.
Решать Костя начал жестко, умно, энергично.
— Значит, так. Мне — машину, пару-тройку помощников попроворней, помещение под офис, это само собой, — говорил он, как диктовал, Дурину. — Вот, пожалуй, и все. Для начала. А дальше будем смотреть по обстоятельствам.
На первый взгляд, обстоятельства складывались вполне удачно: Монумент пока стоял на месте. Правда, осадка у него составляла уже более пяти метров. А вот забор был крепок, как никогда, и охрану здесь по-прежнему не снимали.
— Ничего, метров сорок в запасе у нас еще есть, — говорил умный Павел Иванович из НИИ, все еще регулярно появлявшийся на Холме, хотя бетонных работ там больше не вели и никаких скважин не бурили. — А если еще и угол внутреннего трения не подведет, так Монумент очень даже легко и до Годовщины дотянет!
Ходоки еще толпились на Холме, рассуждая про мировую закулису, а Навродин уже успел выступить по телевидению и доходчиво объяснить населению текущий момент. При этом в выражениях он не стеснялся.
— Город в опасности! — вещал Навродин с телеэкрана. — За Рекой для нас денег нет! Все на борьбу за спасение Монумента!
Идея была проста и понятна даже ребенку: Монумент для Города — это хорошо, Город без Монумента — это плохо. Тотчас же и появился Фонд по спасению памятника (ФСП). Возглавил его лично Костя Навродин. В правление Фонда вошли: известный в городе дантист Шпицгольд, не менее известный чиновник Колобанов, предприниматель божьей милостью Задрыгин, ну и еще человек пять. А вот профессор Рябцев войти отказался. Да его и не упрашивали, сказали только, что в Фонде и без профессоров найдется кому зарплату получать. Люди все уважаемые, ни без царя в голове, а уж идей у каждого было столько, что на три ФСП хватит.
С идей и начали. Смело повел себя чиновник Колобанов — предложил увеличить арендную плату, взимаемую с кафе «Старый дот», а дополнительные средства направить на благоустройство Холма. Чиновнику бурно поаплодировали. Предприниматель Задрыгин, тот больше на патриотизм нажимал: предложил организовать сбор средств во вновь образованный Фонд, сам же первый и сделал взнос — пожертвовал сто рублей мелкими купюрами. Задрыгину тоже похлопали, но не сильно: как видно, решили оставить свой патриотизм на черный день.
Неловкость вышла с дантистом Шпицгольдом. Это когда Абрам Моисеевич предложил открыть на Холме стоматологический кабинет, дабы попутно привлечь широкую общественность и к проблемам Монумента. Членов комитета смущала перспектива слышать вопли пациентов вблизи исторического памятника.
— Да я исключительно под наркозом буду лечить! — горячо убеждал Шпицгольд. Тем не менее, после бурного обсуждения дантистово предложение было решено рассмотреть на ближайшем заседании.
Себе Навродин взял самый трудный участок работы. Как же, видели в Городе взмыленную Костину машину, с невообразимой скоростью перемещавшуюся от администрации к казначейству, от казначейства — к банку, а от банка — в Фонд. Веселые были денечки! И журналист Ал. Серебряный, человек весьма плодовитый, после теплой беседы с Костей уже печатал в газете стихи, выдавая их за сугубо народное творчество:
А вот мэр Дурин совершенно потерялся в вихре событий. То есть какие-то бумаги он подписывал, но какие именно — рядовым членам ФСП было невдомек. Кое-какие распоряжения Аркадий Филиппович отдавал, но касательно чего он распоряжался, даже искушенному Задрыгину не было известно. Зато появились вдруг в Городе огромные плакаты с изображением весьма расстроенного гражданина, державшего в руках шапку невообразимых размеров, с броской надписью на ней: «А ты — помог Монументу?» Здесь же, под шапкой, был и адрес, куда гражданам следовало обращаться с помощью, а также банковский счет, на который следовало перечислять свою посильную лепту.
В приемную еще названивали члены комиссии по подготовке к Годовщине, но им отвечали, что у мэра совещание и раньше чем через неделю он не освободится. Так что лучше всего позвонить в начале следующего месяца… или в конце. Тем временем, не дождавшись дополнительных средств, гостиничный директор Семин плюнул на зимний сад и на скорую руку соорудил вместо него небольшой, но уютный кегельбан, где по вечерам и пропадал, гоняя шары на пару с Колобановым. Впрочем, один VIP-номер Семин все же отремонтировал, но до того скверно, что и не расскажешь. Зато доподлинно известна история с одной поп-дивой, как на беду заехавшей в Город — себя показать, Монумент посмотреть, а заодно уж и гастрольных денег подработать. Такой скандал дива в номере закатила, что только держись! Рассказывали поутру горничные, как швырялась дива цветочными вазами и кричала на всю гостиницу, какой он, директор Семин, мерзавец и подлец. Много звона было в гостинице в тот жуткий вечер!
Кстати, из-за Монумента остались совершенно без средств к существованию многие достойные граждане Города, как-то: начальник милиции Скарабеев, руководитель гороно Ерофеев, главврач «скорой помощи» Агеев и еще много всяких должностных лиц, которым так опрометчиво накивал в свое время городской финансист Биберман. Считай, все, что обещано было, на бурение скважин ушло. А финансиста на пенсию отправили. И поделом: будет знать, как кивать всем без разбору!
На фоне всеобщего уныния, охватившего Город, так и не осуществленная на Холме театральная постановка кажется совершеннейшим пустяком. Тем более что Фуфлачев, отправленный мэром в деловую поездку по древним памятникам и святым местам, в Город так и не вернулся. Вот как получил на харьковском главпочтамте пять тысяч гривен, якобы на билет, так с валютой и сгинул. А потом промелькнула в одном епархиальном журнале коротенькая заметка, что якобы в Киево-Печерской лавре появился один монах не монах, а в общем-то, вполне благостный послушник. И что будто бы водит он сейчас любопытствующих мирян подземными ходами, и рассказывает всякие интересные вещи о святых мощах. Да как еще рассказывает! Заслушаться можно. Правда, иногда прорываются в речи послушника отчетливые канцелярские обороты, да порою ни к месту цитирует он распоряжения Министерства культуры, однако тамошний настоятель о. Гермоген убежден, что со временем послушник Кирилл от этого непременно избавится.
В конце октября ситуация на Холме достигла своего апогея. В ночь на двадцать седьмое произошло небольшое землетрясение в соседнем Казахстане, и Монумент стал проваливаться вдвое быстрей, чем прежде.
— А что вы хотите? У них тряхнуло — у нас отозвалось, — туманно пояснил умный директор Павел Иванович из НИИ. — А ведь я же предупреждал: угол трения надо было учитывать!
Но учитывать было уже поздно. Приехавшие на Холм ученые мужи молча постояли у Монумента, уже на треть погрузившегося в землю, и так же молча удалились к себе в Академию наук. Прямо скажем, нехорошо мужи поступили. Зато депутатская группа, срочно прилетевшая на Холм прямо с очередного заседания, повела себя очень, очень достойно. Она не только постояла и помолчала, но еще и венок от какой-то фракции к Монументу возложила. Как же, помнят горожане и гости Города муаровую ленту с неброской надписью на ней: «Наша фракция тебя не забудет!» Слезы душат, перо выпадает из рук! Ладно, хоть valeriana в аптеках не подорожала…
Пока было тепло, народ на Холм приходил, ни без того. А ближе к холодам количество любопытных постепенно пошло на убыль. Еще приезжали, еще смотрели и ахали, но все равно потом разворачивались — и уезжали, каждый по своим делам. А что? Прикажете денно и нощно здесь караулить? А какая Монументу от нас, извините, польза? Свою скромную лепту на спасение мы внесли? Ну, как же, всем миром собирали! Вот пусть ФСП всем этим делом теперь и рулит.
Однако рулили в ФСП недолго: оказалось, что средств на спасение памятника собрали крайне мало, прямо кот наплакал.
— Эту сотню я помню — лично ее вкладывал. А остальное где?! — бушевал на очередном заседании правления Фонда предприниматель Задрыгин. Несгораемый сейф уныло демонстрировал свое содержимое, причем мелкими купюрами, и молчал как партизан.
— Ясно, где: на организационные мероприятия ушли, — скупо отвечал чиновник Колобанов. — Вот, конкурс собираемся проводить среди предприятий и организаций, достойного подрядчика для работ по спасению Монумента будем выбирать…
При слове «конкурс» предпринимателя пробил нервный тик. Задрыгин и сам не раз участвовал в подобных мероприятиях и прекрасно знал, чем все это дело кончается: наобещают с три короба, а в итоге не только дело завалят, а деньги за это получат, но даже и лишнее под себя подгребут.
— А где Навродин? Почему председателя нет? — спросил Шпицгольд, с утра маявшись зубами и потому не обративший на сейф никакого внимания.
— В Москве наш Навродин. Дополнительные субсидии, а может, и субвенции на Монумент выбивает, — вздохнул Колобанов. — На той неделе еще уехал. Дней через десять вернуться обещал.
А что, действительно, Навродин обещал вернуться? А где тогда тот желтый чемодан на «молниях», с которым Костя в свое время в Баден-Баден смотался? Да не его ли захватил с собой гений, когда во вторник в аэропорт уезжал?
— Чемоданов у нас много бывает, обо всех и не расскажешь, — давал потом интервью одной бойкой газете грузчик аэропорта Козлов. Да, то самый, из бывших прорабов. — На «молниях», говорите? Да с таким багажом нынче кто только не ездит! Депутат вот у нас часто в столицу мотается, потом еще по финансам который…
Ничего этот грузчик-прораб толкового не рассказал!
Зато опять развернулся в полную силу и мощь журналист Ал. Серебряный (Вертопрахов). Ах, какую он резкую статью в «Вечорке» забабахал! Какими гневными словами сбежавшего Навродина обложил! Досталось всем — левым, правым и виноватым. Мэру Дурину тоже досталось, но не сильно. К тому времени Аркадий Филиппович уже стоял, очи долу, перед инспектором из Минфина и давал ему скупой отчет о потраченных бюджетных деньгах.
Дело заворачивалось хотя и громкое, но довольно хлипкое. С одной стороны, активно готовились к Годовщине, а это всячески приветствуется. С другой же, Монумент продолжает проваливаться сквозь землю, что можно рассматривать как типичный форс-мажор. Опять же, закон о бюджете возьмем: хоть где-нибудь мелкой строчкой про катаклизмы на Холме сказано? Да ведь ни буковки! А на кого, извините, бюджетные деньги вешать? На Монумент, пока еще тот целиком под землю не ушел?
Стоит ли говорить, что в Минфин проверяющий отбыл в большом расстройстве. А мэр Дурин вслед за этим подался в долгосрочный отпуск, из которого уже не вернулся. Хотя на Холм Аркадий Филиппович даже больным каждую неделю приезжал, и потому последний час Монумента он все же застал, было дело.
Произошло это в декабре, девятнадцатого, ближе к вечеру. В числе немногих видел мэр, как Монумент вдруг содрогнулся, словно бы потерял под собой последнюю опору, и вслед за этим стал быстро уходить под землю, которая засасывала его, подобно гигантской воронке. Рука с мечом еще продолжала грозить вечернему небу, но продолжалось это недолго. Стальные тросы внутри сооружения лопались, и Монумент покрывался трещинами прямо на глазах. Последним скрылся в воронке огромный бетонный меч, с красным фонариком на острие. Не соврал Фуфлачев-послушник! Пусть не сто тысяч, но штук триста лампочек электрики на Монумент все же повесили. А куда остальные делись? Да кто же сейчас разберет?..
«Как же так? — думал Аркадий Филиппович, неторопливо спускаясь по бесконечно лестнице. Вопреки многолетней привычке, на этот раз он возвращался домой пешком. — Вот стоял этот Монумент, и все было хорошо: каждый год к Годовщине готовились, столько денег на мероприятия тратили… А теперь вот исчез он — и что? Да ничего вокруг не изменилось!»
И в самом деле, немногие очевидцы только что происшедшего рубаху на груди не рвали и голову даже табачным пеплом не посыпали. И это было Дурину непонятно. Хотя, с другой стороны, что — Монумент? Один упал — другой можно поставить, было бы желание! «А может, он здесь и вовсе не нужен? Храм на Холме стоит — и хватит. Вот тебе и вера! Молись за всех убиенных и сгинувших… И кому там мечом грозить?» — вдруг подумалось мэру. Признаться, совсем неожиданно, даже для него самого. А посему судьбу он искушать не стал — отбросил мысли в сторону и заторопился вниз по лестнице. Дождался внизу троллейбуса — и поехал домой.
В подземном переходе его неожиданно окликнули.
— Борис Семенович? Признаться, не ожидал, — пробормотал Дурин, которого вынужденный отпуск сделал гораздо внимательней к окружающим, чем это было прежде. — Что вы тут делаете?
— Да вот же, издательство мою «Круговерть» наконец-то выпустило, а в магазине брать отказываются, — сурово отвечал Гулькин. Здесь Дурин заметил раскладной столик со стопкой книг в обложках с золотым тиснением и сразу все вспомнил и понял.
— А почему не берут-то? Книга хорошая, толстая…
— Да наплевательство в магазинах засело, поэтому и не берут, — с прямотой бывалого литератора отвечал Гулькин. — Рисковать, видишь ли, не хотят! Боятся, спроса не будет. Монумент ведь, того и гляди, под землю уйдет.
— Уже ушел. Лично видел, — вздохнул Дурин. — Такие дела.
— Да что вы! — ахнул Гулькин, враз темнея лицом. — Эх, не мог он еще пару месяцев простоять! Глядишь, я все бы и распродал. А теперь?..
И с отвращением поглядел на столик с книгами.
От бабушки чета Шульц вернулась в скверном расположении духа. Фрау Шульц приняла успокоительного и ушла в свою комнату, супруг же предпочел рюмку шнапса. Говорить было не о чем, а свежий номер «K?lnische Zeitung» магистр прочитал еще в такси.
«Надо завтра же сказать этому недотепе, чтобы извинился перед бабушкой. А то ведь отпишет квартиру генералу, и не отсудишь!» — думала фрау Шульц, с мокрым полотенцем на голове.
«Завтра с утра надо с Бельцем поговорить, может, на какую-нибудь конференцию отправит», — размышлял Герман Шульц, безучастно глядя в телевизор. Сейчас он готов был поехать даже на архипелаг Идзу.
Однако же проблемы астеносферы все еще продолжали беспокоить магистра. И линия тектонического разлома, протянувшаяся от Северных Курил до острова Суматра, не давала ему заснуть.
После долгих колебаний Шульц взялся за телефон и позвонил профессору Крестовски.
— Мы с вами совершенно точно все угадали, коллега! — гудел в трубке и успокаивал голос профессора. — Я вот нынче вечером проверил… Вы знаете, все сходится: если кого и тряхнет, так не сильно, балла четыре-пять, не больше. А вот последствия аномального возмущения будут и вовсе незначительными. Ну, озеро исчезнет, земля кое-где просядет… Пустяки!
— Мне кажется, герр профессор, нам следовало бы куда-нибудь позвонить — в Польшу, в Россию… Не каждый год в земных глубинах происходит подобное. Это их наверняка заинтересует, — робко сказал Герман Шульц.
— Интересная мысль! — отвечал на это профессор. — Пожалуй, я действительно позвоню. Может быть, даже завтра утром. Только я не уверен, что меня там услышат.
— Плохая связь?
— Связь хорошая. Дело в другом.
— В чем же, профессор? Алло!
Трубка долго молчала, растерянно покашливала и вздыхала.
Пожелала Шульцу спокойной ночи и перешла на короткие гудки.
2006 г.
Если только дозвонюсь…
В понедельник, ближе к вечеру, я получил вот это:
«Когда-нибудь мне все надоест, и я уйду в сумасшедшие.
Мне надоест мир богатых и бедных. Грязных и чистых. Мрачных и беззаботных. Мир умных и тех, кто умен лишь при должности.
Мне обязательно это надоест.
Я наберу 01 и спрошу: «Поджигателя не вызывали?»
Я наберу 02 и скажу: «Где-то кто-то «замочил» четверых».
Я наберу 03 и крикну: «Спасите наши души!»
А 09 я попрошу дать мне кого-нибудь на П (на остальные буквы мне так до сих пор и не ответили).
Потом я закурю сигарету со стороны фильтра, выброшу с балкона лишнюю мебель и начну читать прямо из Данте. Насчет жизни земной, которую он прошел до половины, а затем почему-то сбился и заблудился в лесу. А когда приедут они — с брезентовыми рукавами, при погонах и с носилками, я скажу всего одно слово:
«Надоело!»
И пусть меня обливают водой, пишут длинные протоколы и укладывают на носилки. Это уже не важно.
Главное, я успел сказать все, что хотел…»
С утра меня раздражал редактор, после обеда — читатели, а ближе к вечеру — ответственный секретарь. Был конец рабочего дня, и я мечтал лишь об одном — напоследок глянуть почту, выключить компьютер и уйти домой.
В почтовом ящике меня ждало письмо. И я его прочитал. От «Когда-нибудь мне…» до последнего многоточия.
Стиль письма мне понравился. Было ясно, что автор чувствует слово и дружит с юмором. Я даже раз улыбнулся и два раза хохотнул. Хотел письмо удалить, но передумал.
А зря!
Проснулся я от телефонного звонка (на будильнике — половина восьмого). Какого черта?!
— Ты сегодняшний номер газеты читал? — услышал я гробовой голос редактора.
— Читал. Еще вчера. А что?
— «Когда-нибудь мне это все надоест, и я уйду из мэров в сумасшедшие. Мне надоест мир дешевой лжи и дорогого обмана. Мир чистых слов и грязных помыслов. Мир умных, но бедных, мир глупых, но при должностях…» — Здесь голос у редактора налился праведным гневом. — Будешь слушать дальше?
— Не надо, — сказал я, моментально вспоминая, где я вчера читал нечто подобное. — Но ведь в полосе этого не было, я ее лично просматривал!
— Сегодня я при тебе тоже кое-что посмотрю. А заодно и подпишу, — зловеще пообещал редактор. — Ровно в девять жду у себя. И без опозданий!
Он положил трубку. А я оделся ровно через сорок пять секунд и помчался на работу — в Дом печати.
Ехал я долго. Автобус кряхтел, намекая на близкое техобслуживание. Пассажиры царапали меня сумками и топтались по моим ногам. Однажды на перекрестке нас обогнала пожарная машина, и весь автобус ей позавидовал. А еще через два квартала дорогу нам преградил нищий на костылях.
— Так что скинемся, граждане, убогому на пропитание! — бодро сказал он, и попытался открыть костылем дверь автобуса. Не тут-то было. — Да вы что, в натуре? Червонца жалко?!
Нищий плюнул в сердцах и попал на капот. Пассажирам стало дурно. Водитель крикнул: «Попрошу в салоне не гадить!» и сердито надавил на газ.
К Дому печати я подъехал с тяжелым сердцем и неожиданно легким карманом. Наковыряв из швов мелочи, я кое-как расплатился с водителем и побежал в редакцию. У входа стояла корреспондентка Маша и собирала слезы на газетный лист.
— Что с тобой?
— «Когда-нибудь мне это все надоест, и я уйду из журналистов в сумасшедшие», — начала она, давясь частыми всхлипами. — «Мне надоест мир оплаченной правды и бесплатного вымысла, мир дозированной совести и безлимитной … безлимитной…» Ну не могу!
Здесь Маша зарыдала, прикрывая лицо газетой, и я сразу понял, что этот день будет трудным не только для меня.
— Семен Кирсаныч на месте? — спросил я в приемной у редактора.
— Еще не приехал. Просил подождать. Будет попозже, — ответила как отстучала секретарша Вика. Подумала и влепила точку: — Когда-нибудь мне это так надоест!
— Спасибо, — ответил я, выбираясь из приемной спиной вперед, и бережно прикрыл дверь. Ситуация начиналась закручиваться очень даже нешуточная. Было ясно, что полученное мною письмо оказалось компьютерным вирусом. И что он уже успел распространиться по всему городу, а может даже и через Урал перемахнуть.
Хлоп! И моей спине разом стало холодно и мокро. Я обернулся. Меднолицый пожарный в брезентовой робе приветственно помахал брандспойтом:
— Ну, теперь не сгоришь! — обнадежил меднолицый, и пояснил: — Тут один поджигатель грозил Дом печати спалить. Чисто головешки устроить!
— Да что вы!..
— А то! Скажите спасибо, что мы вовремя приехали. В этой комнате люди есть? — показал он на приемную.
Я молча кивнул в ответ. Пожарный бросил брандспойт и снял со стены огнетушитель. Я пнул брезентовую кишку и побежал в свой кабинет, легко перепрыгивая через лужи.
Два лестничных пролета я преодолел в три прыжка. На десятом этаже смачно пахло валерианой. Пролетая мимо бухгалтерии, я на секунду задержался в смутной надежде узнать про аванс. Дверь распахнулась, и я понял, что надеяться мне не на что.
— Когда-нибудь мне все это надоест, и я подамся в сумасшедшие бухгалтеры! — декламировала Зинаида Петровна, покачиваясь на носилках. — Мне надоест мир малых цифр и больших зарплат, мир арестованных счетов и оправданных по суду бюджетных растратчиков…
Поделиться книгой: