Помоги проекту - поделись книгой:
АЛЕКСЕЙ ЭЙСНЕР
ЧЕЛОВЕК С ТРЕМЯ ИМЕНАМИ:
Повесть о Матэ Залке
ПРЕДИСЛОВИЕ
Герой этой книги жил и действовал в Венгрии, в России и в Испании, а так как он «посетил сей мир в его минуты роковые», на его долю ныпало участие в трех войнах. В 1916 году он, юный вольноопределяющийся австро-венгерской армии, сражался сначала против берсальеров[Стрелки (
После того как Октябрьская революция дошла до Сибири, он вместе с другими венграми бежал в тайгу и создал партизанский отряд, выступивший против атамана Семенова и белочехов, а позже вступил в Красную Армию, воевал, штурмовал Перекоп и даже после занятия Крыма не демобилизовался, но участвовал в ликвидации махновщины и возникавших то там, то сям мятежей.
Из сорока одного года жизни около двадцати лет он провел в родной Венгрии, еще двадцать — в ставшем ему второй родиной Советском Союзе и всего неполных восемь месяцев — в Испании, где командовал Двенадцатой интернациональной бригадой, переформированной затем в 45-ю интердивизию.
11 июня 1937 года он был сражен на раскаленной арагонским солнцем прифронтовой дороге осколком артиллерийской гранаты. Однако именно месяцы участия в испанской гражданской войне и жертвенная смерть в ней прославили его больше всех предыдущих подвигов, и без этого вряд ли могла бы состояться повесть «Человек с тремя именами».
О первой мировой войне, с которой началась его столь разносторонняя военная биография, в памяти человечества сохранилось очень многое. Гражданская война в России не только многократно описана историками, но и изучается в советских школах. Однако бурные и трагические события 1931—1939 годов, потрясшие Испанию, отодвинуты в прошлое и заслонены страшнейшей из войн, разразившейся на Западе вскоре после поражения испанских республиканцев, а летом 1941-го обрушившейся и на СССР. И все же, как сказала Долорес Ибаррури в редакции «Красной звезды» на собрании по случаю тридцатой годовщины начала гражданской войны в Испании, всемирная антифашистская война началась не в тридцать девятом и не в сорок первом, а в 1936 году когда испанский народ первый выступил против своего а также против итальянского и германского фашизма и в жестоких боях продержался немногим меньше трех лет при действенной поддержке СССР и съехавшихся со всех концов света добровольцев.
Первое время огромные исторические перемены осуществлялись в Испании мирным путем. Начало их относится к 1931 году.
В условиях мировою экономического кризиса бесславно закончилась жестокая военная диктатура генерала Примо де Ривера, поддержанная королем. Сторонники Республики на первых же свободных муниципальных выборах добились ими самими не предвиденной победы, получив абсолютное преобладание над монархистами во всех крупных городах. Испания была провозглашена республикой. Альфонс XIII по рекомендации главы своего последнего кабинета покинул страну.
Казалось бы, за этим бескровным переворотом должна была последовать эра демократического развития и процветания. Но очень скоро была предпринята первая попытка военно-монархического путча, без большого, впрочем, кровопролития пресеченная. Гораздо хуже оказалось другое: правые уже на следующих же выборах в кортесы взяли убедительный реванш. Нерасчетливо жесткое их правление, стремление восстановить все утерянные позиции привело к нарастанию недовольства в стране. В конце 1934 года вспыхнуло вооруженное восстание шахтеров в Астурии. Захватившие склады оружия и взрывчатки, одержавшие ряд побед и даже занявшие центр провинции — Овьедо, шахтеры в конце концов были свирепо подавлены жандармерией и испанскими колониальными частями под командованием молодого генерала Франко. Участники сражений и забастовок были подвержены жесточайшим репрессиям. Но военное поражение не повергло побежденных в отчаяние. В борьбе они приобрели драгоценный опыт, и, что самое главное, между шахтерами разных политических ориентации возникло взаимопонимание. Отчуждение, существовавшее ранее между социалистами, коммунистами и анархистами, исчезло, и через некоторое время стало возможно соглашение о единстве действий социалистической и Коммунистической партий Испании. Впрочем, не меньшую роль, чем совместные боевые действия, сыграл и недавний приход к власти в Германии истеричного фюрера, обеспеченный тем, что немецкие социал-демократы и коммунисты на решающих выборах проголосовали врозь, каждый за своего кандидата, тогда как вместе они собрали бы голосов больше, чем Гитлер. Этот горький опыт, пусть и запоздало, но постепенно, через пакт о единстве действий, привел-таки к образованию блока всех левых и демократических сил, названного Народным фронтом. В начале 1936 года на парламентских выборах в Испании правые потерпели поражение.
Однако испанская аристократия, многочисленный генералитет, традиционно связанное с ними высшее духовенство, а также недавно созданная организация фашистского типа — «испанская фаланга» — не желали примириться с результатами голосования. А так как состоявшее из прекраснодушных либеральных профессоров и красноречивых левых адвокатов первое правительство, сформированное в результате победы Народного фронта, не допускало и мысли о возможности каких бы то ни было враждебных комплотов, то объединенная реакция, не таясь, взялась за подготовку военного мятежа. Но, когда он начался, произошло нечто непредвиденное. Немедленно переформированное и ставшее более радикальным, правительство хотя и не без колебаний и проволочек, но все же решилось раздать стрелковое оружие организованным рабочим, да и вообще широким массам горожан. Вместе с верными Республике солдатами, а также со штурмовой охраной — новой, республиканской жандармерией — они оказали регулярной армии, поднявшей реакционный мятеж, такое отчаянное сопротивление, что уже на третьи сутки стало очевидно: на этот раз pronuncia-miento[Восстание, мятеж (кучки военных в армии)
Решительность, проявленную народом в уличных столкновениях, легко понять, вспомнив жуткие подробности подавления Астурийского восстания и представив себе, к чему привел бы успех фашистского мятежа. Решительность и беспощадность народа были ответом на зверства мятежников: там где они одерживали победу, они истребляли поголовно всех, сдавшихся в плен, притом не одних сражавшихся, но и назначенных правительством губернаторов, командующих округами и других представителей провинциальных республиканских властей и тем более не успевших скрыться видных местных социалистов, коммунистов и профсоюзных руководителей.
В первую неделю не только испанская республиканская печать, но и вся мировая, за исключением крайне правой, признавала, что республиканское правительство почти повсеместно взяло верх. Опасность же высадки на побережье колониальных войск из Марокко совершенно исключалась, поскольку почти весь военно-морской флот, пусть и без большинства офицеров, продолжал подчиняться правительству и оборвал бы любую попытку пересечь Гибралтарский пролив. Однако именно в этот решающий момент в испанские события нагло вмешались Гитлер и Муссолини, предоставив командующему находящейся в Марокко армией генералу Франко технику, военных специалистов и необходимое количество транспортных самолетов, при помощи которых тот организовал поспешную переброску но воздуху иностранного легиона и таборов[Часть регулярных марокканских войск.] марокканцев на плацдармы, захваченные мятежниками в южных районах страны.
Началось постепенное перерождение неудавшегося путча в жесточайшую гражданскую войну, в которой против народа сражалась регулярная армия, не обладавшая, правда, пригодной для боевых действий агитацией и танками, но имевшая в избытке и полевую артиллерию и крупнокалиберные пулеметы, и достаточно боеприпасов. Вслед за транспортными самолетами мятежники начали получать итальянские и германские трехмоторные бомбардировщики, итальянские танкетки, немецкие четырехпушечные батареи, зенитки и военные грузовики.
И тогда весь мир раскололся надвое.
С обеих сторон пока еще не сплошного, а потому и быстро видоизменяющегося фронта военные корреспонденты ежедневно информировали читателей разноязычных газет о страшных событиях на Пиренейском полуострове, освещая и оценивая их в соответствии с тем, какие слои общественного мнения обслуживал их печатный орган.
В результате заранее оговоренной эффективной помощи со стороны Муссолини и Гитлера военное положение в стране начало быстро меняться. В открытых боях с численно превосходящим и хорошо снабженным противником республиканцы неизбежно проигрывали. Разрозненные толпы энтузиастов, часто не обеспеченные обоймами, а то и палящие из охотничьих ружей, не могли долго оказывать сопротивление непрерывно, рота за ротой, прибывающим на громадных самолетах легионерам и не боящимся смерти «маврам», как испанцы продолжали называть арабов. И те захватывали один населенный пункт за другим, освобождая жандармов, солдат и офицеров, тут же присоединявшихся к наступающим. Под властью законного правительства, даже через два месяца после начала мятежа, оставалось около двух третей испанской территории, но португальская граница уже была от нее полностью отрезана, так же как и северная половина французской. Положение продолжалось ухудшаться. При этом, несмотря на солидный золотой запас. Республика не имела возможности приобрести за границей необходимую ей авиацию, артиллерию и другое оружие, чтобы на равных бороться с великолепно оснащенным врагом: все западноевропейские правительства наложили эмбарго на поставки военных материалов в Испанию, тогда как одностороннее вмешательство дуче и фюрера через посредство португальского диктатора Салазара продолжалось.
Однако примечательно, что с первых же часов на помощь стихийно возникшему в Республике народному ополчению пришли иностранные добровольцы. 18 июля, и день, назначенный главарями мятежа для его начала, в Барселоне должно было состояться торжественное открытие международной Спартакиады, на которую съехались рабочие-спортсмены из разных стран. Оно, естественно, не состоялось, но, увидев, что происходит вокруг, значительная часть ее участников, главным образом коммунистов и сочувствующих им, бросилась на поддержку своих гостеприимных хозяев. Оказались на баррикадах и некоторые проживавшие в Каталонии политэмигранты из тоталитарных государств. Уже через месяц по окончании уличных боев на Арагонском фронте сражались объединенные по языковому признаку небольшие иностранные добровольческие отряды, гордо называвшиеся центуриями. Число бойцов в них составляло около полутора тысяч. В отличие от большинства испанцев, многие из них в свое время отбывали воинскую повинность, а те, кто постарше, обладали и опытом мировой войны. Именно эти центурии — немецкая, итальянская, польская и венгерская — помогли сцементировать и надолго удержать застывшую линию обороны. Приблизительно в то же время немало смелых людей из Франции пересекли границу на севере и самоотверженно дрались с франкистами под Сантандером, под Ирупом, но из-за недостатка боеприпасов им и здесь пришлось отойти.
Но, чем скорее продвигались мятежники и чем наглее действовали итальянские «капрони» и германские «юнкерсы», разрушавшие беззащитные города, а среди них и такой еще недавно модный курорт, как Сантандер, тем грознее росло негодование народов. Все более откровенная и все более массированная поддержка, оказываемая генералу Франко фашистской Италией и нацистской Германией, привела к тому, что Комитет по невмешательству, заседавший в Лондоне, превращался в ширму, прикрывающую военную помощь мятежникам со стороны Германии и Италии. СССР официально заявил, что «видит лишь один выход из создавшегося положения: вернуть правительству Испании право и возможность покупать оружие». А немного ранее, под влиянием все возрастающего проникновения в Испанию иностранных волонтеров, возникла мысль о создании из них интернациональных бригад. И уже к середине октября французский, итальянский и польский представители Коминтерна договорились об этом с Ларго Кабалверо, главой первого правительства Народного фронта, сформированного 4 сентября 1936 года.
Около месяца ушло на организацию базы формирования интербригад и на обучение первой из них, Одиннадцатой (по нумерации в республиканской армии). В нее вошли французский батальон «Парижская коммуна», немецкий, принявший имя Эдгара Андре, руководителя международного профсоюза моряков и докеров, только что подвергнутого в Берлине средневековой казни, и польский — имени генерала Домбровского. В канун девятнадцатой годовщины Октября бригада прибыла в Мадрид, под овации его жителей прошла по главным улицам и сразу же была направлена на позиции. Как стало известно мадридскому командованию, именно на 7 ноября был назначен штурм столицы одновременно четырьмя колонками, предводительствуемыми четырьмя испанскими генералами, пятая же — нз подпольных сторонников Франко — должна было выступить изнутри.
В упорных и все ожесточающихся боях, предваряемых непрерывными бомбежками, франкисты, хотя с каждыми сутками медленнее и медленнее, однако все же продвигались и постепенно сжимали кольцо вокруг города на дальних подступах. В первых числах ноября они ворвались в прилегающий к столице старинный парк Каса-де-Камно, за которым расположился Университетский городок, а на другом участке проникли в рабочее предместье Карабанчель. Несколько испанских бригад, сформированных так называемым Пятым полком, который представлял собой военную организацию Коммунистической партии Испании, вместе с бригадой карабинеров, обычно несущих охрану границ, и отдельными батальонами штурмовой охраны, неся огромные потери, сдерживали противника, но подавляемые его авиацией и многократным превосходством в артиллерии, остановили его лишь у стен Мадрида. Завязалось решающее сражение за него. У обороняющихся недоставало не только пулеметов, но и винтовок, не хватало и людей.
Неожиданное появление такого подкрепления, как Одиннадцатая, окрылило защитников города и оказало не только психологическое воздействие: около двух тысяч идейных бойцов, ведомых опытными командирами-фронтовиками, значили в этот момент очень многое. Их немедленно послали контратаковать в Каса-де-Кампо, где они сбили кадровых франкистских солдат с занимаемых ими позиций. Но после налета «юнкерсов» и получасовой артиллерийской подготовки на Одиннадцатую послали вдвое превосходящие силы, половину которых составляли марокканцы, и ей пришлось отойти. Вскоре она, однако, оправилась и опять кинулась в бой. И хотя через некоторое время ее снова потеснили, все же интеровцам удалось удержать часть парка.
Распространенные европейской и американской печатью вести об этом воскресили в сердцах всех, сочувствующих республиканцам, угасшие было надежды на счастливый поворот событий. Среди же бойцов новых формирующихся интербригад даже частичный успех Одиннадцатой укреплял веру в свои силы и убеждение, что Мадрид удастся отстоять. И уже через несколько дней появилась под ним Двенадцатая.
Так с боя в Каса-де-Кампо началась славная история интербригад в испанской войне, завершившаяся лишь вместе с концом Республики и разоружением ее бойцов при переходе французской границы.
«Интернациональные бригады прошли большой и сложный путь. Особенно велика была их роль в первое время — в ноябре — декабре 1936 г. под Мадридом, в феврале 1937 г.— в районе Харамы, в марте 1937 г.— под Гвадалахарой. В дальнейшем, но мере того как укреплялась и росла испанская Народная армия, удельный вес интернациональных бригад, естественно, падал. С весны 1937 г. они стали пополняться испанцами, число которых все время росло»[
Но никак нельзя забывать, что самой первой на помощь Испании пришла строго законспирированная, не упоминавшаяся в сводках, не имевшая никакого номера и не носившая чьего-либо вдохновляющего имени еще одна интербригада, без которой вряд ли было б возможно сколько-нибудь длительное сопротивление гитлеровской и муссолиниевской интервенции. Именно эта бригада сопровождала, собирала и повела затем доставленные морем пушечные танки и легкокрылые истребители, прервавшие безнаказанное разрушение испанских городов. Это на ее советников опирались, принимая решения, вышедшие из народа неопытные республиканские командиры, и это ее моряки и проводники обучали обезглавленный флот искусству конвоирования прибывающих под разными флагами грузов. И чудом стойкой обороны Мадрида страна обязана в равной степени как гордому противостоянию мадридцев и республиканской армии, так и помощи интербригад, в первую очередь той, без номера.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
После Перпиньяна в купе осталось только два пассажира. Поездной грохот от этого, казалось, лини, увеличился, а опустевший вагон еще сильнее стало бросать из стороны в сторону.
— Гремит, будто жестянка из-под консервов, привязанная скверными мальчишками к хвосту бродячей собаки. Да и несется с такой же обезумелостью,— произнес по-русски один из двоих.
— Скорей похоже на стрельбу пулеметного взвода во время маневров. На них всегда больше, чем в настоящем бою, стреляют. Нам теперь такое сравнение ближе,— с легким, как будто кавказским, акцентом отозвался второй.
— Я читал где-то, что за последнее десятилетие скорость на французских железных дорогах чуть не вдвое возросла. Но какой оглушающий стук, какая прямо-таки корабельная качка, а главное, участились аварии,— проговорил первый, безупречное московское произношение которого не соответствовало его внешности — большому носу с горбинкой, блестящим черным глазам, волосам цвета воронового крыла, густым сросшимся бровям.
Его спутник благодаря традиционному чубу и широкой, скуластой физиономии походил на донского казака, единственно, что было непонятно: откуда взялся у донца призвук грузинского акцента.
Они сидели рядом, спиной к движению, как усадил их вчера во второй половине дня на Аустерлицком вокзале малознакомый сопровождающий. До полудня он показывал им Париж (по поводу которого горбоносый процитировал гоголевского Вакулу: «Губерния знатная! Нечего сказать: дома большущие...»), потом повел в ресторан, а затем купил билеты на поезд и даже взял напрокат за десять франков две громадные, туго надутые воздухом резиновые подушки в накрахмаленных наволочках. Подушки эти и сейчас торчали за их спинами, а еще шесть, использованных вышедшими в Тулузе и Перпиньяне, валялись у подлокотников на мягких диванах второго класса.
— Как это они, однако, выдерживают, целую ночь провести сидя? — понижая и без того глуховатый голос, сказал первый, вылитый турецкий паша с сигарной коробки, если надеть на него феску.— И я еще одной вещи во французах не понимаю. Ну как можно курить такое? — мотнул он не бритым с прошлого дня подбородком по направлению лежащей на откидном столике пачке сигарет в синей обертке, на которой было напечатано изображение галльского шлема с крылышками.
— Это разве что любители махорки могут понять,— тряхнув начинающим седеть чубом, согласился его сосед.— А нам с тобой курить нечего, хотя курево и есть...
Он замолк, потому что по мягкой дорожке кто-то приближался. К купе подошел еще один пассажир, не сошедший с поезда ни в Тулузе, ни в Перпиньяне. Они еще вчера обратили на него обеспокоенное внимание. Помещался он где-то в противоположном конце вагона, кажется даже в последнем купе, но почти все время бесцельно прогуливался по коридору, в высшей степени бесцеремонно рассматривая их. И сегодня ни свет ни заря, еще до Тулузы, он принялся бродить по раскачивающемуся вагону и несколько раз с многозначительным выражением заглянул в их отделение, будто зная о них что-то интересное. Проще всего было бы, конечно, закрыть дверь, по запор оказался неисправен, и от тряски она то приоткрывалась, то распахивалась настежь. Кроме того, даром что шли к концу двадцатые числа октября, но в поезде, идущем на юго-запад, при запертой двери в купе было нечем дышать, тем более что, к их удивлению, окна были приспущены лишь в коридоре, во избежание столь опасного явления, как courant d'air, что в переводе означает всего лишь «поток воздуха», которого, однако, французы боятся ничуть не меньше, чем в купеческом Замоскворечье боялись сквозняка. Так что, хотя непоседливый этот путешественник и тревожил обоих, запереться они не могли, как не могли и не беспокоиться. Даже одет он был странно, будто не одет, а переодет, словно киноактер в немецком фильме, играющий собравшегося поохотиться на фазанов горожанина. И духота его как будто не касалась, он не подумал хотя бы расстегнуть серый жакет, плотно облегавший его крепкий торс, не говоря уж о том, чтоб снять шерстяной в разноцветную поперечную полоску галстук, прихваченный, дабы не развевался, замысловатой перламутровой защепкой.
Однако то ли опустевший вагон придал им смелости, то ли просто надоело притворяться, будто они очень заинтересованы проносящимися мимо виноградниками в паровозном дыму, но сейчас, едва этот господин поравнялся с купе, оба с вызовом повернули к нему лица. А он, смотря на них голубовато-серыми смеющимися глазами, вдруг самым нахальным образом подмигнул, погладил светлую щеточку усов и, как ни в чем не бывало, зашагал обратно.
— Никакого сомнения: сыщик,— склоняясь к уху соседа, почти прошептал горбоносый.
— Ну и пусть. Мы же минут через двадцать в Сербере. Уж дальше-то, можешь быть спокоен, он не поедет. Граница.
— Но ведь нас на целый вагон всего двое. Выходит, что он за нами-то и следит.
— И шут с ним!
За окнами замелькали аккуратные домики с цветочными клумбами и фруктовыми деревьями перед ними, а за приопущенной рамой в коридоре продолжали тянуться виноградники, разделенные на участки натянутой на бетонные колья проволокой. Скоро, впрочем, и они сменились рядами обнесенных кирпичной оградой низких строений, позади которых проступало ярко-синее, как на почтовой открытке, море.
Под вагоном заскрежетали тормоза, паровоз принялся отталкивать вагоны назад, залязгали буфера, и внезапно поезд остановился. Сразу стало неправдоподобно тихо. Слышалось лишь однообразное чириканье воробьев.
— Будто с нами из дому летели,— ласково заметил начинающий седеть.
Оба оставались на своих местах. Их даже не потянуло к окну напротив — посмотреть, что за ним делается. Но слишком, видно, любознательные были люди.
В тишине, нарушаемой лишь воробьиным писком и попыхиваньем паровоза, гулко бухнула наружная дверь, и на площадке застучали тяжелые башмаки. Щелкнув, раскрылась вторая дверь, и по проходу торопливо прошел кондуктор с контрольными щипцами в руке. За ним без головного убора проследовал таможенный чиновник в черных люстриновых нарукавниках поверх кителя. Шествие завершали два полевых жандарма в высоких кепи, обшитых золотыми галунами, в темно-синем обмундировании, в черных крагах и с карабинами за плечами.
Остававшиеся в пустом купе переглянулись, а когда хлопнула выходная дверь, тот, который мог сойти за турка, облегченно передохнул.
— Никаких тебе формальностей, а? — удивился он,— Даже паспортов не проверили, хотя они у нас — комар носу не подточит. А так оно все же лучше. Сознайся, что, предъявляя его, всякий раз испытываешь легкое беспокойство.
— Не забывай, что во Франции тоже Народный фронт, и это отражается на поведении полиции.
Снаружи о чем-то спорили по-французски. Пронзительный свисток дежурного по станции заглушил дискуссию. Вагон заскрипел, как рассохшийся шкаф, и сдвинулся.
— «Сербер»,— прочитал вслух надпись на провинциальном вокзальчике «турок».— Можно считать, приехали.
Узкое, идеально асфальтированное шоссе, вдоль которого тащился поезд, вдруг круто повернуло направо и ушло за холмы. Человек двадцать полевых жандармов, все, как один, подложив большие пальцы правой руки под ремни карабинов, в две шеренги маршировали посередине его в направлении к станции. Видневшееся через окно в коридоре море начало в свою очередь удаляться, сверкая, но и линяя под солнцем. Войдя в крутые, обложенные зацементированными камнями, сближающиеся с обеих сторон скалы, поезд совсем замедлил ход. Чувствовалось, то он должен войти в туннель. И действительно, паровоз дал затяжной предупредительный гудок. С обоих боков вагона перед черным отверстием проплыли две темно-синие лакированные каски. Никаких иных признаков границы между двумя государствами — ни пограничного столба, ни французского трехцветного флага, ни хотя бы караульного помещения — видно не было.
Лампочки в вагоне, когда он проник в туннель, почему-то не загорелись, и после ослепляющего солнечного света воцарилась кромешная тьма. В подавляющем этом мраке туннель показался нескончаемым. Оба пассажира ощупью нашли свои чемоданчики, невольно толкая друг друга, надели пиджаки и осторожно выбрались в коридор. Справа темнота начинала мало-помалу сереть, наконец посветлело так, что каждый смог различить силуэт другого, и сразу весь вагон очутился в режущем глаза свете солнца.
Поезд продолжал тащиться так, что его нетрудно было бы обогнать пешком, и скоро перед ним потянулся точно такой же, как в Сербере, перрон, только посередине разрушенный. Над перроном возвышались редкие мачты электрических фонарей, но все они были разбиты, а вместо них с канадой свисали длинные флаги из продольных ярко-желтых и ярко-красных узких полос. Они, напоминая одеяние оперного арлекина, виднелись повсюду: спускались с балконов и торчали над всеми дверями и даже на слуховых окон ближних и дальних домишек с оранжевыми черепичными крышами. Эти домишки образовывали неширокие и неровные улочки, карабкавшиеся на склоны окрестных гор. Морской залив, еще более яркий, чем во Франции, окаймленный девственно-белым, словно сахарным, береговым песком, неподвижно лежал шагах в двухстах от поезда.
Рядом с бесформенным провалом перрона, очевидным последствием бомбежки, расположилась живописная группа насквозь прожженных солнцем молодых людей в черных рабочих комбинезонах и в наполовину черных, наполовину красных рогатых пилотках с висящими спереди кисточками, голые шеи у всех были повязаны тоже черно-красными платками. Из-под широких брюк торчали домашние белые тапочки, выглядевшие странно по соседству с прикладами винтовок, на которые эти парни опирались.
Чуть подальше средних лет брюнетка в полотняном, с украинской вышивкой платье, туго перетянутом в талии солдатским ремнем, с крохотной, будто игрушечной, кобурой на нем, напряженно всматривалась в окна приближающихся вагонов. Ее сопровождал очень маленький человек в темно-коричневой шелковой рубашке с короткими рукавами, в плечо его врезался тоненький ремешок, на котором висела громоздкая деревянная кобура маузера. Черные как смоль прилизанные волосы штатского блестели, будто лакированные, по ним был прочерчен геометрически точный пробор.
Едва окно, перед которым находились двое из первого купе, миновало женщину и летнем платье и ее сопровождающего, как поезд бесшумно остановился.
— Приехали,— объявил старший из двух.— Пошли.
Оба заторопились к выходу.
В Париже их предупредили, что в Порт-Боу они будут встречены «известным вам товарищем», однако не то чтобы известный, но и вовсе никто к ним не приближался. Оглядывая собравшихся к поезду, оба посмотрел я налево и чуть не остолбенели: из дальней двери их вагона, аккуратно повернув за собой медную ручку, по ступенькам с независимым видом спускался тот, кого она приняли за французского шпика. В одной руке он держал дорогой кожаный чемодан, на локте другой висела идеально сложенный, как на картинке в журнале мод, еще более дорогой габардиновый плащ и толстая трость, а на голове сидел спортивного типа головной убор с прямым козырьком.
— Матвей Михайлович! Матвей Михайлович! — закричала брюнетка в вышитом платье, бросаясь к «французскому шпику».
— Здравствуй, Лизанька, здравствуй, моя родная! Вот чего не ждал — найти тебя здесь,— и он звучно поцеловал ее в обе щеки.
— Меня попросили тебя встретить. Все другие, кто знает тебя в лицо, сегодня очень заняты.
— Как же мне прикажешь быть?
— Нас ждет машина. Вот познакомься: ее шофер камарада Хосе. Здесь все мужчины или Антонио, или Хосе, или и то и другое вместе...
Малыш с путающимся у него ниже колен деревянным футляром маузера, в случае необходимости могущим послужить и прикладом к нему, осклабясь, сунул в протянутую руку приезжего свою ладонь, подхватил чемодан и плащ, и все трое направились к выходу. Проходя мимо своих вагонных попутчиков, «шпик» снова, но еще более фамильярно подмигнул им.
— Видел ты, с кем он целовался? Это же Елизавета Кольцова, жена Михаила Ефимовича, сама тоже журналистка, в «Комсомолке» работает. Вот тебе и «французский шпик»... А в то же время мне с ним в Большой деревне никогда встречаться не доводилось, не говоря уж о нашей конторе, хотя именно там я и должен был бы его видеть. Ведь он нерусский: все «л» произносит с мягким знаком, а «е» выговаривал почти как «э». И уж конечно никакой он не Матвей Михайлович. Интересно узнать, как его на самом деле зовут...
ГЛАВА ВТОРАЯ
Похоже было, что спать в этом городе вообще не полагалось, вернее сказать, и самый краткий сон был практически немыслим. Вовсе не потому, что отель, в котором их поместили, находился неподалеку от вокзала и мимо с грохотом проносились экспрессы и непрерывно гудели маневровые паровозы. Просто жизнь здесь была организована так, будто отдых никому и не требовался. Поэтому и ресторан, занимавший весь, кроме холла, нижний этаж отеля, совсем не закрывался на ночь, и, хотя жили они на третьем этаже, веселый рев оттуда был слышен так, будто ели, пили и восторженно орали «оле» чуть ли не у них в изголовье. Впрочем, шум проникал в номер не только из ресторана, нe меньший — врывался и с улицы, тоже пе затихавшей до рассвета. Это было всего лишь проявление знаменитого испанского темперамента, с которым оба они смогли познакомиться уже в самые первые дни, когда через всю республику мчались из Порт-Боу в Мадрид.
Тогда, на перроне в этом самом Порт-Боу, недоуменно проводив глазами странного франта, которого почему-то встречала советская журналистка, они радостно заулыбались навстречу спешащему к ним высокому человеку со смуглым лицом, на котором, как нарисованные, выделялись преувеличенно черные брови. Подавая одному правую, другому левую руку, он торопливо предупредил:
— Запомните, пожалуйста, другара, меня теперь зовут Янов.
Все трое зашагали к выходу. На площадке перед вокзалом их ждал черный лимузин. Крышу его зачем-то покрывал прикрученный веревками матрац, на радиаторе рядом с летящей цаплей из белого металла торчал черно-красный флажок, а сияющий лаком кузов был с обеих сторон исписан однообразным сочетанием латинских букв.
Усевшись рядом с шофером, Янов вынул из внутреннего кармана светлой замшевой куртки заляпанные фиолетовыми печатями бумаги.
— Тебе приготовили документы на твое московское имя Георгий Васильевич Петров,— протягивая их, снова по-русски обратился он к старшему.— А тебе дали почему-то малоподходящую фамилию — Белов. Держи.
— А по имени как? — поинтересовался переименованный в Белова, принимая н разворачивая испанское удостоверение.
— А никак. Белов и все. Зато в этих документах написала и закреплена печатями чистая правда — то, что по национальности вы оба болгары.
Машина, все больше удаляясь от моря, летела по ровной и совершенно безлюдной равнине, ограниченной справа по горизонту расплывающимся в мареве горным хребтом. Изредка у подножия его виднелись поселки, над которыми указующим в небо перстом обязательно стояла готическая пли даже романская колокольня. Прошло около часа, когда впереди показался город, на окраине которою высились массивные стены какой-то крепости.
— Фигерас,— объявил Янов.— Когда девятнадцатого июля гарнизон этой крепости присоединился к мятежникам, здешний народ, предводительствуемый анархистами, ори содействии части солдат, ворвался внутрь и захватил крепость. Сейчас в ее казармах под не слишком доброжелательной охраной роты анархистов находится до тысячи добровольцев из различных стран. Как раз в этот момент представители Коминтерна ведут переговоры с правительством Ларго Кабальеро о создании отдельных интернациональных частей.
— Вот бы и нам туда,— высказался Петров.
— Вы предназначаетесь для другой цели, для участия в массовом партизанском движении в Эстремадуре, только что захваченной Франко. Вы, как и многие другие, будете направлены туда. Подробнее об этом узнаете в Мадриде.
— Ну, а ты сам, что здесь делаешь? — спросил Петров.— Ты же сюда чуть ли не с самого начала попал.
— С середины сентября. Был на Арагонском фронте. Ранило. Сейчас долечиваюсь и нахожусь в распоряжении Военного комитета испанского ЦК.
Сколько шофер ни трубил, машине пришлось двигаться по Фигерасу самым тихим ходом: шоссе оказалось занятым веселой и нарядной толпой, не желающей считаться с осторожно объезжающим ее транспортом.
— Что здесь происходит? — спросил Белов.
— Народное гулянье. Вся Испания, но, конечно, в первую очередь молодежь, по воскресеньям и большим праздникам после сиесты, часов в шесть, выходит на главную улицу — а она повсюду здесь так и называется: Кальо Майор — и до темноты прогуливается по ней. Впрочем, кажется, так по всей Южной Европе. Обычай этот соблюдается не только в поселках и местечках, но даже в предместьях самых больших городов... Но посмотрите: девушки идут в одну сторону, обычно в сопровождении матери или тетки, или даже бабушки, а мужчины — навстречу им. И оба течения ни за что не смешиваются. Конечно, случиться может, что кто-то подойдет поздороваться со знакомой, но долго около нее не задержится. Хотя испанские товарищи утверждают, что суровые правила эти в наши дни не очень соблюдаются...
За Фигсрасом шоссе опять повернуло к морю и заизвивалось между холмами, покрытыми пожелтевшими виноградниками, и то вдруг выбегало к самому побережью и огибало залив за заливом, то опять исчезало между отвесно спускающимися прямо в морские волны горами и прорезало одно селение за другим. И в каждом, даже самом маленьком, двигалось шествие причесанных под оперную Кармен и разряженных красавиц, а навстречу, гордо неся, словно пробритые, проборы и шаркая черными полуботинками, начищенными так, что они отражали солнце, шли молодые люди, а то и мальчики, спешащие заменить на этом фронте старших мужчин, рискующих жизнью на настоящем. В каждом из остававшихся позади поселков, и на въезде, и на выезде, напоминая о происходящем в стране, стояли патрули с черно-красными повязками на рукавах, часто вооруженные старыми охотничьими ружьями, но тем не менее властно проверявшие пропуска проезжающах, А еще более остро говорили о событиях старые, а то и старинные церкви с обезглавленными статуями святых у порталов, с выломанными вратами, с зализами копоти от поджога на стенах и с непременным анархистским флагом на колокольне.
— Испанский темперамент,— произнес по этому поводу Белов.
— Хулиганство анархистов,— неуступчиво парировал Петров.
В живописнейшей, дивно расположенной Таррагоне, приведшей в восхищенное согласие обоих, Янов что-то сказал шоферу по-испански. Тот, взяв вправо, причалил к входу в небольшой кабачок. За одним из выставленных наружу круглых железных столиков дремали два старика в черных блузах. Казалось, что почтенные старцы сидят здесь по меньшей мере с тех пор, когда парижский поезд подходил к Порт-Боу. Шофер, простучав деревянными бусами, свисающими до пола на входе, нырнул в него и через десять минут вынырнул, обеими руками прижимая к груди два белоснежных высоких и узких хлеба, объемистый кусок вяленой ветчины в толстой, как подошва, коричневой шкуре и гигантскую лиловую луковицу. Машина бесшумно покатила дальше, а путешественники, не бравшие ничего в рот с Парижа, с откровенным оживлением принялись подкрепляться.
— Держите,— после того как оба, удовлетворенно вздохнув, стали вытирать рты и руки носовыми платками, протянул им Янов по пачке сигарет в целлофановой упаковке, под которой на фоне пирамиды посреди песков пустыни красовался желтый одногорбый верблюд.
С американскими «кэмл» они познакомились еще в Скандинавии: провозить через границу не то чтобы пачку «Казбека» или «Беломора», по даже одну-единственную папиросу, сразу же обращавшую на себя внимание любого европейца, решительно не рекомендовалось. И теперь, в течение суток не имевшие ничего, кроме дерущих горло «голуаз блё», предложенных сопровождавшим их в прогулках по Парижу явным садистом, оба с наслаждением задымили. А покурив, убаюкиваемые после бессонной ночи мягким бегом мощного лимузина, они откинули головы на спинки сидений и, глядя в окна, как-то незаметно для самих себя сладко заснули. Янов не мешал им. Только когда кончились тянувшиеся больше часа промышленные предместья Барселоны, он разбудил своих друзей. Белов потянулся, зевнул, протер глаза и лишь тогда полез в карман за сигаретой, Петров же пришел в себя мгновенно, будто и не спал.
— Подъезжаем к Барселоне. Пообедаем и сразу же дальше. Переночуем в Валенсии,— сообщил Янов.
Обедали они в очень дорогом ресторане на необычайно широком и прямом бульваре, проложенном перпендикуляром от порта к горам, которые высились над неописуемо красивой столицей Каталонии. По обеим сторонам его запросто, как тополи в Москве, росли, раскидывая тяжелые перистые ветви, старые пальмы. По тротуару мимо раскрытого витринного окна протекал поток горожан. Большинство женщин в нем были одеты почти как во всех селениях, мужчины же носили «моно»[ Рабочая спецовка, которую носили анархисты.] и пилотки с торчащими углами и кисточками. У многих на поясе виднелись кожаные кобуры с выглядывавшими из них рукоятями пистолетов, а кое у кого даже винтовка или карабин за плечом. Все, и мужчины и женщины, громко разговаривали, а то и выкрикивали что-то встречным. В группе остановившихся молодых анархистов, легко отличаемых от остальных обилием в одежде красного и черного, явно вспыхнула ссора. Они так ужасно вопили и до того yгpoжающе жестикулировали, что, казалось, вот-вот схватятся за оружие. Однако, покричав, неожиданно заулыбались, начали хлопать один другого по спине и в конце концов мирно разошлись.
— Я боялся: начнут стрелять,— высказал миновавшее беспокойство Белов.
— Ты пока не знаешь испанского и испанцев,— усмехнулся Янов,— а то бы понял, что они по-приятельски беседовали о завтрашнем выступлении под Уэску колумны[Колонна
Поделиться книгой: