И пришло разрушение…

— Отец, ты пойдешь смотреть на борьбу? — спросила Эзинма после надлежащей паузы.

— Пойду, — ответил он, — а ты?

— И я пойду. — И опять немного помолчав, спросила: — Можно я понесу твою скамейку?

— Нет, это дело мальчиков.

Эзинма пользовалась особой любовью отца. Она была очень похожа на свою мать, которая когда-то славилась красотой на всю деревню. Но свою любовь к Эзинме отец проявлял лишь в очень редких случаях.

— А сегодня Обиагели разбила свой кувшин, — сообщила Эзинма.

— Да, она мне говорила, — ответил Оконкво между двумя глотками.

— Отец, ведь во время еды не полагается разговаривать, — сказала Обиагели, — перец может попасть не в то горло.

— Это ты правильно сказала. Слышишь, Эзинма? Обиагели моложе тебя, но разумнее.

Он открыл миску, присланную второй женой, и опять принялся за еду. Обиагели взяла свою миску и ушла в хижину матери. Потом пришла Нкечи с третьей миской. Нкечи была дочерью третьей жены Оконкво.

А вдали продолжали бить барабаны.

Глава шестая

На ило высыпала вся деревня — мужчины, женщины, дети. Они окружили большую площадку, оставленную для борцов. Старейшины и другие почтенные люди сидели на собственных скамейках, принесенных сюда их сыновьями или рабами. Среди сидящих был и Оконкво. Все остальные стояли, кроме тех, которые пришли заранее и заняли немногочисленные места для зрителей, — обструганные бревна, положенные на козлы.

Борцы еще не явились, и центром внимания по-прежнему оставались барабанщики. Они тоже сидели — впереди зрителей, лицом к старейшинам, под старым развесистым деревом, которое считалось священным. В нем, дожидаясь своего рождения, обитали духи хороших детей. В обычные дни посидеть под сенью этого дерева приходили молодые женщины, хотевшие иметь ребенка.

Всего барабанов было семь. Они были установлены в длинном деревянном ящике соответственно своей величине. Трое мужчин ударяли по ним палками, в нервном возбуждении бросаясь от одного барабана к другому. Они были одержимы духом барабанов.

Юноши, на обязанности которых лежало наблюдение за порядком, сновали среди зрителей, совещаясь друг с другом и с представителями двух соревнующихся команд. Борцы пока еще не вступали в круг и держались позади толпы. Время от времени двое юношей с пальмовыми ветками в руках обегали круг и оттесняли зрителей, хлопая ветками по земле у их ног, а если кто упрямился, то и по ногам.

Наконец в круг вступили все борцы, встреченные ревом и рукоплесканиями толпы. Барабаны пришли в исступленье. Зрители подались вперед. Юноши, следящие за порядком, побежали по кругу, размахивая своими ветками. Старики покачивали головами в такт барабанам и вспоминали дни, когда они сами боролись под эти пьянящие звуки.

Состязание начали мальчики пятнадцати — шестнадцати лет. У обеих борющихся сторон было по три таких мальчика. Они не были настоящими борцами, — их выпускали только для затравки. Первые две схватки закончились быстро. Зато третья произвела настоящую сенсацию даже среди старейшин, которые обычно не проявляют своего волнения столь открыто. Она закончилась так же скоро, как и первые две, быть может, даже скорее. Однако мало кому доводилось видеть прежде подобную борьбу. Как только мальчики сошлись, один из них сделал какое-то движение, настолько молниененосное, что ничего нельзя было понять, и другой борец растянулся на спине. Толпа взревела, дико захлопала в ладоши, так что на минуту в этом шуме потонули неистовые звуки барабанов. Оконкво вскочил, но тотчас же снова сел. Трое молодых людей из команды победителя выбежали вперед, высоко подняли его и, приплясывая, понесли под приветственные возгласы толпы. Вскоре все узнали, что имя мальчика Мадука, это был сын Обиерики.

Барабанщики остановились передохнуть перед началом настоящих состязаний. Тела их блестели от пота, они обмахивались веерами, пили воду из мисок и ели орехи кола. Они вдруг снова сделались обычными людьми, — смеялись, разговаривали друг с другом и с теми, кто был поблизости. Казалось, воздух, до предела наэлектризованный общим возбуждением, вдруг разрядился, — словно плеснули водой на тугую кожу барабана. В толпе началось движение, многие, должно быть, только теперь увидели, кто стоял или сидел рядом с ними.

— А я тебя и не заметила, — сказала Эквефи женщине, стоявшей с ней плечом к плечу с самого начала соревнований.

— И не удивительно, — ответила женщина. — Я никогда еще не видела такой огромной толпы. Скажи, это правда, что Оконкво чуть не убил тебя из ружья?

— Правда, милая, правда. Ах, что только было, просто слов не хватает рассказать.

— Значит, твой чи хорошо тебя хранит. А как поживает моя дочь Эзинма?

— Хорошо, сейчас она здорова. Может быть, и останется в живых.

— Думаю, что останется. Сколько ей лет?

— Около десяти.

— Ну, так я думаю, она будет жить. Если они не умирают до шести лет, то обычно выживают.

— Я все время молюсь, чтобы она выжила, — сказала Эквефи с тяжелым вздохом.

Женщину, с которой она разговаривала, звали Чиело. Она была жрицей Агбалы — Оракула Холмов и Пещер. А в обычной жизни это была вдова с двумя детьми. Они с Эквефи очень дружили и торговали на базаре под одним навесом. Чиело любила Эзинму, единственную дочь Эквефи, и называла ее «моя дочь». Часто, покупая бобовые лепешки, она давала несколько штук Эквефи для Эзинмы. Вряд ли кто-нибудь, увидев Чиело в повседневной жизни, поверил бы, что она и есть та самая женщина, которая пророчествует в святилище Агбалы.

Барабанщики снова взялись за палки, и воздух задрожал и напрягся как натянутый лук.

Противники стали лицом друг к другу по обе стороны свободной площадки. Затем от одной команды отделился юноша, приплясывая, пересек площадку и указал на того, с кем он хочет бороться. Оба борца вместо доплясали до середины площадки и здесь схватились в поединке.

В каждой команде было двенадцать борцов, и вызов на бой делала поочередно то одна, то другая сторона. Двое судей неотступно наблюдали за схваткой, если они решали, что силы у борющихся равны, борьба прекращалась. Так, вничью, закончилось пять схваток. Однако по-настоящему волнующими были те минуты, когда один из борцов клал своего противника на обе лопатки. Тогда мощный рев толпы поднимался к небу и оглашал все вокруг. Его слышали даже в соседних деревнях.

Последняя схватка была между предводителями обеих команд. Они считались лучшими борцами всех девяти деревень. Зрители гадали, кто же станет победителем в этом году. Одни говорили, что Окафо сильнее, другие утверждали, что ему ни за что не сравниться с Икезуе. В предыдущем году ни один из них не смог одержать верх, несмотря на то, что судьи, вопреки обычаю, продлили состязание. Это были борцы одной школы, и оба предугадывали заранее, как будет действовать противник.

Уже смеркалось, когда они начали бороться. Неистовствовали барабаны, неистовствовал народ. Когда двое юношей вышли, приплясывая, на середину площадки, зрители ринулись вперед. Пальмовые ветки были бессильны.

Икезуе протянул правую руку. Окафо схватился за нее, и они сошлись. Завязалась яростная борьба. Икезуе стремился упереть в землю позади Окафо свою правую пятку, чтобы отбросить его назад искусным резким движением. Но все, что замышлял один, было понятно другому.

Надвинувшаяся толпа поглотила барабанщиков, и чудилось, что их исступленные ритмы, — это не что иное, как биение сердца самой толпы. Теперь борцы стояли почти неподвижно, крепко схватив друг друга. Только на руках, на бедрах и на спинах напрягались и ходили под кожей мускулы. Похоже было, что силы их равны. Судьи уже двинулись, чтобы их разнять, как вдруг Икезуе, в порыве отчаяния, быстро опустился на одно колено и попытался перебросить противника назад через голову. Он горько просчитался. В следующий момент быстрый, как молния Амадиоры, Окафо занес правую ногу над головой своего соперника.

Толпа испустила громоподобный рев. Сторонники Окафо подхватили его и понесли с поля на плечах. Они громко пели ему хвалебную песнь, и женщины хлопали в такт:

Кто за нашу деревню сразится? Окафо за деревню сразится. Не поверг ли он сто борцов? Он поверг четыреста борцов. Не поверг ли он сто Котов? Он поверг четыреста Котов. Так зовите его сражаться за нас.

Глава седьмая

Вот уже три года жил Икемефуна в доме Оконкво, и старейшины Умуофии, казалось, забыли о нем. Он рос быстро, как стебелек ямса в пору дождей, и был полой жизненных сил. Он сроднился со своей новой семьей. Для Нвойе он стал как бы старшим братом; с появлением Икемефуны мальчик словно пробудился к жизни, почувствовал себя взрослым. Они больше не проводили вечера в хижине у матери, занимавшейся стряпней, а сидели у Оконкво в его оби или ходили смотреть, как он надрезает пальму, чтобы приготовить к вечеру вино. Теперь Нвойе бывал очень доволен, когда мать или другие жены Оконкво поручали ему трудную домашнюю работу, которую выполняли обычно только мужчины: колоть дрова или толочь что-нибудь в ступе. Правда, выслушав такую просьбу, переданную через младшего брата или сестру, Нвойе всегда представлялся страшно раздосадованным и громко ворчал что-то насчет женщин и хлопот с ними.

Оконкво в глубине души радовался, замечая перемену в сыне, и знал, что благодарить за это надо Икемефуну. Ему хотелось, чтобы Нвойе вырос сильным и решительным и сумел бы распоряжаться отцовским хозяйством, когда он, Оконкво, умрет и отойдет к своим предкам. Он хотел, чтобы сын его стал богатым человеком, чтобы зернохранилище его было всегда полно, — тогда предки регулярно будут получать от него жертвоприношения и будут сыты. Поэтому Оконкво всегда радовался, слыша, как Нвойе ворчит на женщин, — значит, со временем он сможет управлять женской половиной дома. Как ни богат мужчина, если он не умеет держать в повиновении своих жен и детей, — в особенности жен, — его нельзя назвать настоящим мужчиной. Он похож на человека, о котором поется в песенке: у него было десять жен и еще одна, а вот похлебки, чтобы заесть фуфу, не хватало.

Оконкво бывал доволен, когда мальчики приходили посидеть с ним в его оби. Он рассказывал им легенды, в которых говорилось о мужской доблести, о жестоких схватках и кровопролитиях. Нвойе знал, что мужчина должен быть храбрым и сильным, и все же он предпочитал сказки, которые рассказывала ему мать, — о черепахе и ее коварных проделках, о птице энеке, которая вызвала весь мир сразиться с нею и была побеждена котом. Мать часто рассказывала детям, как в незапамятные времена Земля поссорилась с Небом и как Небо целых семь лет не посылало дождя, так что высохли все посевы и даже мертвых нельзя было хоронить — мотыги разбивались об окаменевшую землю. В конце концов было решено послать Грифа умилостивить Небо и попытаться смягчить его сердце песнею о страданиях людских. Всякий раз, когда мать Нвойе пела эту песню, перед мысленным взором Нвойе появлялся Гриф, посланник Земли, взывающий к Небу о милосердии. Наконец Небо сжалилось и даровало Грифу дождь, завернутый в листья кокоямса. Но когда Гриф летел обратно, он своими длинными когтями нечаянно проколол листья, и хлынул ливень силы до той поры неслыханной. Дождь насквозь вымочил Грифа, так что он не смог вернуться к тем, кто его посылал, а полетел в чужую страну, заметив вдалеке огонек. Добравшись туда, он увидел, что какой-то человек приносит жертву. И тогда Гриф смог наконец обогреться у костра и утолить свой голод потрохами.

Вот какие истории любил слушать Нвойе. Однако он понимал, что они для глупых женщин и детей, а отец хочет, чтобы он стал мужчиной, поэтому Нвойе притворялся, будто его уже не интересуют женские сказки. Он заметил, что отец был этому рад и больше не ругал и не бил его. Оконкво рассказывал Нвойе и Икемефуне о войнах между племенами или о том, как много лет тому назад сам он подкрался к врагу, сразил его и добыл первую в своей жизни человеческую голову. Они сидели в темноте или при тусклом мерцании огня, поджидая, когда женщины закончат стряпню, и Оконкво рассказывал им о прошлом, а потом жены по очереди приносили миску с фуфу и миску с похлебкой. В оби зажигали светильник. Оконкво отведывал из каждой миски и затем давал Нвойе и Икемефуне их долю.

Так сменялись месяцы и времена года. И вдруг налетела саранча. Этого не случалось уже давным-давно. Старики говорили, что саранча появлялась при жизни каждого поколения, прилетала каждый год в течение семи лет, а потом исчезала до следующего срока. Она возвращалась в далекую страну, в свои пещеры, где ее охраняло племя карликов. Когда приходил новый срок, карлики открывали пещеры, и саранча опять летела в Умуофию.

На этот раз саранча прилетела, когда дул холодный ветер харматтан. Урожай был уже собран, и саранча сожрала всю траву.

Оконкво и оба мальчика приводили в порядок красный глиняный забор усадьбы. Это была одна из самых легких работ, которые полагалось делать после сбора урожая. Они заново покрывали забор крепкими пальмовыми ветками и листьями, чтобы защитить его от предстоящих дождей. Оконкво работал по одну сторону забора, а мальчики по другую — со стороны двора. В верхней части забора были проделаны небольшие отверстия. Сквозь них Оконкво просовывал мальчикам веревку, и они, обмотав деревянные подпорки со своей стороны, просовывали ее обратно. Так укреплялось на заборе покрытие из пальмовых ветвей.

Женщины ушли в заросли собирать хворост, а маленькие дети убежали играть к соседям. Харматтан уже веял в воздухе, казалось, он нес с собой дремоту и окутывал ею всю землю. Оконкво и мальчики работали молча. Тишину нарушал лишь треск ломаемых пальмовых веток да еще шуршание сухих листьев, которые озабоченно разгребала курица в неустанных поисках пищи.

Внезапно на землю упала тень, будто солнце спряталось за темную тучу. Оконкво поднял голову, удивленный, что в такое необычное время года собирается дождь. Но тут же со всех сторон послышались радостные крики, и вся Умуофия, сбросив с себя полуденную дремоту, ожила и пришла в движение.

— Саранча, саранча! — ликовали вокруг.

Мужчины, женщины, дети, побросав работу и игры, выбегали на улицу посмотреть на это необычное зрелище. Саранча не прилетала уже много-много лет, так что никто, кроме стариков, никогда ее не видел.

Сначала появился лишь небольшой отряд саранчи. Это были высланные вперед разведчики. А потом на горизонте возникла огромная, медленно плывущая черная туча и стала надвигаться на Умуофию. Скоро уже полнеба было закрыто темной громадой, усеянной крошечными глазками света, похожими на сверкающую звездную пыль. Это было великолепное зрелище, полное силы и красоты.

На улицу высыпали все от мала до велика, люди оживленно переговаривались и молились, чтобы саранча села в Умуофии на ночь. Хотя она не пролетала здесь уже много лет, чутье подсказывало людям, что это весьма вкусное кушание. И наконец саранча опустилась. Она сидела на каждом дереве и на каждой травинке; на крышах домов и просто на земле. Толстые ветви деревьев обламывались под ее тяжестью, и все вокруг словно покрылось бурым налетом, — так несметны были полчища голодной саранчи.

Многие вышли с корзинками, рассчитывая сразу же приступить к ловле, но старики советовали подождать до ночи. И они оказались правы. Саранча обосновалась на ночь в кустах, и крылья у нее намокли от росы. Тут уж все жители Умуофии высыпали из домов, несмотря на холодный харматтан, и каждый доверху наполнил саранчой свои корзины и горшки. Утром ее сначала пропекли в глиняных горшках, а затем разложили на солнце, чтобы она стала сухой и хрустящей. И еще долго в каждой хижине лакомились этим редкостным блюдом, густо заправляя его пальмовым маслом.

Оконкво сидел с Икемефуной и Нвойе у себя в оби; они весело похрустывали сухой саранчой, обильно запивая ее пальмовым вином, когда пришел Огбуефи Эзеуду. Эзеуду был старейшим человеком в деревне. В свое время он славился как великий и бесстрашный воин и заслужил почет и уважение всего клана. Эзеуду отказался от угощения и попросил Оконкво выйти и поговорить с ним наедине. Они вместе вышли из хижины; старик тяжело опирался на палку. Убедившись, что никто не может их услышать, Эзеуду сказал Оконкво:

— Мальчик зовет тебя отцом. Не обагри же руки его кровью. — Оконкво в недоумении хотел что-то спросить, но старик продолжал: — Умуофия решила его убить. Так повелел Оракул Холмов и Пещер. Его выведут за пределы Умуофии, как того требует обычай, и убьют. Я не хочу, чтобы ты был в этом замешан. Он зовет тебя своим отцом.

Рано утром на следующий день в дом Оконкво явились старейшины всех девяти деревень Умуофии. Они говорили с ним пониженными голосами, предварительно выслав из комнаты Нвойе и Икемефуну. Старейшины вскоре ушли, но Оконкво еще долго сидел не шелохнувшись, подперев ладонями подбородок. Потом он позвал к себе Икемефуну и сказал, что на следующий день его отправят домой. Нвойе, который подслушал этот разговор, залился слезами, и отец здорово его отколотил. Что касается самого Икемефуны, то он был растерян. Его собственный дом отодвинулся постепенно в туманное и далекое прошлое. Он все еще скучал по матери и сестре и был бы рад их увидеть. Однако какое-то чувство подсказывало ему, что он с ними не встретится. Он хорошо помнил, как незнакомые люди пришли к его отцу и так же вот о чем-то шептались. Сегодняшнее посещение казалось ему повторением того, что было тогда.

Под вечер Нвойе пошел к матери и сказал ей, что Икемефуну отправляют домой. Она уронила пестик, которым толкла перец, и, скрестив на груди руки, тяжело вздохнула: «Бедный ребенок!»

На следующий день старейшины пришли опять я принесли с собой кувшин вина. Они все были в полном одеянии, словно шли на собрание всего клана или собирались посетить соседнюю деревню. Кусок ткани, служивший им одеждой, был продет у них под мышкой справа, через левое плечо висели мешки из козьих шкур и мачете в ножнах. Оконкво собирался недолго, и вскоре он, старейшины и Икемефуна, которому поручили нести кувшин с вином, отправились в путь. Мертвая тишина воцарилась в доме Оконкво. Казалось, даже маленькие дети предчувствовали недоброе. Весь этот день Нвойе провел в хижине матери, и глаза его были мокры от слез.

В начале пути люди Умуофии весело разговаривали о том о сем — о саранче, о своих женах и о некоторых слабонервных мужчинах, которые отказались идти с ними. Однако по мере того как они приближались к границе владений Умуофии, разговоры постепенно начали смолкать.

Солнце медленно поднялось на середину неба, и сухая песчаная дорога стала источать жар, накопившийся в песке. В лесу щебетали птицы. Под ногами людей шуршали сухие листья. Больше ничто не нарушало тишины. Вдруг где-то вдалеке послышались слабые удары экве. Ветер то приносил их, то отлетал с ними прочь. Это был мирный танец — его танцевали в какой-то дальней деревне.

— Это танец озо, — сказал кто-то из путников. Но никто не мог с уверенностью определить, откуда шли звуки. Одни говорили, что со стороны Эзимили, другие — Абамы или Анинты. Затем они снова умолкли, а ритмы далекого танца по-прежнему то возникали, то исчезали по воле ветра. Клан награждал кого-то титулом, и по этому случаю в какой-то деревне был сейчас большой праздник с музыкой и танцами.

Дорога постепенно перешла в узкую тропинку, углубившуюся в лесную чащу. Низкорослые деревья и редкий кустарник, окружавшие людские поселения, уступили место огромным, обвитым лианами стволам, которые стояли здесь, вероятно, с сотворения мира, не тронутые ни топором, ни лесными пожарами. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь ветви, рисовали на песчаной тропинке сложные узоры.

Неожиданно Икемефуна услышал за своей спиной шепот и резко обернулся. Человек, который только что говорил шепотом, теперь громко обратился к остальным, советуя поторопиться.

— Нам еще далеко идти, — сказал он. Потом он и еще один человек обогнали Икемефуну и пошли впереди скорым шагом, заставляя подтянуться и всех остальных.

Так люди из Умуофии, вооруженные мачете, продолжали свой путь, и среди них шел Икемефуна, неся на голове кувшин с пальмовым вином. Если сначала мальчик испытывал легкую тревогу, то теперь он ничего не боялся. Ведь сзади него шел Оконкво. Икемефуна с трудом мог представить, что Оконкво ему не родной отец. Своего отца он никогда не любил, а теперь, спустя три года, и вовсе забыл о нем. Но вот мать и трехлетняя сестренка… да, теперь-то ей уже не три, а шесть лет. Узнает ли она его? Она стала, должно быть, совсем большой. А как его мать будет плакать от радости и благодарить Оконкво за то, что он проявлял столько заботы о ее сыне и теперь привел его домой! Она будет расспрашивать его, как он жил все эти годы. Сможет ли он все припомнить? Он расскажет ей о Нвойе и его матери, о саранче… Вдруг неожиданная мысль пронзила его. А что, если его мать умерла? Он попытался отогнать от себя эту мысль, но тщетно. Тогда он решил поступить так, как поступал в детстве, желая утешиться. Он еще помнил песню, помогавшую в таких случаях:

Эзе, элина, элина! Сала Эзе иликва йа Нквеба аква олигхоли Эбе Данда нечи эзе Эбе Узузу неге эгву Сала.

Он пел про себя и шагал в такт песне. Если песня кончится на шаге правой ногой, значит, его мать жива. Если на шаге левой, — значит, она умерла, — нет, не умерла, а только больна! Песня кончилась на шаге правой ногой. Его мать жива и здорова. Он спел песню еще раз, и она кончилась на шаге левой. Но второй раз не считается. Только первый голос доходит до Чукву — до обители божьей. Это была любимая поговорка детей. Икемефуна снова почувствовал себя ребенком. Должно быть, потому, что он возвращался домой, к матери.

Один из мужчин, шедших позади Икемефуны, откашлялся. Икемефуна оглянулся, и тогда этот человек буркнул, чтобы он шел вперед и не оглядывался. Что-то было в его голосе такое, от чего у Икемефуны побежали по спине мурашки. Черный кувшин задрожал у него в руках. Почему отстал Оконкво? Икемефуна почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он боялся оглянуться назад.

Когда человек, который кашлял, остановился и поднял свое мачете, Оконкво отвернулся. Он услышал удар. Кувшин упал на песок и разбился. Подбегая к Икемефуне, Оконкво услышал его крик: «Отец, они убили меня!» Обезумев от страха, он выхватил мачете и ударил мальчика. Он боялся, как бы его не сочли слабым…

Как только отец ночью переступил порог, Нвойе понял, что Икемефуну убили, и в душе его словно что-то оборвалось — так лопается туго натянутая тетива лука. Он не заплакал, он ощутил страшную слабость в теле. Нечто подобное он испытал незадолго перед тем, во время сбора урожая. Все дети любят эту пору. Даже малыши, которым под силу нести в корзиночке всего лишь несколько клубней ямса, и то вместе со взрослыми отправляются в поле. Они не умеют копать ямс, но зато помогают взрослым собирать хворост для костра, чтобы тут же на поле испечь ямс и полакомиться им. Нет ничего вкуснее ямса, испеченного на костре и политого красным пальмовым маслом. Вот в один из таких дней, во время прошлого сбора урожая, Нвойе и испытал впервые то же чувство, что сегодня, — будто внутри у него что-то оборвалось. Они с корзинами ямса возвращались домой с дальнего поля за рекою и вдруг услышали в лесной чаще крик младенца. Женщины сразу приумолкли и ускорили шаги. Нвойе еще прежде слыхал, что новорожденных близнецов прячут в глиняный горшок и бросают в лесу, но ему никогда не приходилось на них наталкиваться. Его всего затрясло в мелком ознобе, а перед глазами все поплыло, как у одинокого ночного путника, столкнувшегося на дороге со злым духом. Что-то надломилось у него в душе. Это же чувство он ощутил в ту ночь, когда отец переступил порог дома после убийства Икемефуны.

Глава восьмая

Два дня после смерти Икемефуны Оконкво не притрагивался к пище. С утра до вечера он пил пальмовое вино, и глаза его покраснели и стали свирепыми, как у затравленной крысы. Он позвал своего сына Нвойе посидеть с ним в его оби. Но мальчик боялся отца и, как только заметил, что он задремал, выскользнул из хижины.

Ночью Оконкво не мог заснуть. Он старался не думать об Икемефуне, но чем больше он гнал от себя тяжелые мысли, тем больше они его осаждали. Один раз он даже встал с постели и прошелся по двору. Однако он был так слаб, что едва держался на ногах. Он шел будто пьяный великан на комариных ножках. Холодная дрожь пронизывала его с головы до ног.

На третий день Оконкво попросил свою вторую жену, Эквефи, поджарить ему бананов. Она приготовила их так, как он любил, — с кусочками бобов и рыбы.

— Ты не ел целых два дня, — сказала его дочь Эзинма, принеся ему еду. — Поэтому ты должен все доесть.

Она уселась, вытянув ноги. Оконкво рассеянно ел. «Ей надо было родиться мальчишкой», — подумал он, глядя на свою десятилетнюю дочь. Он дал ей кусок рыбы.

— Пойди принеси мне холодной воды, — сказал он.

Эзинма, продолжая жевать рыбу, побежала в хижину матери и вскоре вернулась с чашей воды.

Оконкво взял чашу из ее рук и жадно выпил. Потом съел еще несколько кусочков и отодвинул миску.

— Дай-ка сюда мой мешок, — сказал он Эзинме. Она принесла ему мешок из козьей шкуры, лежавший в дальнем конце хижины. Он стал шарить в нем, ища табакерку. Мешок был большой, и рука почти вся ушла в него. В мешке, помимо табакерки, были и другие вещи. Там лежал рог для вина и калебас, и, когда он шарил рукою, они стукались друг о друга. Наконец он достал табакерку и, прежде чем насыпать на левую ладонь немного табаку, постучал ею несколько раз по колену. Потом он вспомнил, что не достал ложечку для табака. Он опять пошарил в мешке, вытащил плоскую ложечку из слоновой кости и на ней поднес к носу коричневый табак.

Эзинма взяла в одну руку миску, в другую — пустую чашу и пошла обратно в хижину матери. «Ей надо было родиться мальчишкой», — опять подумал Оконкво. Его мысли вернулись к Икемефуне, и он вздрогнул. Если б только у него была работа, он бы смог забыть. А это был как раз период затишья между сбором урожая и предстоящими посадочными работами. Единственно, что мог сейчас делать мужчина, это укреплять пальмовыми ветками забор своей усадьбы. Но Оконкво уже сделал это. Он закончил работу в тот самый день, когда прилетела саранча, — он работал по одну сторону стены, а Икемефуна и Нвойе — по другую.

«Когда ты успел превратиться в дрожащую старуху, — спрашивал себя Оконкво, — ты, который славился своей военной доблестью во всех девяти деревнях? Неужели мужчина, убивший в бою пять человек, может так раскиснуть из-за того, что к их числу прибавился еще один мальчишка? Ты, Оконкво, и впрямь превратился в женщину».

Он вскочил на ноги, повесил через плечо мешок из козьей шкуры и отправился к своему другу Обиерике.

Обиерика сидел перед своей хижиной в тени апельсинового дерева и из листьев пальмы рафия мастерил новую крышу для хижины. Он поздоровался с Оконкво и проводил его к себе в оби.

— Я собирался зайти к тебе, хотел только закончить эту часть крыши, — сказал он, отряхивая песок.

— Как она у тебя получилась? Хорошо? — спросил Оконкво.

— Хорошо, — ответил Обиерика. — Сегодня к нам придет жених моей дочери, и я надеюсь, что мы договоримся о выкупе. Мне хочется, чтобы ты был при этом.

В эту минуту в оби со стороны улицы вошел Мадука, сын Обиерике, и, поздоровавшись с Оконкво, направился во двор.

— Подойди-ка сюда, я хочу пожать тебе руку, — сказал Оконкво мальчику. — Мне очень поправилось, как ты в тот раз боролся.

Мадука улыбнулся, пожал руку Оконкво и вышел во двор.

— Он многого достигнет, — сказал Оконкво. — Я был бы счастлив иметь такого сына. А вот Нвойе меня беспокоит. Его кто угодно на обе лопатки положит! Два младших брата подают больше надежд. Но скажу тебе откровенно, Обиерика, мои дети на меня не похожи. Где те молодые побеги, которые вырастут, когда старое банановое дерево погибнет? Если б Эзинма родилась мальчишкой, я был бы счастливее. У нее есть характер.

— Ты понапрасну тревожишься, — сказал Обиерика. — Они еще слишком молоды.

— Нвойе уже мог бы стать отцом. В его годы я сам о себе заботился. Нет, дружище, он уже достаточно взрослый. Крепкого петуха видно сразу, как только он вылупится из яйца. Я сделал все, что мог, чтобы Нвойе вырос настоящим мужчиной, но у него в характере слишком много от его матери.

«Слишком много от его деда», — подумал Обиерика, но не сказал вслух. Та же мысль пришла и Оконкво. Но он давно научился отгонять от себя этот призрак. Едва только его начинала тревожить мысль о слабости и неудачах отца, он старался избавиться от нее, думая о своей собственной силе и успехах. Так он поступил и на этот раз. Мысли его обратились к недавним событиям, когда он выказал подлинное мужество.

— Не могу понять, почему ты не пошел с нами, когда надо было убить этого мальчишку? — спросил он Обиерику.

— Потому что не хотел, — резко ответил Обиерика. — Я предпочел заняться чем-нибудь более приятным.

— Можно подумать, что ты оспариваешь власть Оракула, ведь это он потребовал, чтобы мальчишку предали смерти.

— Нет, я ничего не оспариваю. Откуда ты взял? Но ведь Оракул не требовал от меня быть исполнителем его воли.

— Кто-нибудь ведь должен был это сделать. Если бы мы все боялись крови, решение Оракула не было бы исполнено. И как ты думаешь, что тогда сделал бы Оракул?

— Ты прекрасно знаешь, Оконкво, что я не боюсь крови. И если кто-нибудь обвинит меня в этом, знай, что он лжец! Но вот что я тебе скажу, друг. На твоем месте я бы тогда остался дома. То, что вы сделали, не понравится богине земли. Как раз за такие поступки богиня истребляет целые семьи.