Самурай Ярослава Мудрого

В ответ кто-то хмыкнул и замолк.

– Дозволяешь ли, Хозяин, войти? – спросил я на всякий случай.

Изба молчала, и я рискнул. Ничего. Ни скрипа, ни крика. Ни полена в голову. Пока все шло хорошо. Я с натугой оттянул волоковое оконце, и в избе стало посветлее. И внутри все было в порядке, разве что пыль вытереть и пол подмести и помыть.

– Вот так вот, Поспел. И без полена обошлись. Ужинать со мной будешь? – спросил я, скидывая сумки на пол у двери.

– Нет, наставник, я обратно побегу, мне теперь торопиться надо! – Видно было, что у Поспела душа горит рассказать всем, как новый наставник в «черную» вселился.

– Ну тогда на вот и ступай, – я протянул мальчишке мелкую, как я уже знал, монетку. Тот схватил ее в кулак, поклонился мне и кинулся бежать со двора.

Я же сел на лавку у стола и стал раскладывать на чистой холстине припасы, что мне отжалел дородный мужик в кладовой. Это они тут считают возможным съесть за два дня?! Рожа треснет столько съесть! Тут был и хлеб, и сушеное мясо, и вяленая рыба, и яблоки, и крупа, и соли чуток, и еще что-то в мешочках и горшочках. Даже мед был! А вот он очень кстати…

Я подхватил ведро из угла и пошел по воду. Колодец оказался прямо за избой. Богато! Свой колодец, да еще и чистый, как я понял, заглянув внутрь. Да, дедушка тут точно не бездельничал. И точно тут был. Я повеселел.

Войдя в дом, я оставил дверь открытой и запалил очаг, поставил на огонь нашедшийся на полке котелок и сел за стол. Когда котелок закипел, я налил в две глиняных кружки кипятку, поставил у холстинки с едой и громко позвал:

– А вот ужинать, Хозяин, со мной садись, уважь гостя. – Кто-то снова хмыкнул, и возле стола оказался маленький, но широкоплечий с выпуклой грудью человечек, совершенно седой, с длиннющей и ухоженной бородищей толщиной в просяной веник, волосами до пояса и с огромными синими глазищами.

– А не пуглив ты, наставник! – насмешливо сказал дед. Ростом он хорошо если бы достал мне до бедра.

– А чего пугаться, если я с добром, да и попросился, вежество показал? – спросил я.

– И то. Звал за стол-то по обычаю? – спросил Дед, как я решил его кликать, как мне показалось, с затаенной грустью.

– Нет, Дед, от сердца. Ничего, если я тебя Дедом стану кликать? – спросил я на всякий случай.

– Кличь, кличь, спеку тебе кулич, – пробормотал Дед и мигом оказался на столе. Ел он опрятно и чисто, хотя видно было, что проголодался. Я ел не торопясь, прихлебывая кипяток, в который добавил меду. То же самое было и в кружке у Деда.

– Я Дворовому отнесу мясца с хлебушком? – спросил меня домовой.

– Само собой. А то к столу зови? – предложил я.

– Нечего ему делать в избе, не балуй! – строго сказал Дед и дробно протопотал к дверям, а я понял, что их приятельство с Дворовым строго держалось в древнейших рамках и не мне их нарушать. Оно и к лучшему. Я сам убежденный консерватор и ретроград. Все старое, проверенное, надежное мне милее всего нового и яркого, пусть и кажется порой окружающим, что я и неправ.

Дед уже вновь сидел на столе, я подлил кипятку в кружку и подвинул к нему яблоки и лаваш.

– Дворовый на угощении благодарствует, велел передать, чтобы ты о лошадках не пекся, ничего им не подеется, – сказал Дед и вкусно захрустел яблоком.

– Вот то добро, Дед. И тебе спасибо, что в дом пустил и жить позволил. Покажи мне потом, где нельзя вещи класть и самому ложиться.

– Успеется с этим, – Дед доел яблоко и аккуратно бросил огрызок в деревянное ведро, стоявшее у очага. Я закурил, Дед от удивления поднял брови, принюхался, чихнул и спросил:

– Это что за отрава, наставник?

– Зови, Дед, Ферзем. Отрава, тут ты угадал, заморская отрава. Привыкаешь к ней, к проклятой.

– А дым приятный, ты дыми, дыми, мне нравится. – Дед принюхался.

Курить его научить, что ли? Нет уж. Чистое баловство, как бы сам Дед сказал, думаю.

– В баню-то пойдешь нынче, Ферзь? – осведомился Дед. – Тогда бы и Баннику хлебца с мясцом?

– Не пойду сегодня, спину мне посекли, Дед. А что до хлеба с мясом – то сделай милость, снеси и Баннику.

Дед снова обернулся на одной ноге и, встав на лавку, запалил в светце лучину.

– Ну-тко, покажи-ка мне, что тебе там посекли, – велел Дед, я снял рубаху и стал снимать повязку. – Да, сегодня бы в баню не стоит. А промыть все это не мешало бы. Я могу. Даже травки остались, хочешь? – подвел итог Дед, закончив осмотр.

– Как не хотеть, Дед, – отвечал я, и нежить удовлетворенно хмыкнул.

Травяной настой Деда сначала зверски драл и дергал рану, а потом она словно уснула и лишь слегка ныла, словно была нанесена недели две назад.

– Лучше ли? – торжествующе спросил нежить.

– Гораздо. Благодарствую, Дед, – отвечал я.

Дед самодовольно хехекнул и внезапно выдал:

– Бабу тебе надо, Ферзь. Не самому ж тебе полы мыть и щи варить? Непременно бабу надо. Только кто за тебя пойдет? Пока тебя не знает никто, никто и девку не отдаст. Ты, Ферзь, бабу-то у булгар купи, завтра бы и пошел, что ли?

– Бабу купить? – Я задумался. Тут ведь не только полы мыть и щи варить. Лет-то мне не сто семьдесят. – Можно и бабу. А можно и двух-трех купить, коли не раздерутся, – засмеялся я.

– А мне что, покупай хоть десяток, – радушно сказал Дед, и я понял, что он и не думал шутить, – только по дороге поясни бабам, как себя вести надобно.

Вот. Именно этого и не хватало в моей унылой и монотонной последние дни жизни. Сонмища баб, не обученных с малолетства уживаться под одной крышей с соперницей. «Так то Турция – там тепло».

В это же примерно время в небольшой светелке с лавки из-за стола поднялся и сильно потянулся князь Ярослав, разминая занемевшие от долгого сидения за столом мышцы. Кроме него в светелке был еще и Ратьша, и он тоже вскочил, как только князь оказался на ногах.

– Что скажешь, тысяцкий? Прав ли я, что решил в Медвежьем углу крепость ставить?

– До сей поры там даже засеки не удалось поставить, княже. Но место это надо брать под себя, там Волга, – отвечал Ратьша.

Больше он ничего не сказал. Да и зачем? Кому могло быть непонятно, что господство на Волге сразу обогатит казну Ростова, а там, глядишь, и городок поставить удастся… Малый, но свой. Варягов пригласить, опять же. Тогда, может статься, будущий великий князь и не за старшинство станет великим. Не о братоубийстве речь, но лишь о том, что Русью должен править достойнейший, – и именно это убеждение закладывать надо тут, исподволь. В Ростове. На берегах матери рек – Волге. Князь прервал мысли своего тысяцкого, хлопнув того по плечу:

– Может, потому и не удавалось, что не крепость, а засеки ставить пытались? Думаю, что так… А ты, тысяцкий, все так же варягов не любишь или пообвык уже? – В его голосе была необидная насмешка, но Ратьша шутки не принял:

– Не то чтобы пообвык, княже. Просто понимаю – среди словен, мери и прочих наших племен трусов нет, но больше людей, склонных к мирным занятиям. Если с земли кинутся все в твою дружину, людьми обрастем, но лишь счетом. Учить их долгое дело, а варяги всегда под рукой, учить их точно ничему не надо. А что дружина ропщет – так и ладно, смуту не затеют. Кто понимает, как я, в чем дело, а кто побоится громко сказать. Но если велишь дальше говорить, княже… – Ратьша примолк, и князь серьезно кивнул головой, говори мол.

– Если далее велишь сказывать, то ты бы, княже, возвеличивал да одаривал бы не только варягов. Я знаю, что ты и своих жалуешь, но тех больше, чем своих. Свои по крови верны, по роду, но и им пряники зубов не обломают, – тысяцкий говорил медленно, подбирая слова, чтобы вернее они искали цели в княжьей душе. За себя тысяцкий не боялся, если Ярослав велел говорить правду, то и тысяцкому, и рабу-кощею за то худо не бывало никогда. Это, однако, вовсе не означало, что каждый был волен нести кто во что горазд или что Ярослав был открыт, простодушен и всегда готов был принять чужой совет или мнение. Ничуть не бывало. Но если спрашивал, надо было говорить именно так. Это Ратьша знал твердо.

– Больше пряников, говоришь? Добро. Есть у меня одна заедка. Слышно было, Фарлоф среди варягов ныне самый озорной? Что, брехали, Ферзя задирал… Наставника нашего… Беспамятного, но, кажись, словена? А, Ратьша? Да и свои, варяги, не очень Фарлофа любят, пустой злобы никому не надо, не цепной кобель, я чай?

– Слушаю, княже, – Ратьша поклонился, а князь продолжал говорить, так же медленно, как говорил допрежь и Ратьша, обращаясь к нему:

– Вот что, тысяцкий. Вызови завтра Ферзя ко двору да потоми в том дворе… Глядишь, вынесет варяга нелегкая прогуляться. Может так быть?

– Может, княже.

– То-то и оно-то. Мужики матерые, битые, оба с норовом пуще княжьего – одна гордыня прет из обоих, прямо беда. Так вот. Если наставника уных безнаказанно варяги задевают, то ему не уных учить, а навоз убирать за варяжскими конями тем веслом, что на плече носит, – тон Ярослава изменился, горечь слышалась в нем потаенная, глухая обида на что-то, на что-то такое, что нельзя изменить, а принимать горько.

– Понял тебя, княже. Только, думается мне, коли Фарлофу загривок надерут, спросу строгого не станет с наставника? Чай, не конюх – пестун княжьих гридней, мелко не кроши.

– Не то что не станет, вовсе не будет. Виру давать некому, мне разве что, а я не спрошу.

– Виру? – Ратьша осекся на миг, поняв, о чем шла речь.

– Виру, тысяцкий, – Ярослав помолчал немного и жестко надавил на слово, повторяя его: – Виру.

Шутки кончились. Слова Ратьши попали в цель – князь решил показать варягам, что он все равно встанет на сторону Правды, чем безоглядно поддержит их перед своими людьми.

Глава XI

Мне плохо спалось в эту ночь. Снилась мне то Сова, укоряющая меня в измене, правда, не уточняющая, кому (надеюсь, не ей и не родине!), потом снился покалеченный азиат, почему-то очень довольный жизнью на своих протезах, снился наглый варяг Фарлоф, одетый в сильно поношенный килт, короткий ему, а под утро сны стали настолько фантасмагоричными, что я и упомнить их не мог. Последней картинкой моих сновидений стала оскалившаяся на меня медвежья морда. Тут я и проснулся. А кто бы не проснулся?

Утро выдалось беспокойным. Дед зачем-то растолкал меня ни свет ни заря, мягко прикрыв теплой, сухой ладошкой рот:

– Проснись, Ферзь. Гости до тебя.

Я кивнул головой и встал с лавки, на которой провел ночь. Повертел головой, поочередно поднимая к ней плечи, и оперся на стол, на котором лежал мой меч. Время шло, а гостей не было.

– Ошибся, Дед? – спросил я.

– Шутишь, да глупо, – отвечал Дед, поджав губы, и я сообразил, с кем говорю.

– Не гневись, Дед, – спросонок вечно несу глупости, – покаянно пробубнил я, и Дед оттаял.

Пока ждали гостей, я успел вскипятить воду, и теперь мы с Дедом смиренно завтракали. Я вообще по утрам почти не ем, а Дед, видать, показывал хорошие манеры. Мне это надоело, и я прямо сказал ему не стесняться, тут дело и пошло на лад.

Гостем оказался вчерашний Поспел. Он долго стоял у ворот, потом робко прошел во двор (Дед рассерженно исчез), потом поскрябся в косяк открытой двери.

– Входи, Поспелка, гостем будешь, – пригласил я мальчишку, тот вошел в дом, поклонился, поздоровался и сказал, что меня ждет Ратьша.

Я надел одну из добытых рубашек, проверив, нет ли на ней вышивки, по которой могла бы признать та, которая ее ткала и шила, накинул свою куртку, положил меч на плечо и степенно вышел из дома. «Собаку надо завести, – подумалось мне, – здоровенную и злую. Не могу вспомнить, уже есть меделяны или еще нет. Кажется, уже могли быть. Вот и куплю пару, чтобы не думалось».

С этой приятной мыслью я закрыл калитку и пошел по улице, кланяясь шарахавшимся от меня соседям. Надо полагать, что ночь переночевать в «черной» мог, по их представлениям, только особо злобный и сильный колдун. Ну, тоже дело. Пока собак нет, пусть побольше баек ходит. Почему-то я решил пойти пешком, а не поехать верхом. Да и времени не было назначено никакого. Ждет и ждет. Тут навстречу мне попалась девица с такой грудью, что я невольно присвистнул и неприлично вытаращился на нее. Дева густо покраснела и, прикрываясь ладонью, заспешила своей дорогою, небрежно унося на плечах коромысло с двумя солидными ведрами. Однако! Как выберется время, точно схожу к булгарам. Интересный у меня список покупок наметился – меделяны и бабы. Забавно бы смотрелось на стикере, что я писал себе на утро.

– А скажи, Поспел, у вас есть большие собаки? – спросил я, надеясь, что детская логика не поразится постановке вопроса.

– А то! – гордо ответил мне Поспелка. – Самые большие и злые собаки у князя на псарне, а еще у Ратьши есть такие собаки, они откуда-то были из-за моря, потом с нашими смешались, говорят. Пушистые и мне по грудь ростом, а силища! Как у быка!

– А мне кто-нибудь продаст такую собаку? Или только князьям да боярам по чину?

– Ты наставник, наверное, продадут. Ты с Ратьшей поговори, у него сука ощенилась с месяц назад. Да и не у князя же тебе собаку покупать! – Поспелка сам прыснул от своей же шутки, я же криво улыбнулся на левую сторону, как обычно и улыбался. На этом наша беседа и кончилась.

Черт дернул меня прикурить, когда из-за угла на нас вышел солидной комплекции священник, а попросту – поп. Увидев это, поп осенил себя крестом и поспешно перешел на другую сторону улицы, откуда и делал знаки Поспелу, увещевая его немедленно бежать. Поспел отрицательно мотал головой, поп, распушив бороду, грозил уже ему пальцем, а я невозмутимо шествовал, мысленно покатываясь со смеху при виде этой пантомимы. Но как бы то ни было, а курить на улице, пока по крайней мере, не стоит. Я свернул в какой-то закуток и там докурил сигарету, чувствуя себя решительно пойманным школьником. Поспел терпеливо стоял рядом, признаков нетерпения не выказывал, потому я и сам не особо торопился.

– А что, Поспелка, покажешь мне потом, где булгарских купцов найти? – начал я новую беседу с княжьим человеком Поспелкой.

– А то. Вот как отпустит тебя Ратьша, я тебе все и покажу, – солидно отвечал мне государственный муж тонким голоском.

– Хорошо. Так и порешим, – подытожил я, и вторая беседа с правительственным чиновником для особо мелких поручений окончилась.

Тут уже появился перед нами терем, и Поспел, поведав мне, что Ратьша велел ждать во дворе, куда-то исчез. Я покорно пожал плечами и сел на какую-то завалинку, подставив лицо солнцу и глубоко задумавшись. Думалось мне легко и приятно: с собакой вопрос решаемый, с бабами, думаю, тоже, работу мне нашли такую, о которой я всю жизнь мечтал, правда, пока не сказали, когда начинать, дом нашелся, да еще какой! Да еще и задаром! Это вам не шутки.

Приятные размышления мои были прерваны громким смехом прямо у меня над ухом. Я открыл глаза. Ну, долго жить будет – то снился, то явился. Фарлоф.

– Что, беспамятный, явился? – смеялся варяг. – Говорят, князь тебе дело по плечу сыскал?

– То князю виднее, – сказал я, вставая при упоминании дайме.

– То верно, верно. Веслом твоим за конями убирать, слыхал ли новость? – Варяг смеялся, но глаза его, цвета синего вечернего льда, были злы и холодны.

– Тю, варяг, а ты не всю новость слыхал, а мне передаешь, – миролюбиво улыбнулся я.

– Как не всю? – Варяг, ожидавший другого, замялся.

Возле нас уже собирался народ. Надо было что-то решать – отвязаться от варяга вряд ли получится. Да и положение обязывает. Я посмотрел вверх, в одном из окон мелькнул Ратьша, и я понял, что эта стычка вряд ли полностью на совести варяга. Мысль была быстрой, но мне показалась верной. Такого рода мысли меня редко обманывали. Снова тест пришельцу.

– Так и не всю. Тебя ко мне в помощники определили – твоей железкой мое весло чистить, – все так же миролюбиво поведал я варягу.

Тот онемел, а потом побагровел и бросился на меня, заревев от ярости, и схватил за грудки. И тут же получил лбом в лицо, упал на спину, и кровь густо потекла-закапала с рассеченной брови.

– Зря ты так, Ферзь, – негромко сказал кто-то из стоявших рядом ротников. – Вольного не оружием ударил, этого не простит.

– Я знаю, – спокойно отвечал я. Да, я знал, что делаю, и не ошибся – это было оскорблением уже тогда. Или приучу всех серьезно к себе относиться: по одному княжьему слову люди меня уважать не будут, – или наживу врагов в лице варягов, тогда мне конец, а к этому, как известно, я относился по-своему.

Как я и ожидал, варяг встал с земли другим человеком – спокойным, уверенным в себе, даже дернулись в улыбке уголки губ, только ноздри спорили с ними и выдавали лютое бешенство, овладевшее Фарлофом. Дальше последовал за малым не церемонный вызов на поединок. Последовало мое согласие, и я скинул с плеч свою куртку, сбросив ее на завалинку, с которой поднялся. Фарлоф скинул рубаху, в которой был, показав мне широкую грудь и литые, мощные плечи. Загривок у него был под стать, как у зубра.

Ротники и варяги тут же образовали круг, и мы с Фарлофом остались одни – друг против друга. Но, к моему удивлению, варяг не прервал связи с миром, он посмеивался чему-то, видимо шуткам соотечественников, кивал, сам что-то, кажется, говорил – рисково, однако. Как бы ни хотел он меня взбесить перед боем, так нельзя, можно и заиграться. Но, видимо, варяг знал, что делал, раз с таким норовом дожил до своих лет.

Наконец мы встали друг напротив друга, варяг соизволил вытянуть меч из ножен, а я опустил конец меча к земле. И тут варяг, рассмеявшись, плюнул мне в лицо. Круг, кажется, так и ахнул, а может, засмеялся, заплакал, разошелся по своим делам – понятия не имею. Слюна варяга стекала по щеке, сам варяг улыбался, но толку с этого, признаю неплохого, приема не было никакого – слюна осталась на коже, до души ей не добраться, а Фарлоф – ну что делать, ну не задалось утро.

Потом исчезли и эти мысли, и я поднял меч к плечу. Время пропало, пропало время суток, яркое солнце и все остальное. Были только я, меч и Фарлоф. Именно в этом порядке. Фарлоф кинулся на меня, вращая клинок, и я прыгнул в сторону, не пуская меча в ход. Варяг атаковал раз за разом, иногда я отпрыгивал, иногда ловил его меч на свой. Всеми любимого звона мечей во дворе не было – сталкиваясь, наше оружие рождало звонкий щелчок. Сам я в атаку не спешил – варяг не уный, у него, думаю, стычек разного плана было или больше, чем у меня, или столько же, но он жил с меча, как бы то ни было. Умирать в мои планы пока не входило. Варяг кинул меч мне в лицо выпадом от плеча вперед, и тут я, наконец, ударил. Уйдя от меча, я резко опустил меч Фарлофу на колено опорной ноги. Варяг скрипнул зубами, послышался легкий хруст, и я отскочил от охромевшего противника. Варяг что-то гортанное, лающее бросил мне в лицо, но сейчас я бы не понял и родного языка, не то что неизвестного, чужого. Видимо, снова пытался меня оскорбить. А может, признавался мне в любви, молниеносной и безнадежной, – одинаково все равно было мне и моему мечу. Как бы то ни было, в скорости и увертливости он потерял, ногу ему приходилось волочить за собой, и он терпел действительно сильную боль. Как опять же потом поведал мне Ратмир, лицо его почти не изменилось. Он был хорошим воином. Злым, но хорошим.

Варяг внезапно широко шагнул в сторону, одновременно занося меч для удара с левого плеча наискось, но резко сменил направление и своего движения, и клинка. Со стороны, наверное, смотрелось убедительно и грозно: вот полоса стали взлетела вверх, а вот уже летит стрелой над деревяшкой оплеванного Ферзя в грудь незадачливого наставника, разгневавшего самого Фарлофа. Смотрелось да, убедительно – снаружи. А я был внутри. Так что я не совсем так видел все, что происходило, просто смерть кинулась мне в грудь, и я ответил ударом снизу – как потом говорил Ратмир, успев в самый последний момент, – меч варяга уже почти вонзился в мою грудь.

Удар субурито пришелся ему по кистям, и варяг выронил меч. Скорее всего, пару костей в кисти, а то и в обеих мой меч ему сломал. Теперь варяга мог бы спасти или Один, или Ярослав, или же приступ берсеркизма. Но вышло иначе. Берсерком Фарлоф не был, Ярослав имел свой взгляд на творившееся во дворе (причем из окна прямо над нами, как потом выяснилось). Так что мой меч сначала ударил варяга в кисти рук, выбивая меч, а потом ударил уже по пустым рукам сверху, довершая начатое. Варяг все же изловчился подхватить оружие и потому, думаю, попал все же к своим богам. Сражаться он уже не мог, вмешаться же никто не успел – субурито упало варягу на темя, раздался хруст, кровь хлынула у того из ноздрей и ушей, и Фарлоф, как подкошенная сосна, упал на землю.

Я стер его слюну со щеки рукавом рубахи, через голову стянул ее и кинул в сторону белым комком. Круг расступился, молча давая мне дорогу, и не скоро заговорил.

Я снова вернулся на завалинку и, достав из кармана пачку сигарет, закурил.

Во двор вышел мрачный князь, сопровождаемый Ратьшей.

– Ферзь! – позвал князь.

Я поднялся и поклонился ему.