Помоги проекту - поделись книгой:
— За те несколько месяцев, как висконта вновь приняли на службу, он съел четыре дюжины попугаев. Он бы и больше съел, но у нас и так все тарелки под стюдень заняты и ставить некуда. И так его, сеньоры, жалко. Стюдню тарелку съест, и стакан касторки следом, чтобы внутри все не склеилось. А недавно висконт здесь сеньору одну приметил. Такая сеньора — все отдай, мало будет! Теперь по две тарелки в день съедает! Нещастный.
— Два стакана касторки! — покачал головой Артемий Иванович. — Вы не от того его лечите, господин Лабурда. Это враги воздействуют на твоего посла месмеризмом и магнетизмом через его личную корреспонденцию.
— Как же мне быть?
— Тащи всю корреспонденцию посла к нам.
Поляк в кресле восхищенно зааплодировал.
— Мы проведем с нею специальный научный сеанс — видишь, сколько у нас для этого инструментов? — Артемий Иванович показал на полуоткрытую дверь в кабинет академика, где в темноте смутно белели на столе реторты, — и выясним, кто же является сим зловредным магнетизером! Потом его можно будет сдать в полицию.
— Но вся корреспонденция заперта у сеньора поверенного в кабинете, — сказал Лабурда. — Я могу принести только меморандум президента Пейхото, прибывший с последней дипломатической почтой: «Об искоренении пропедризма». Он очень расстроил висконта, ведь в душе тот всегда был антипедристом.
Фаберовский загоготал во все горло, хватаясь за сердце.
— Я вижу, что здесь надо мной смеются! — Лабурда встал из-за стола.
— Ну что вы, господин переводчик, — сказал поляк, утирая слезы. — Мне просто приснился неприличный сон. Вы не сомневайтесь, несите корреспонденцию к нам, и мы выведем поганца-месмеритика на чистую воду.
Лабурда холодно откланялся и удалился.
— Письма не забудь, все тащи, — крикнул ему вслед Артемий Иванович, закрывая дверь.
Фаберовский проснулся от завываний ветра за окном. За метелью было не только не слышно рождественских колоколов — даже стены на другой стороне двора не было видно. Все кругом было незнакомо. И эта мягкая теплая постель с кружевной наволочкой на подушке, и дорогой тюль на окне с тройными рамами, и пышущая жаром изразцовая печка, и умывальник карельской березы с мраморной доской и сверкающей медной педалью. Поляк вспомнил, как перед самым сном принимал горячую ванну, и как булькал кипяток в дровяной колонке, когда он отворачивал бронзовый кран, и как за дверью в коридоре приплясывал Артемий Иванович с бельем под мышкой, истерично выкрикивая: «Оставь мне воды помыться, сволочь! Я тебе сейчас свет погашу!»
— Герр генерал, герр генерал, — в дверь спальни постучалась Луиза Ивановна. — Дворник пришел. За праздничными деньгами.
— Ты сказала, что хозяин на Рождество съехал? — спросил Фаберовский.
— Я иногда плохо не понимаю по-русски, — сказала Луиза Ивановна. — Он все равно хочет денег.
Поляк спустил ноги на непривычно теплый пол и стал надевать ботинки.
— Скажи дворнику, что сейчас выйду.
— С превеликим праздником Рождества Христова, ваше благородие, честь имею вас поздравить, — встретил его старший дворник. — Погода-то какая скверная! Все с ребятами вечера заготовили, дров наносили, мусор и отбросы убрали, тумбы тротуарные вымазали маслом с сажей. Осталось только с утра посыпать откосы у тротуара песочком — и вот теперь буран. Только к 8 утра все размели, уже опять намело, придется за лопату браться!
— На тебе рупь! — сказал поляк и протянул Ерофеичу монету.
— Я с академика пятишницу, признаться, думал получить…
— Индюк тоже думал… С академика и получишь, когда вернется. А допоки ступай, пан дворник, восвояси, вот пан Артемий проснется, узнает, что я тебе рубль казенный дал — на Гороховую сволочет.
— А я видел, а я видел, как ты ему рупь дал! — закричал Артемий Иванович, поднимавшийся снизу по лестнице. — Гони рупь взад!
— Помилосердствуйте, ваше высокоблагородие!
— Разве что ради праздника. Ступай.
— Откуда это пан Артемий явился? — спросил Фаберовский, когда дворник, удрученно вздыхая, поплелся к себе в дворницкую.
— С заутренней, нехристь, — высокомерно ответил Артемий Иванович и прошел в квартиру. — Потом службу стоял, об изгнании двунадесяти языков. У самой могилы светлейшего в соборе, аж прослезился. Хорошо мы вам с французами в двенадцатом году наклали… Луиза, на стол уже накрыла? Надо бы разговеться после заутрени…
Луиза Ивановна пригласила всех в столовую. Была выставлена бутылка водки, три раскисших соленых огурца, хрустящая с морозца кислая капуста со льдинками и нарезанная ветчина с вареным горошком.
— Ну, чем ты, Степан, сегодня займешься? — спросил Артемий Иванович, разливая водку.
— Надо бы нам капитана найти для начала… Что значит «ты займешься»?!
— Нам, православным, работать в великий праздник — грех.
— Вам всегда грех работать.
Поляк поджал губы.
— Зато у нас душа загадочная, — ответил Артемий Иванович. — А ты, ренегат, можешь и поработать, от тебя не убудет. Чего, капитана не найти, что ли, одному? Он сейчас в полку квасит, а потом с визитами поедет. Подъедь к офицерскому флигелю, да и знай себе его дожидайся. Если бы я такую шубу, как ты, получил, я бы и сам с превеликим удовольствием полдня в извозчике просидел.
— В каком полку его ждать-то?
— Вот этого я, Степан, тебе не скажу. Не знаю. Я в новых мундирах ничего не понимаю, они чисто мешки с брюквой теперь, один от другого не отличишь. Ты у нас за старшего, при шубе, при орденах, деньги все загреб — тебе и думать. А наше дело маленькое — сиди дома да разговляйся.
Фаберовский вдруг вскочил из-за стола, бросив вилку на скатерть, и сдернул за ворот Артемия Ивановича со стула.
— Едем на Шпалерную.
— А чего мы там забыли? — жалобно проблеял Артемий Иванович, торопясь запихать в рот развешанную по бороде капусту. — Нам и здесь хорошо. Вон сколько всего еще осталось! Не хочешь филировать капитана — не надо. Потом найдем. Дай чудом насладиться! Ведь даже клопов в постели нету!
— Разведать надо, можем ли мы послезавтра на Шпалерной где-нибудь в трактире или в чайной дождаться встречи капитана и пани Ольги, чтобы проследить, куда они от французского консульства поедут.
— Только чур потом сюда, а не на Мещанскую! — нехотя согласился Артемий Иванович.
Злобствовавший с ночи буран замел тротуары, и было невозможно передвигаться пешком в метелистой полумгле по колено в снегу. Они взяли извозчика и тот в полчаса доставил их на Шпалерную, к французскому консульству. По всей длине улицы, сколько можно было видеть сквозь вьюгу, дворники с лопатами гребли от домов снег, а вдоль рельсов конки толпа рабочих с матерным лаем откидывала этот снег обратно с рельсов на тротуар.
Очки поляка были залеплены снегом, и сколько он ни протирал их, они вновь покрывались белой коростой.
— Что, барин! Плохо? — участливо спросил махавший рядом с ними лопатой дворник.
— В самый праздник такая гадость! Да еще эти жертвы полового подбора! Им положено снег в кучи складывать, чтобы потом на санях на Неву вывозить, а они со своей чугунки снег нам обратно кидают. Мне госпожа Синельникова так и сказала: «Огради, говорит, Митрич, мой интерес от этих трутней». Нам еще на Шпалерной повезло, снег весь ветром унесло, да в Гагаринскую и Самбургский переулок забило. Там сейчас такие валы высокие, что человекам по разные стороны одному другого не видать.
— Какие трактиры или ренсковые погреба, или другие жральни тут рядом есть? — спросил у дворника поляк.
— Так у нас в доме кухмистерская Петра Емельяновича Владимирова, добро пожаловать. А за французским консульством и за шведами кухмистера Столбова заведение, только я вам туда не советую ходить. А если выпить хочется, то на углу Гагаринской трактир Эзелева. Только никто сейчас не торгует, праздник-с.
— А господин Владимиров в этом доме живет или в другом месте?
— В этом. Над кухмистерской квартирует.
— Пошли к нему, Степан, — сказал Артемий Иванович. — До этого Столбова еще три дома идти, а тут два шага всего.
— Уж не родственник ли то пана Артемия?
— Нет. Я, слава Богу, сирота.
Дом с вывеской кухмистерской Владимирова находился по другую от консульства сторону улицы и почти напротив него. Толкнув дверь с заиндевевшим стеклом, они вошли в подъезд, где навстречу им со стула, стоявшего напротив небольшого горевшего камина, поднялся гревшийся у огня швейцар в фуражке с наушниками и в длинной швейцарской шинели с солдатским Георгием на груди.
— Так значит, это ты служишь здесь швейцаром! — сказал Артемий Иванович, стряхивая со своего пальто снег.
— Уж с лета здесь служу! — доложил швейцар, почтительно помогая поляку отряхнуть дорогую шубу и веником обмахнув ему ботинки. — Как с действительной из-за слабости в ногах вышел из Преображенского полка, с тех пор тут.
Фаберовский протер платком очки, водрузил их на нос и строго спросил:
— Как зовут? Ага… Самсон Лукич… Грамотный? Тогда ознакомься.
Он продемонстрировал швейцару открытый лист, тот поднес его поближе к газовому рожку и затем почтительно вернул, выражая всем своим видом готовность услужить.
— Вот что, Лукич, — сказал Артемий Иванович и искоса взглянул на шубу Фаберовского, а затем опустил глаза себе на грудь, прикрытую вытертым телячьим воротничком. — Прослышали тут у нас в ведомстве, что в здешних окрестностях творятся неладные дела, и ты его превосходительству и мне, как человек по видимости правильный и с понятием, сейчас обо всем как на духу расскажешь! Ведь по этапу не ходил? Много потерял. Но это дело можно легко поправить.
— Что же вы меня сразу пугаете-то! — обиделся швейцар. — Мы люди православные, Государя и Господа нашего чтим, отчего ж не рассказать правды-то?
— Вот и давай без предисловий, — жестко сказал поляк, чтобы перехватить, пока не поздно, инициативу у Артемия Ивановича.
— Садитесь, ваше превосходительство, — Самсон Лукич уступил свой стул поляку, подобострастно протерев сидение рукавом. — Перво-наперво, упомяну о том, что вчера за час до вечерней службы от французского консульства неизвестные на тройках дежурного дворника похитили! Один валенок остался.
— Чего?!
— Вот вам истинный крест! Бабы наши говорили, что Андрейка сам на метле улетел, да только дуры они суеверные: где ж это было видано, чтоб мужеской пол на метлах летал! Да и какая у него метла могла быть, когда он на часах! Дворник наш, Митрич, — вон он лопатой на улице махает, — своими глазами видел, как его в сани втащили. Я-то в это время господина кухмистера с семейством поздравлять поднимался, так не видел, но Андрейка точно часа четыре отсутствовал. Мы в участок докладывали, пришел околоточный, всех опросил: кому в зубы, кому в ухо. Сам-то похищенный отпирается, дескать, не увозили его никуда, просто из-за бурана никто его не видел, а Митричу померещилось. Полиция в похищение так и не поверила, а зря: я-то заметил, что когда нас сегодня утром околоточный допрашивал, Андрейка странно так, словно аршин проглотил, прохаживался, руки за спину, словно граф какой, и так затравленно на всех посматривал… Должно быть, что его пытали.
— Подозреваешь на кого? — спросил Артемий Иванович.
— А то ж! Вот видите, ваше превосходительство, дом Фредерики Карловны Балашовой, вдовы камер-юнкера, напротив?
— Вижу? — переспросил Артемий Иванович. — Да в таком буране дальше своего носа не увидишь!
— Андрейка как раз в нем дворником служит. Очень, я вам скажу, подозрительный дом. На первом этаже всякое быдло живет: прачка наша, к слову, с мужем там же… А на втором этаже две сомнительные квартиры. Одну снимает преображенский капитан, Череп-Симонович, я его еще по службе помню. Живет-то он в полку, во флигеле на Миллионной, а сюда по субботам приезжает и на воскресенье остается. Вот уж год я тут швейцаром, и всякий раз это повторяется. А то, ваше превосходительство, здесь подозрительное, что, во-первых, как он на капитанское жалование лишнюю квартиру держит, когда он и в полку у всех перехватывал, и во-вторых, ходят к нему в эти дни и гвардейские офицеры разные, и солдаты. Причем остаются там на ночь. Ни буйств никаких, ни дебоширств, а шторы всегда опущены — и днем, и ночью. Если бы они все были из одного полка — еще куда ни шло: может песенников с собой взяли, или так, для обслуги за столом… Но они все из разных полков! Я сам видел, как сюда рядовой один из кавалергардов приходит. Огромный такой, наверняка из первого эскадрона, и в царевых покоях на карауле наверняка стоит. Что ему тут делать? А подполковнику из пограничной стражи?
— С чего ты решил, что он из пограничной стражи?
— Да они же все в мундирах, долго ли принадлежность определить! Вот взять, к примеру, подполковника пограничной стражи. У него приборное сукно салатного цвета. А вот изредка туда заходит семеновский капитан, так у него приборное сукно голубое. И он не просто капитан, а адъютант Штаба гвардейского корпуса, потому как аксельбанты у него…
— Это же наш капитан наверное! — сказал Фаберовский. — Я, пока за ним в «Пассаже» следил, голубое сукно хорошо разглядел.
— Мне кажется, — сказал Лукич, понизив голос, — что это заговор! Господа офицеры даже озираются кругом, перед тем как в дом зайти.
— А Анна второй степени у него на шее есть? У того точно есть, я заметил.
— Имеется, — подтвердил швейцар.
— Если это наш капитан, то встречу у французского консульства он мог назначить потому, что будет на сборище у Черепа-Симановича, — сказал Фаберовский. — Может, он ей даже какую-нибудь резолюцию передаст, а она у них вроде курьера, отвезет документ в Полюстрово.
— А в другой квартире, — не унимался Лукич, — живет капитан Варакута, инженер с Патронного завода. Он к нам обедать в кухмистерскую ходит. Я в кухмистерской у господина Владимирова еще и гардеробщиком подслуживаю, так однажды сам слышал, как он кухмистеру хвастался, что ему в мастерских гильзового отдела здесь по соседству котлы для самоваров делают, а в инструментальном отделении на Васильевском краны точат. Он, дескать, все это к себе приносит, доделывает да продает. То, что Варакута ворюга — это верно. А вот насчет самоваров он врет. Я видел, как однажды летом он привез к себе несколько круглых предметов, завернутых в бумагу. Но это не были самовары. Я уверен, что это были бомбы или мины, вроде тех, что мы в турецкую войну на Дунае ставили. А еще я слышал, что он подрядился во французском посольстве какие-то трубомедницкие работы произвесть. Французы ему кучу денег отвалили, а он материалы казенные берет с завода, да еще рабочих задарма на работу гоняет.
— А почему он с кухмистером так откровенничает? — спросил поляк. — Этот господин Владимиров тоже в доле?
— Господин кухмистер хотел бы заманить Варакуту себе в зятья. У него две дочки есть — настоящие тумбы! Облепи афишами да на улице поставь — никто разницы и не заметит.
— Ну-ка, зови хозяина.
Артемий Иванович сунул швейцару полтинничек и обернулся к поляку:
— Хоть мы люди и государственные, но инвалида надо уважить, все-таки праздник, — пояснил он.
Швейцар с благодарностью сунул монетку в карман шинели и поспешил по украшенной еловыми ветками лестнице наверх. Очень скоро Самсон Лукич вернулся обратно в сопровождении высокого чернобородого мужчины в белой косоворотке, облегавшей под жилетом большое брюхо. Мужчина шагал через две ступеньки, на ходу влезая в рукава длинного сюртука из синего люстрина. Вокруг себя он распространял аромат ладана, жареного гуся и печеной ветчины.
Поляк встал, поправил кашне так, чтобы был виден орден, и принял монументальную позу.
— Честь имею, господа, поздравить с превеликим праздником Рождеством Христовым, — приветствовал их кухмистер, застегивая пуговицы. — Могу чем-нибудь служить?
— Можете. Покажите ему лист.
Фаберовский повелительно посмотрел на Артемия Ивановича и тот мгновенно извлек из-за пазухи свой открытый лист.
— Простите, как ваша фамилия будет? — Голос кухмистера дрогнул.
— Так же, как и у вас: Владимиров.
«Не делай этого, Бог накажет» — вспомнились вдруг кухмистеру слова его жены. Год назад Волжско-Камский банк объявил, что по истечении 20-летнего срока разыскиваются наследники вклада, завещанного псковским купцом 2-й гильдии Иваном Карповичем Владимировым своему сыну Артемию Ивановичу Владимирову. Банковский чиновник, искавший следы возможных наследников, нашел кухмистера Петра Емельяновича Владимирова в адресном столе и обратился к нему за разъяснением вопроса, не приходится ли он родственником пропавшему Владимирову. Дернул же черт его ляпнуть тогда чиновнику, что он действительно родственник разыскиваемого! По наведенным справкам выяснилось, что сумма вместе с наросшими за 20 лет процентами составляет круглый капиталец. С таким капиталом можно было арендовать свободный угол Невского и Литейного и составить конкуренцию Соловьеву с его ресторанами Палкина! Поиски собственно Артемия Владимирова успехом не увенчались, последний раз он наследил в Священной Дружине, после чего окончательно затерялся. За большие деньги кухмистер собрал кипу справок, устанавливающих его родство с завещателем, но адвокат банка разбил его на суде в пух и прах. Особенный смех в зале вызвали рекомендательное письмо псковского общественного раввина Розенштейна и генеалогический труд псковского помещика, отставного штабс-капитана Бенца о происхождении рода его земляка купца Владимирова от равноапостольного князя Владимира и его ординарца Путяты. Позор был жуткий. Целый месяц петербургское купечество ходило к Петру Емельяновичу в кухмистерскую ехидствовать, благо не выгонишь, а потом поднесло к празднику образ князя Владимира, который, хочешь-не хочешь, пришлось принять и повесить в красном углу.
Неужели теперь, когда дело слегка подзабылось, Господь послал ему в качестве кары в первый день Рождества самого наследника, да еще не абы как, а в лице агента полиции с открытым листом от директора Департамента и в сопровождении свирепого начальника, на которого и взглянуть-то боязно?
— Какого черта вам моя фамилия? — спросил сердито Артемий Иванович. — Уж не в родственники ли вы мне набиваетесь?
«Все, пропал! — обмер кухмистер. — Сейчас велят вещи собирать — и в Пересыльную. Или разорят.»
— Что ж, любезный, отвечайте, когда вас спрашивают, — велел поляк.
— Упаси Боже! — кухмистер замахал руками. — И не думал. Оно как-то само так вышло…
— Дошли до нас сведения, — начал поляк, — что этим летом вы, как бы это помягче сказать…
— Да вы не тревожьтесь так, Петр Емельянович, — сказал швейцар. — Господа полицейские пришли вас насчет инженера Варакуты спросить.
Поделиться книгой: