Помоги проекту - поделись книгой:
Офицеры обернулись в направлении, куда указывал великокняжеский перст. Позади всех встал среднего роста священник с большим, в красных прожилках, носом. У него была редкая клочковатая бороденка, в семинарских кругах называвшаяся «скоктанье», надвинутая по самые брови наградная фиолетовая скуфейка на голове и позолоченный академический крест на груди.
Великий князь узнал об отце Серафиме в августе от своего двоюродного брата Николая. Тот вознамерился жениться на купчихе Бурениной, но Государь не дал на то позволения. В отчаянии Николай Николаевич обратился к Серафиму Свиноредскому и тот согласился тайно обвенчать их, но в последний момент жених все-таки струсил. Этот Свиноредский по своей растущей славе грозил стать в будущем конкурентом самому отцу Иоанну. В свете последних событий и возможных грядущих перемен Мария Павловна решилась учить русский язык и основы православного вероучения, для чего был тайно приглашен отец Серафим, вот теперь уже скоро, как месяц ежедневно излагавший ей катехизис.
— Господа! — сказал священник, стукнув концом суковатой палки о паркет. — Не прошло и пяти лет, как вновь обступили нас бесы, вновь злоучиняют на августейшую жизнь и на саму династию, которой есмы последняя защита. Да благословит Господь благое наше намерение, дабы без препятствия ко славе Его свершити, во имя Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
И притопнул растоптанным, не знавшим ваксы, рыжим сапогом.
Почти четверть века сыскной полицией столицы заправлял Иван Дмитриевич Путилин. Превратившись на этой должности в живую легенду и ходячую развалину, три года назад Путилин подал в окончательную отставку и градоначальник Грессер на его место извлек из Главного управления почт и телеграфов делопроизводителя Вощинина, бывшего своего чиновника по особым поручениям во времена волынского губернаторства. В сыске тот ничего не смыслил, способностями не блистал, но зато был человеком услужливым и верным. Постепенно Вощинин пообтерся на новом месте, и у него даже стало что-то получаться. А в январской истории с нахождением раздетых трупов на чердаке казарм лейб-гвардии Конного полка он проявил себя недюжинным мастером по построению теорий.
Все было хорошо до тех пор, пока в конце апреля Грессер не помер. Причина смерти была неудобосказуемой, но известной всему Петербургу: последнее время градоначальник несколько раз оконфузился у актрисы Никитиной и потому принимал у модного доктора Гачковского курс инъекций чудодейственного «виталина» для омоложения. Кончилось это для него заражением крови и гангреной. Теперь, без покровителя, карьера Вощинина висела на волоске. Теории Платон Сергеевич сочинять, конечно, научился, но в сыске по-прежнему понимал мало. И внезапный вызов в здание Департамента полиции у Цепного моста вызвал у Вощинина самые мрачные предчувствия.
Дурново сидел за столом красный и надутый, как напившийся комар, и мочил хоботок в рюмке с коньяком.
— Что с вами, ваше превосходительство? — спросил потрясенный увиденным Вощинин.
Никогда прежде он не видел директора Департамента в таком состоянии.
— Вдули мне сегодня, Платон Сергеевич, как последней девке. Не я ли до единого всех революционеров извел, что теперь даже жандармы плачутся, что оставил их без работы? Внезапно, не ждал-не гадал, и на тебе! Чего он вдруг рассвирепел? Разве и так непонятно, что все это чепуха, выдумки немецких газет! Кайзер, видите ли, ему сказал! Да кайзер сам в той же газете прочитал! А если заговор и есть, то не гвардейских мозгов это дело. Охраняйте императорские покои, господа! А уж свое дело мы в полиции знаем туго! Правильно, Платон Сергеевич?
— Ваша правда, ваше превосходительство, — поспешно согласился Вощинин, словно боялся, что если промедлит, то кровосос мигом уличит его в худом знании дела.
Однако Дурново только промокнул глаза надушенным платком и бросил быстрый взгляд в небольшое зеркальце, стоявшее на столе рядом с бронзовым чернильным прибором.
— Сегодня я имел разговор с Его Высочеством командующим гвардией, и касался он развившегося в последнее время порока мужеложства, — сказал директор департамента.
— Можем мы Его Высочеству что-нибудь сообщить?
— Надо дела смотреть, — ответил Вощинин. — Знаю только, что содомским грехом подрабатывают кавалергарды, казаки атаманцы и уральцы, а также рядовые Конной гвардии.
— У них и сводни, конечно же, есть?
— Это самые деятельные лица в их организации.
— А какие-нибудь сборища большие у них бывают?
— Бывают у них, конечно, и вечера и балы, на которых они являются в сопровождении своих любовников, но в целом с притонами у них туго и обычно они ужинают либо в гостиницах, либо у «Палкина», где пользуются большим почетом, как выгодные гости. А что касается покровительства со стороны высокопоставленных лиц, то его они имеют свыше всякой пропорции.
— Странно как-то, — Дурново отставил рюмку. — У нас содомитов «тетками» зовут, а в Москве «буграми». Я был в Москве этим летом, так мне по секрету даже шутку тамошнюю сообщили: дескать, раньше Москва стояла на семи холмах, а теперь на одном бугре. Вы вот что, Платон Сергеевич, вы установите-ка наружное наблюдение за содомитскими притонами, где гвардейцы бывают. А то мне еще и за это впендюрят.
Луис Феррейра де Абреу попал в Петербург еще в 1888 году, когда его перевели из бразильской миссии в Перу секретарем в Петербург. Всего год он успел прослужить здесь до свержения императора дона Педро, и потом почти три года маялся в русской столице в ожидании решения своей судьбы. Наконец в конце весны Государь соизволил разрешить назначение в Петербург к императорскому двору чрезвычайного посланника и полномочного министра Бразильской республики. Фортуна снова, благодаря хлопотам двух племянников Феррейры, пристроившихся при новой власти, повернулась к нему лицом. Он получил назначение поверенным в делах и жалование за полгода вперед. Пока министр иностранных дел размышлял, кого назначить послом да тот собирался в дорогу, Феррейра имел время вознаградить себя за все те лишения, которые претерпел в течении стольких лет скудости и ограничений. Он присмотрел для миссии квартиру на набережной Мойки, но до приезда посланника решил жить в шикарной квартире на Конюшенной, оправдывая это близостью к консульству и министерскому зданию у Певческого моста.
Сюда, к большому пятиэтажному дому Вебера, и прибыли утром на извозчике Фаберовский с Артемием Ивановичем. Вызвав старшего дворника, представившегося Саввой Ерофеичем, они предъявили ему открытый лист и напомнили о существовании Сибири, после чего тот подобострастно провел их к себе в дворницкую, чтобы поговорить там без посторонних ушей.
Дворницкая располагалась в подвале во дворе рядом с дровяным сараем и была весьма скромных размеров для проживавших в ней двух младших дворников и их начальника с женою. Справа и слева от входа стояли два деревянных топчана, служивших постелями для молодых дворников, тут же ютился небольшой стол и два стула, а далее от печки до стены помещение перегораживала холщовая занавеска, за которой находилось владение Саввы Ерофеича и его супруги.
— Проходите, господа хорошие, садитесь. Сейчас свет будет.
Старший дворник запалил сальную свечу, стоявшую в разбитом стакане на столе, и стала видна убогая обстановка его жилища: жесткое деревянное ложе, застланное грязным лоскутным одеялом, крашеный стол, глиняный умывальник над ушатом у печки, да киот с иконками в красном углу.
— Баба моя с рынка еще не вернулась, а ребята дровишки по квартирам разносят, так что никто нас и не услышит тут. Лист-то я такой уже видал, так что знаю, что к чему.
— Чего вдруг видал? — спросил Артемий Иванович ревниво.
— А вы заметили нищенку во дворе, у выгребной ямы? Недели три назад она явилась сюда и предъявила точно такой же лист. Очень она зачем-то бразильским послом интересовалась, да в помойке выброшенные бумаги искала. А если кто посторонний шел, для маскировки всякую дрянь из этой выгребной ямы жрала, потому ее на второй день в холерные бараки с горячкой отвезли. Через неделю, в аккурат, когда домовладелец наш, Федор Кондратьевич Вебер преставился, ее выпустили, она сюда вернулась, да только в бараках умом тронулась. Что ей за бразильцем следить надо — помнит, а кто сама такая — нет. И лист свой где-то в бараках потеряла. Так и живет здесь, при яме. Наследники-то Федора Кондратьевича недовольны, что нищенка во дворе отирается, но куда ее после такого листа выгонишь?!
— Так значит, бразильцы тут у вас в доме и живут? — спросил поляк.
— Живут, — подтвердил дворник. — Консульство ихнее на втором этаже в подъезде у арки. Консулом состоит немец, господин Герике, а сам господин посол живет в квартире на третьем этаже.
— Нам тоже поручено за ними следить. А кто еще живет по этой лестнице?
— Квартиру на четвертом этаже нанимает их превосходительство господин Кобелевский.
— Это что еще за фрукт? — спросил Артемий Иванович.
— Их превосходительство академиком по ученой части состоит, червяков в микроскоп свидетельствует.
— Кроме курьеров с дипломатической почтой посыльные с корреспонденцией у бразильцев бывают?
— Посыльные ходют, но это, одначе, надо к швейцару. Да только к нашему швейцару вам ни к чему, тотчас к хозяевам побежит.
— А к этому академику посыльные ходят?
— Ни разу не видал.
— Это облегчает дело. А возможно ли знать, к кому идет посыльный, чтобы швейцара не беспокоить?
— Да уж и не знаю как! Разве что с лестницы подслушивать.
— А много ли народу к бразильцам ходят?
— Да в миссию чтобы ходили — ни разу не видал, на бразильцов, кажись, в Питере не богато, а вот к послу пару раз офицер гвардейский захаживал.
— Много ли прислуги у посла?
— У него есть камердинер, тоже басурманин, который и по-русски говорить не может, а также переводчик при миссии и консульстве, именем Игнатий Педрович Лабурда. Говорит, что сам он из наших, из русских, курьером прибыл из Бразилии с письмом о назначении посла, да так и остался толмачом.
— И оба живут при посланнике?
Дворник ответил утвердительно.
— А еще кто-нибудь имеет доступ в квартиру посланника?
— Только из флигеля немка ходит прибирать, Марта Гунхен, два раза в месяц полотеры ходят, раз в неделю часовщик — заводить часы, да трубочист из артели Шольце.
— И не подберешься к нему… — покачал головой Артемий Иванович.
— Тут надо как-то на лестнице самой устроиться, чтобы слыхать было, если кто поднимется. А от квартиры академика можно и разговор с посыльным услыхать, надо ли ему ответ ждать или можно идти.
— А ты соображаешь! — сказал поляк.
— Только там у их превосходительства полкан-с на площадке.
— Какой еще полкан?
— Он пса там, в конуре держит, пиявок ему для опытов ставит. Академику покойничек Федор Кондратьевич разрешил, я за полтинничек дерьмо за этим полканом убираю.
— Ну, пойдем, посмотрим на твоего полкана.
Савва Ерофеич провел их через парадное крыльцо. Света внизу не было. В огромном лестничном камине ярко пылало здоровенное полено, при свете которого дородный немец-швейцар читал отпечатанную готическим шрифтом брошюрку «Как самому ввинтить электрическую лампу или проложить провод с безопасностью для своего здоровья».
— Ты бы, Густав Карлович, сказал управляющему, чтобы электротехнического мастера вызвал. А то неловко перед жильцами: третий день света при входе нету.
— Я ходил, — ответил швейцар. — Говорит, денег в конторе нет. Вот, дал лампу, — щвейцар показал на картонную коробку, лежавшую на полу. — «Ввинти, говорит, сам».
— Ну так возьми стремянку да ввинти.
— Я и читаю, как это делается, — с достоинством сказал немец.
— Ну, читай, читай, — покачал головой дворник. — Видать, вечером лестницу мести буду, опять тут у тебя коленку зашибу.
Выше первого этажа свет, к счастью, был. Площадки были отгорожены от лестницы прозрачной стеной с дверью — на третьем этаже из толстого бемского стекла, а на втором и на четвертом — из обычного зеленоватого оконного. У квартиры бразильского посланника стояли шикарные пальмы и драцены в кадках, а в других этажах топорщилась за стеклом плебейская аспидистра в горшках. На последних двух лестничных маршах изменился и ковер — ступени были покрыты зашарканными кусками, отлежавшими свой срок внизу. На верхней площадке между двумя аспидистрами в деревянных ящиках действительно стояла настоящая дощатая конура, а перед ней пустая глиняная миска. Из конуры показался собачий нос и принюхался.
Открыв стеклянную дверь, Артемий Иванович вошел, наклонился к носу и дотронулся до него грязным пальцем.
— Влажный, значит — здоровый. А я хотел ему хлебушка дать. Теперь не дам.
— Строг, но справедлив, — отметил поляк.
— И правильно, — согласился дворник, запихивая валенком нос обратно в конуру. — И так уж гадить горазд.
Внезапно, без звука поворачиваемого ключа или грохота крюка, распахнулась квартирная дверь, и на площадку выскочил невысокий человек с большой головой и огромной русой бородой.
— Что вы тут делаете?! — взвизгнул он.
— Пса инспектируем, — с угрозой ответил поляк.
— По какому праву?! Мне разрешено домовладельцем!
— Мы из Санитарной комиссии, — поляк сунул под нос академику пропахшую карболкой бумагу, свидетельствовавшую о занятиях ее владельца дезинфекторством. — Нам домовладельцы — не указ.
— Собаку на живодерню, а вас сейчас в дезинфекторскую при части, — сказал Артемий Иванович. — А квартиру окурить серой. Немедленно.
— Что??
— Собака пана академика, — вмешался поляк, — является носителем холерных вибрионов, и как таковая подлежит уничтожению. Самого пана академика также надлежит подвергнуть карантину при части, о чем и говорил мой помощник.
— Невежество! Да что вы понимаете в бактериологии!
— А нам и не надобно понимать, — заявил Артемий Иванович. — Ну что, оформлять все акты? Дворник, сходи за понятыми.
— Какое вопиющее безобразие! Я буду жаловаться! Как ваша фамилия?
— Вот, — поляк подал академику открытый лист. — Удовлетворен ли пан Кобелевский?
— Более чем, — предательская дрожь в голосе академика выдала его испуг с головой.
— Приятно иметь дело с образованными людьми, — сказал Фаберовский, не сдержав ухмылки, а Артемий Иванович топнул ножкой и приказал:
— Несите сюда два стула да ломберный столик и убирайтесь. В ближайшие две недели на улицу выходить только через черную лестницу!
Дверь захлопнулась, щелкнул замок, грохнул накидываемый крюк, захлопнулась вторая дверь, и все стихло, только явившаяся в мгновение ока мебель неприкаянно стояла рядом с конурой.
— Хорошее местечко для наблюдения, — подвел итог поляк, усаживаясь на один из стульев. — Если посыльный будет задержан для получения ответа, мы успеем спуститься вниз и перехватить его у подъезда, чтобы уже вести дальше. А ты, Савва Ерофеич, будешь нам самовар приносить.
— Эх, и заживем генералами! — сказал Артемий Иванович, доставая папироску из портсигара.
Закурить он не успел — внизу раздался услужливый бас швейцара, звякнули шпоры и кто-то стал подниматься по лестнице.
— Тс-с-с! — сказал поляк.
Дворник проворно спрятался за собачью будку. Пес в будке глухо заворчал.
— Уж не к профессору ли? — шепотом спросил Артемий Иванович.
— Не думаю, — так же шепотом ответил Фаберовский. — Офицер какой-то, судя по звону шпор.
Офицер поднялся до третьего этажа и позвонил в дверь поверенного в делах. Оба агента застыли, превратившись в четыре всеслышащих уха.
— Ах, это вы, капитан! — сказал человек, открывший дверь. — Министр не принимает сегодня.
— Скажите послу, что я привез письмо с согласием, которого он так дожидается.
— Ждите меня здесь.
Человек, открывавший дверь, ушел докладывать, и некоторое время Артемий Иванович и поляк слышали только шаги офицера по каменному полу и позвякивание его шпор. Наконец, капитана пригласили войти и дверь за ним закрылась.
— Наверное, переводчик открывал, — сказал на ухо поляку Артемий Иванович.
— Хотел бы я знать, что это за капитан, — прошептал тот. — Уж не он ли бразильцу корреспонденцию носит, о которой говорил Дурново? Надо бы за ним проследить.
— Подождем, пока выйдет. Может, он час у бразильца просидит. А если сядет на извозчика, то мы можем лихача у «Медведя» взять, он тогда от нас никуда не уйдет.
Поделиться книгой: