Когда закончилась нефть

— На выход! Быстро, шваль!

Натыкаясь на углы и хватаясь друг за друга, выдавились наружу.

Сторожевая башня была уничтожена взрывом — на ее месте зияла широкая воронка. Плац был покрыт оплавленными обломками и осколками стекла. Весело и голодно горел пищеблок — слабый ветер трепыхал лоскуты пламени, густой дым громоздился пышной ватной горой. Призрачные силуэты крылатых мелькали в воздухе, скользя из света во мрак; со стороны песков темноту то и дело вспарывали длинные электрические разряды. Автоматные очереди звучали сдержанно и строго.

Илью охватило острое чувство дежавю. «Свои, — подумал он, глупо ухмыльнувшись. — Люди». Как будто вокруг стояли — кто? И чьи?..

Он поискал глазами Вась-Вася, но того не было в поле зрения.

— К платформам — марш! — скомандовал Нимаэль.

Однако, подумал Илья, как все всерьез. Неужели будут эвакуировать?

Передвижные платформы, на которых доставляли продовольствие, находились к западу от горящего пищеблока. Крылатые гнали отделение за отделением, не заботясь о строе и не дожидаясь отставших.

Илья перевел взгляд обратно на плац и увидел Эйнара. Пригнувшись, прижимая к животу средних размеров сверток, норвежец бежал по направлению к воротам. Его обычно светлые волосы были темны от пепла.

Наверное, он башню и рванул, подумал Илья. И налет был спланирован загодя, и вообще ничего не происходило случайно. И действительно есть те, кого еще не загнали в лагеря…

— Живо, живо, живо! — надсаживался Нимаэль. — Сдохнуть не терпится, мешки с дерьмом?

Фигуры вокруг неуверенно задвигались. Мед-, ленно потекли вперед.

Илья отодвинулся к стене, не давая стронуть себя с места. Отчаянно не хватало времени подумать.

Искаженные отблесками пожара лица были неотличимы. Ать-два, ать-два.

«Как один», — подумал Илья, пребывая почти что в ступоре, но нет, кое-кто двигался наперерез потоку. Майк (или все-таки Мик?), оскаленный, голый по пояс, бешено сверкнул глазами, толкнул плечом, отступая в плотную тень. За ним во мраке растворились еще двое — их лиц Илья различить не успел.

Он отшагнул от стены.

Кто-то схватил его за руку.

— Не ходи. — Щеку Вась-Вася перечеркнула свежая ссадина, жесткими углами обозначились заострившиеся скулы. — Обратки не будет, Илюха. Не ходи, слышь. То — назад, а нам вперед надо.

Так и есть, сказал себе Илья.

Он перевернул ладонь, крепко стиснул, превратив захват в рукопожатие.

— Я уже позади, брат, — сказал он сипло. — От меня в эту бочку давно ничего не капает.

Вась-Вась не выпускал руки, удерживал на месте, — как якорь. Илья нетерпеливо дернулся. Наклонился, сказал в самое ухо:

— Не могу я ждать, пока на кнопку нужную нажмут. Сам хочу жать. Так устроен, видать, ну.

Коротко хлопнул по спине, высвободил руку. Пригнувшись, побежал вдоль стены барака, просчитывая на ходу, как ловчее пробраться к воротам.

В песках снова глухо забухали орудия. Небо к востоку осветилось вспышками, показались громады цистерн.

Дороги войны, как и прежде, пролегают вдоль нефтяных скважин, подумал Илья. Что ж, во всяком случае, не зря качали. Во всем есть смысл.

И уж точно больше, чем один.

Платформы одна за другой поднимались в воздух.

«Сейчас начнется», — ухнуло сердце. Вывезут злаки и разверзнут хляби небесные над плевелами. Нелюди против людей: распахнут крылья, поднимут смерчи, растянут психотронную сеть. Будут слепить кромешной тьмой и душить токсичным смрадом. Отпустят ненависть на полную катушку: на войне как на войне.

На зубах хрустел песок. Уверенности по-прежнему не было, но появилось направление движения. На какую-то минуту стало пусто и хорошо.

Не хватило дыхания: Илья захлебнулся, оперся о стену.

«Это что? — пронеслось в голове. — Что?»

«Я же сваливаю», — подумал он остекленело. Как мерещилось. Вся разница, что в другую сторону. Все будет, как было, только у цистерны останется на одну пару рабочих рук меньше.

Вся усталость последних дней обрушилась на него гранитной стеной. Он с трудом обогнул барак и снова остановился. Пустой плац протянулся непреодолимой преградой. Пожар еще не унялся: огонь пожирал остов деревянного строения, крепкий скелет, готовый в любую минуту обрушиться.

«Наверное, мы здесь должны были что-то понять, — сказал себе Илья. — Но у меня не выходит. Или уже не вышло. Мое место среди тех, кто стреляет, — но вернуться уже невозможно. Мое сердце с теми, кто сложил оружие, — но их уже не догнать».

Когда мир раскалывается напополам, кто-то неизбежно оказывается на пути разлома.

Ему показалось, что горит он сам, что это его костяк висит между небом и землей, одетый в лохмотья пламени. Живым факелом освещая темноту, за которой скрываются все ответы.

Он закрыл глаза и наконец-то увидел. Зеленые луга; полноводные реки; небо, высокое и чистое, как безупречнейшее сопрано: безгранично, безоглядно высоко, ad excelsis — то ли утраченное прошлое, то ли обетованное будущее; преображенная Земля, терпеливо ожидающая замыкания круга.

Евгений Зубарев

ПОБЕДИТЕЛЬ

От реки здорово несло болотной жижей, но потом к привычному запаху вдруг примешалась дурная, резкая вонь какой-то протухшей кислятины, и я сразу понял, кого принесло на опушку.

— Эй, Стрелок! Иван-Стрелок! Да сюда смотри, дурень, вот же я!

Дед Афон показался в зарослях крыжовника точно напротив солнца, и мне нелегко было разглядеть его низкую щуплую фигурку, от шеи до ног замотанную в козлиные шкуры. Мерз дед даже летом, а вонял своими погаными шкурами круглый год. На охоту с ним ходить было сущим наказанием — даже полевые мыши покидали поляны, где залегал на ночевку дед Афон, а уж крупная дичь тем более рядом не задерживалась.

Я помахал деду винтовкой и едва не навернулся с дерева — эта лежка еще не была оборудована сетками, как полагается, я ее облюбовал совсем недавно, сразу после Великой Битвы у Холма.

Приобняв шершавый теплый ствол и вернув себе равновесие, я отозвался:

— Здорово, дед, чего приперся? Мне до смены еще два часа куковать.

Дед прошел ближе, бликуя лысиной прямо по моим натруженным глазам:

— Случилось, — понизив голос, сообщил он и подошел под самое дерево.

Я послушно свесился с ветки, прислушиваясь.

— Патриарх всея Руси созывает Великий Собор. Староста три дня и три ночи думал, а сегодня утром решил. Тебя делегатом назначил. Нашу Деревню будешь представлять, да еще все хутора до самой Лах-ты, — едва шептал мне дед, встав на цыпочки и нервно зыркая черными глазками по сторонам. Дескать, шпионы Конфедерации не дремлют.

Я снова едва не потерял равновесие, на этот раз — от удивительной вести. В делегаты вообще-то прочили Андрюху Медведя, высокого крепкого мужика с правого берега Черной речки. Мы с ним даже в поединке сходились, как бы случайно, но все знали, зачем. Победителя в тот раз народ не назвал, хотя, конечно, бока мне тогда Медведь пообломал здорово — уж очень он здоровый мужик, чистый кабан. Я его вдвое тоньше, но чуть пожилистей буду. Ну и позлее, конечно, — он-то тюфяк беспородный, сам не знает, зачем живет и чего хочет.

— И за что мне такое счастье? — небрежно спросил я, сдерживая глубоко внутри торжествующий крик победителя.

— Да так, чистый случай. Хотели меня назначить, да я самоотвод взял, — подколол меня дед, поворачиваясь спиной.

— Когда ехать-то?! — успел я крикнуть ему вслед.

— Завтра с первым солнцем поедешь. Коня на два дня Самурай дает, отдашь ему за это полкуска серебра.

Дед, отмахнувшись от остальных моих вопросов, легко шагнул в кусты и тут же пропал из виду. Не любит он меня, а я — его. Старая история, виноватый в которой оказался мой чуткий нос — я ведь запахи чую лучше любой собаки. Да и ладно, забыли. Главное теперь на Великом Соборе не осрамиться, Деревню родную по-хорошему представить, да и себя показать.

Я вообразил, как вхожу в огромную палату, украшенную разноцветными камнями и яркими самогарными лампами, а вокруг все смотрят на меня и шепчутся: кто этот красивый чернобровый юноша с умными очами? Кто таков делегат в красном камзоле с серебряным шитьем? У кого же это такой модный оберег в форме сердца в серебряном окладе?

Тут я вспомнил, что красный камзол четыре дня назад изорван в тряпки в драке с юродивыми, и пригорюнился. Придется в полевой форме ехать, как и положено вольноотпущенному сироте. А и ладно — главное, в Столице показаться, когда еще случай представится.

Внизу, точно подо мной, вдруг заметалась и замерла в кустах неподалеку серая тень. Я быстро, навскидку, прицелился и мягко спустил курок. Винтовка сухо щелкнула, следом раздался возмущенный кошачий визг. Тьфу.

Опять, значит, бес попутал: вместо зайца кошку подстрелил. Я прищурился, но в низких лучах вечернего солнца видно было плохо — кошка спряталась в самой гуще кустов и теперь шумно возилась там, вылизывая ушибленное место. Потом кошка осторожно высунула морду наружу, и я сначала увидел у нее на ошейнике оберег Глонаса Всемогущего, а потом уже и признал саму скотину: это ж Рыжая Маруся, с Островного хутора.

Эх. Я переломил пневматическую винтовку и бережно вставил в ствол очередную пульку. По части стрельбы из пневматики мне в Деревне равных нет, за то и прозвали Стрелком, что попадаю, куда хочу, от бедра, не целясь. Но очень уж слабое это оружие, пневматика: голубей еще кое-как губит, а птицу побольше или лесного зверя крупнее мыши — почти никогда. Пружину бы к ней поменять, да где сейчас найдешь такое сокровище; счастье, что эта еще не лопнула, ей ведь лет пятьдесят, не меньше.

Зато пулек к винтовке — хоть из пулемета стреляй. Просто их делать, любой пацан в Деревне, окончивший местный филиал «Всероссийской школы нанотехнологий и инноваций», умеет: расплавляешь свинец в черепке над костром, да и льешь потом расплавленный свинец в воду. Получаешь шарики разных размеров, потом отбираешь нужные, остальные опять плавишь.

С боевым оружием потому у нас на Руси не заладилось, что последние фабричные патроны еще до моего рождения кончились. Одно время крутили самокруты, но с порохом сейчас совсем туго, так туго, что проще забыть об огнестреле совсем и повесить оружие для красоты на стену в горнице.

У всех и висят, пыль собирают, красавцы: нарезные винтовки, автоматы старинные, обрезы со Второй Гражданской и прочее добро. Много чего висит, да мало что стреляет — все места заветные, где делали добрые вещи, пожгли да порушили полчища врагов Отчизны. Не смогли наши деды да отцы отстоять родные деревни, что, говорят, стояли раньше от океана до океана. Спасибо, хоть сами не все сгинули, оставили русаков немного на развод.

Да только и оставшимся недолго куковать: хохлованы с запада поджимают не на шутку, на востоке басурмане зверствуют, с юга москальские банды грозятся, а на севере карелы рвут последнее. И главный враг, Европейская Конфедерация, только и ждет, когда мы слабину дадим.

А мы не сдаемся! Мне вот всего пятнадцать, к семейным таинствам еще не допущен, а уже дважды в боевые молитвы выходил, со взрослыми наравне, никто и не удивляется, что молод. А кто еще, как не молодые, должны родную Деревню от врага оберегать, кто от осквернения Храм Исторической Правды сохранит, кто, наконец, дерзкий караван на границе тормознет и добычу в дом принесет?

Хотя, конечно, есть сейчас и такие молодые, что сами бегут в полон к врагам поганым — дед Афон даже знавал такого перебежчика, если не врет. Прошлой голодной зимой Мишка Глухов, сын старосты Заречного хутора, сам ушел к хохлованам — вроде как его с лесного поста заморской жратвой сманили. Зато потом, сказывают, хохлованы его самого убили да и съели.

На тропинке появилась высокая нескладная фигура Семена Горемыки. Я глянул на мерцающий экран оберега — на час раньше смена ко мне пришла. Горемыка всегда приходит раньше, и я его понимаю: в засаде скучно, но в Деревне, да еще в общей землянке, еще скучнее сиднем сидеть да на иконы пялиться.

— Здорово, Стрелок! — радостно заорал наш деревенский недотепа, и я понял, что мясной добавки на ужин к казенной каше я уже не настреляю, разбежится мой ужин от этих криков по кустам.

Как водится, Горемыка пару раз споткнулся об корни, пока шел к засадному дереву, а когда, наконец, дошел, обнаружил потерю, старинный перочинный ножик с фонариком, помеченный клеймом великих восточных мастеров: «Made in China».

Семен неловко, как складная линейка, распрямился, поднял руки и снова заорал, на этот раз обращаясь к небу:

— Глонас Всемогущий-Всевидящий, тебе я верю, найди потерю!

Молитва-поговорка всегда помогала страждущим, даже таким пожизненным неудачникам, как Семен, так что после недолгой возни на тропинке Горемыка свой ножик нашел и вернулся ко мне счастливым, каким он всегда бывает.

— Деда видел?

— Не-а, — безмятежно ответил Горемыка, обустраиваясь на нижней ветке. Не пойму я, как такому раздолбаю вообще доверяют охрану Деревни. Ведь он всегда живет в мечтах бессмысленных, никогда ничего вокруг себя не видит, потому и случаются с ним всякие дурацкие несчастья, которые с нормальным мужиком никогда случиться не могут. Да как вообще можно с дедом разминуться на единственной тропе от Холма к Деревне?! Я деда за сто шагов на спор унюхаю, если по ветру, конечно, а уж слышно его за версту: он же кашляет, как караван драконов.

— Ты иди в Деревню, если хочешь, Стрелок, — донеслось до меня снизу сонное бормотание. — Считай, на дежурство я уже заступил.

Я снова повернул к себе левое запястье: Глонас Всемогущий показывал 20.45.

Вот в это самое время и покатил по самому горизонту, по тонкой линии между ближним берегом Черной речки и лесной опушкой, первый Смрадный дракон. Я, если честно, Смрадных драконов видел только раз, и то на старинной иконе у старосты в доме. Но тут сразу догадался, что за дрянь поганит нашу святую землю.

Дракон медленно и потому долго ехал вдоль берега, и я уже было решил, что он так и дальше будет осторожничать, как всегда они, по рассказам, делают на чужой территории, но тут из-за горизонта показался второй его собрат, а потом третий и четверти, и все они вдруг быстро развернулись и поперли прямо на нас с Горемыкой. Стал слышен сухой кашель, доносящийся из самой утробы паскудных тварей, а потом порыв ветра донес до меня зловоние их богомерзких туш.

Я сжал винтовку в потных руках и крикнул Горемыке, как кричали в былинах, записанных на скрижалях в Храме Исторической Правды, наши славные герои:

— Вставай, Семен, на бой! Отступать нам некуда, позади — Деревня!

Горемыка никак не отозвался, и мне пришлось свеситься с ветки и тыкать его винтовочным дулом, чтоб разбудить.

Когда мне это удалось, и Семен, падла, продрал очи, Смрадных драконов уже след простыл — только тяжелый дух от них остался.

— Драконы?! Куда ушли, не видел, Стрелок? Не к нам ли, не в Деревню? — тревожным шепотом озаботился Горемыка, поднимая ко мне бледное лицо, и я понял, что он тоже напугался.

Я осмотрел сверху лесную опушку от края до края, но нигде поблизости не нашел драконьих следов или хотя бы примятой травы.

— Похоже, развернулись и ушли. Нет следов рядом, да и не пахнет больше, — сообщил я ему, попутно принюхиваясь по ветру.

— Ушли, собаки басурманские! Наверно, нас испугались. Точно так, нас увидали, и все, поняли, что не пройдут они здесь! — закричал Горемыка, грозно вскинув костлявые кулаки по направлению к берегу.

Я спрыгнул со своей ветки и побежал к реке. Я хотел разглядеть врага прежде, чем он окончательно сбежит.

Лесная опушка встретила меня плотной завесой цветочных запахов, но ближе к берегу я даже на бегу почувствовал чужой, резкий запах драконьих туш. Я повернул вслед этому запаху и минут через пять выскочил на прибрежную дюну, на которой драконьи следы были видны совершенно отчетливо.

Драконы ушли на юг, к москалям, и на несколько мгновений мне стало жутко — так жутко, что я даже сделал несколько шагов назад. Москали, как всем известно, много страшнее хохлованов. Если хохлованы могут просто убить да и съесть человека, то москали сначала выедают живому человеку мозг.

Но потом я вспомнил, как немного осталось нас, чистых, беспримесных русаков, как отважны были наши деды и отцы, сражавшиеся с разной сволочью за национальный суверенитет и единое экономическое пространство, и устыдился.

— Пресвятая Нанотехнология, спаси нас! — услышал я бормотание Горемыки за спиной.

Бежал, значит, следом, не сдрейфил.

Собственный позорный страх показался мне еще более постыдным и я, сам себе удивляясь, вдруг решительно сказал, указывая на следы:

— Пойдем за драконами, Семен. Нельзя упускать такой случай. Они ведь сейчас удерут — поминай как звали. А завалим хотя бы одного — навечно героями станем! Песню про нас напишут, как про Панфила Матросова…

Семен вытаращил на меня свои погрустневшие глазки и задумчиво поправил дубину за поясом:

— Четыре дракона, Стрелок! Хоть режь меня, не пойду. И вообще, мне на пост возвращаться надо.

Я вскипел от нахлынувшей ярости, вскинул винтовку на уровень глаз и спустил предохранитель:

— Ты пойдешь со мной убивать драконов, Семен Горемыка!

Семен коротко всхлипнул и кивнул. Он меня знает — я своего всегда добиваюсь. В свое время Семен в этом убедился, когда однажды в мое дежурство вдруг заартачился, отказываясь чистить общественный нужник. Был, помнится, бит кроваво, потом ходил жаловаться старосте, но на разборе в Каноничном трибунале батюшки приняли мою сторону и еще Горемыке плетей всыпали.

Я показал ему дулом винтовки направление пути, и он послушно побрел по тропе из двойных драконьих следов, спотыкаясь через каждые пять шагов и едва слышно постанывая от жалости к себе.