Помоги проекту - поделись книгой:
— До свадьбы заживет, — буркнул Вась-Вась, и Илья с трудом подавил желание заржать в голос. Отчего-то фраза показалась смешной до коликов.
Песок скрипел под ногами. Низко зависшее над горизонтом солнце казалось маленьким, с копейку. Ржавые облака тянулись рваными лентами через все небо. Острый густой запах, пропитавший каждый миллиметр пространства, уже давно не привлекал к себе внимания, став привычным, и, тем не менее, постоянно ощущался — почти на вкус. Запах был частью мира, средой обитания ареала «тета». За пределами лагерей нефти давно не было. А здесь была.
Откуда?
Оттуда.
…На построение новенькие ожидаемо опоздали. Нимаэль скучливо, без особенного задора, исполосовал им спины и определил в штрафбригаду. Туда же отправились два мексиканца (нарушение режима) и черномазый детина хрен знает откуда родом (попытка побега).
Илья облегченно перевел дух: нарушений за ним не числилось, но Нимаэль легко мог домонаться и без причины. «Намерение больше деяния, — шипел он затверженное, ненавидяще щуря желтые змеиные глаза и скалясь. — Намерение дороже деяния. Знаешь, чего ты стоишь, тварь?»
Лучшим способом вытравить из себя намерения была апатия. Любой старожил умел завертываться в нее, как в кокон. Отсутствие интереса, отсутствие эмоций, отсутствие воли к жизни — лучше никаких стремлений, чем стремления неправедные. Тренированные буддисты справлялись с этим лучше прочих. Илья, напротив, испытывал определенные сложности. Вась-Вась учил:
— Ты, Илюха, не думай. Гаси мысль, как лампочку.
— Любую? — злобно спрашивал Илья.
— Постороннюю, — спокойно объяснял Вась-Вась. — Пошла посторонняя, скользи мимо, не зацепляйся. Вроде как засыпай.
Что-то в этом было. Во всяком случае, худо-бедно приспосабливаться Илья потихоньку начал. А первые несколько месяцев из штрафников не вылезал: нутро горело огнем, обожженная дыхалка не впускала воздух. Еле ноги передвигал.
— Ничего, — утешал Вась-Вась, — черняшкой блевать, это дело терпимое. Шахтеров, вон, углем срать заставляют; кровища рекой, жопа в клочья. Благодари, что ты в нефтянке.
Кого благодарить — не уточнял. Это так, фигура речи…
— Илай, — прошептал Эйнар, тыча Илью под ребра. — Колеса нужны?
Вот что было удобно, так это обратное смешение языков. В мультинациональном пространстве лагеря без единого средства общения было не обойтись. «Если бы его не существовало, его стоило бы придумать», как-то так.
Илья, не оборачиваясь, отрицательно мотнул головой.
— Грибы еще есть, — не отставал Эйнар. — Немного. Бери.
Илья снова хотел отказаться, Но передумал. Кто знает, когда в следующий раз удастся пополнить запас.
— Грибов бы взял, — пробормотал он вполголоса.
Нимаэль резко повернул к ним морду. Ноздри его жадно раздувались, вынюхивая
Нимаэль взмыл вверх.
— К насосам, шваль!
Блестящие бока гигантских цистерн слепили глаза отраженным рассветным золотом. Когда-то черным золотом люди называли нефть. И ошибочно считали этот капитал своим. За ошибки, как известно, приходится платить.
— Ты, Илюха, дурачок, — бесстрастно сказал Вась-Вась, увязая в глубоком песке. — Ты все перестроиться никак не можешь, по-старому рассчитываешь. На войне как на войне, слыхал такое?
Илья промолчал. Неохота было расходовать энергию на старый спор. Вась-Вась считал, что Илья тратит силы и средства впустую, гоняется за луной, как любили говорить американцы. Силы и средства были тесно завязаны друг на друга: единственной валютой в лагере была жратва. Единственным источником жратвы — пайки. Разумеется, собственные.
Что же до луны…
Ручка насоса заедала, цеплялась за что-то, словно запиналась на полдороге. Илья ругнулся про себя. Плакала норма. Вот ведь дерьмо. Он с тоской взглянул в небо, где крылатые чертили фигуры высшего пилотажа. «Ключ разводной дайте», — мысленно обратился он — безадресно, не имея в виду просьбы. Он знал, что произойдет, если попросить на самом деле. «Зубами, — обрадованно скомандует Нимаэль. — Зубами, тлен!» И станет ловить свой нехитрый кайф, пока Илья будет давиться кровью.
Идеологическая подложка — выпитая планета, слезы земли, оскверненный дар — теряла значимость, преломляемая в желтых глазах крылатых. В ухмылке Нимаэля ясно читалось торжество и сладострастное удовлетворение. В такие минуты Илья не мог избавиться от подозрения, что все это, весь сценарий развития события на самом деле был не чем иным, как изощренной подставой. Что их заманили к точке невозврата, как слепых щенков. С затаенным блеском в глазах подождали, когда щенки вылакают подставленное молоко, а потом с наслаждением окунули в наделанные кучи.
«Так они ж враги», — не понимал Вась-Вась. В смысле: понятное дело, что радуются. Именно. Враги. А где друзья?
«Конец времен», — сказал тогда Вась-Вась печально и значительно. Мол, поздно теперь, поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны. Никто ничего не объяснит. Надо было раньше.
Насрал — подчищай. Растратил чужое — плати.
И изменить ничего нельзя.
Сверкающая цистерна высоко вздымала необъятное брюхо. Стальные лапы-трубы разбегались в разные стороны и впивались в песок. Насос скрипел — неровно, с заиканием. Солнце жарило все сильнее, вдобавок кто-то из крылатых поднял сильный ветер — то ли в качестве дисциплинарного воздействия, то ли просто развлечения ради. Песок летел в глаза и хлестал по щекам; лица жалко сощурились, перекосились, головы втянулись в плечи. Наверху, за драной занавеской облаков оглушительно прогрохотали копыта. «Что они здесь забыли?» — отстраненно удивился Илья. Всадники что-то зачастили туда-сюда: то поодиночке, то парами, то, судя по звуку, всей четверкой. Казалось бы, свою работу они выполнили уже давно… Впрочем, кому интересно, что именно Илье казалось…
«Sanctus, sanctus…»,[1] — завел Нимаэль, раздувая ветер до небольшого шторма. Скрип насоса перестал быть слышен за шелестом песка. Люди постягивали майки, обмотали лица. Обезличились.
Илья размял затекшие плечи и перехватил рукоять.
Откуда Эйнар добывал кайф, уму непостижимо. Уж явно не в несуществующей лагерной аптеке. Колеса, аспирин, пластыри, йод. Откуда? Эйнар загадочно поднимал бровь. Ворошилась дикая надежда: еще не все, еще не все, а насчет «нельзя изменить» это мы еще посмотрим… Надежда потухала с началом нового дня, песок скрипел на зубах, а желудок скручивало от голода под гнусавый аккомпанемент Нимаэлева «Sanctus».
Собственно кайф Илье был по барабану, но глюки давали возможность видеть Ленку.
«Если бы это и правда была война, — подумал Илья, — мне было бы за что сражаться».
Но сражаться надо было раньше. Просто мало кто знал, за что и с кем.
Плечо свело судорогой. Илья распрямился, осторожно покрутил шеей.
По направлению к баракам бежал живой факел. Пламя летело по ветру, как плащ.
Хорошо взялось, автоматически отметил про себя Илья.
Человек бежал отчего-то молча, словно огонь не доставлял ему ни малейшего неудобства. Через полминуты силуэт полностью растворился в песчаной взвеси, поднятой ветром. «Для тушения пожаров используют песок», подумалось глупо.
— Дурачок, — глухо, сквозь майку, закрывающую рот, произнес незаметно подошедший Вась-Вась, и Илья вздрогнул, подумав, что тот снова говорит о нем.
В темноте барака чувства притуплялись. В мозгу происходило короткое замыкание, и все начинало казаться обыденным, терпимым, почти нормальным.
— Зачем все должно быть так? — лениво сказал вслух Илья. — Фашизм-то сразу зачем? Можно же было и по-другому.
Вась-Вась не ответил — похоже, уже отрубился. С нар слева раздался смешок.
— Ты, видимо, не был очень религиозным человеком, да, Ил?
Даже после обратного смешения русские имена давались иностранцам тяжело. Илья привык к переиначиванию, не придирался и не поправлял.
— Вот именно, — сказал он, повернувшись на голос. Как звали мужика? Майк? Мик? — Вот именно, не был. Без меня меня женили, поговорка такая есть, знаешь?
— Я другую знаю. «Незнание закона не освобождает от ответственности», — невидимый сосед снова хмыкнул. — Слышал?
— Кончай трепаться, парни, — подал голос Вась-Вась. — Спать давайте.
— Не трынди, — сказал Илья Майку. — Это не мой закон. Я на царствие небесное не подписывался. Свобода воли где ваша хваленая?
Майк (или Марк?) хмыкнул:
— У меня сын восьмилетний, когда думает, что его несправедливо обижают, тоже заявляет: «А зачем вы меня родили? Я не просил!» Так и ты.
— А что ж ты его обижаешь-то несправедливо? — насмешливо спросил Илья.
Майк снова хмыкнул:
— Детей, судя по всему, у тебя тоже не было.
— Хорош языками чесать, — рыкнул кто-то. — Устроили клуб, тоже…
Но Майк уже тоже завелся:
— Ты, значит, весь в белом, ни на что не подписывался, ни в чем не виноват. Это другие пусть отдуваются, а ты ни при чем.
— Никто не должен отдуваться! — крикнул Илья. — Никто! Кому это надо, зачем? Дары растратили… Нефть высосали, катастрофа вселенская… Вон ее тут сколько, нефти. Из ниоткуда, из воздуха… Им же пальцами щелкнуть, все перезапустить; на кой этот цирк исправительно-трудовой?
Скрипнули нары. Голос Майка прозвучал приглушенно, как будто он с головой накрылся одеялом.
— А ты заяви протест, — сказал он апатично, внезапно утратив к разговору всякий интерес. — Как вон сегодняшний орел. Облейся да чиркни спичкой. Сразу поменяешь мировой порядок. Совесть народная, млять…
В мозгу снова перемкнуло. Все вернулось на круги своя. Дико, мерзко. Нельзя быть в белом с черными руками. А наши руки зачернели так, что их не отмоешь никаким мылом.
— Спи, Илюха, — негромко сказал Вась-Вась. — Чего ты? Живы будем — не помрем.
Илья кивнул, будто Вась-Вась мог его видеть. Рукой нашарил в кармане сверток, вытащил. Развернул. Положил в рот щепоть псилоцибиновой россыпи и начал жевать.
Это было нарушение неписаных правил: спорить о том, почему да как. Надрывать глотку и душу. Тратить остаток сил, переливать из пустого в порожнее.
Перед глазами затанцевал огонь. У огня были руки, и ноги, и неразличимое лицо. «Кому это надо? Зачем?» — с укором сказал Илья. Пламенные руки взлетели вверх, из сожженного горла вырвался хрип. «Sanctus, sanctus», — завел высокий чистый голос. Детский?
Я не хочу. Я сюда не за этим. Я на это не подписывался.
Ленка. Ленка, ты где?
Голос смолк. Наступила темнота.
Не получилось, сказал себе Илья испуганно. Нет связи. Бэд-трип.
— Что-то случилось? — спросила Ленка. — Ты на себя не похож.
— Ты почему прячешься?
Сердце по-прежнему трепыхалось где-то в районе горла.
— Темно почему-то, — буднично объяснила Ленка. Голос у нее был немного усталым. — Как ты?
Что ей сказать?
— Никак, — это было почти правдой. — Живем, пашем. Плечо потянул сегодня.
Ему не нужен был свет, чтобы видеть ее лицо. Сиреневые глаза, тонкие брови, короткие светлые ресницы. Около рта усмешливые морщинки, на виске родинка. Летом на коже проступали еле заметные веснушки.
«Я без тебя волком вою», — хотел сказать Илья, но побоялся, что опять перехватит горло.
— Скучаю, — сказал он почти сухо.
— Скучаю, — эхом отозвалась Ленка.
Если во всем остальном еще можно было попытаться найти смысл и резон, то вот это было чистой и неоправданной жестокостью. Два в одном: унижение от сознания собственного ничтожества и тупая, изматывающая тоска по своим.
— Я найду способ, — пробормотал Илья, шалея от дурмана и болезненной, разъедающей нежности. — Как-то можно же попасть под перевод. К нам сегодня опять народ пригнали, двое из них, говорят, переброшены с ледников, с Полюса. Хорошо у вас тут, говорят. Тепло. Курорт!..
— Значит, перебрасывают, — он напряженно всмотрелся в темноту. — Осталось понять, как подсуетиться.
Он старался, чтобы его слова звучали оптимистично, обнадеживающе. Чтобы убедить Ленку и поверить самому. Когда в чудо верят двое, его вероятность удваивается.
— Я жду, Люшка, — сказала она тоненько. — Не надо суетиться. Надо потерпеть. Когда-нибудь все это закончится.
— Терпеть не в моем характере, — это было уже полной правдой. — Я с утра до вечера только и делаю, что терплю. Чувствую себя животным, понимаешь?
Она помолчала. Потом сказала нейтрально:
— Скоро розыгрыш.
— Вот уж на что мне никогда не придет в голову надеяться, — и это было правдой из правд.
Все труднее было сохранять фокус. Трип выходил из-под контроля. Ленкин голос становился гулким, где-то сбоку все громче журчала вода.
— Меня сейчас смоет, Ленка, — сказал Илья, улыбаясь в темноте. — Ангельские реки.
— Что?
Поделиться книгой: