Помоги проекту - поделись книгой:
И он вежливо наклонил увенчанную шишкой голову:
— Добрый день, Виталий Васильевич. Есть разговор.
— Александр, — хозяин вдруг заулыбался, как будто гость был его старым другом. — Присаживайтесь. Разговор так раз говор…
Он подхватил продавленное кресло, легко поднял на вытянутых руках и водрузил посреди комнаты. Сам уселся на низкую скамеечку, поднял бровь, демонстрируя несколько преувеличенное внимание. Циничный экзаменатор — вот на кого походил сейчас торговец мебелью. Насмешливый, прекрасно знающий, что студенту не выплыть, но не испытывающий по этому поводу сожаления. Говори, мол, говори, барахтайся — я помогать не стану…
Калибана чуть покоробило. Видно, чего–то в персоне торговца он не учел, не заметил — тот должен был разговаривать скупо, серьезно, смотреть исподлобья и ни в коем случае не фиглярничать.
Ну что же. И к весельчакам найдем подходы.
Калибан чуть прикрыл глаза. Едва заметно улыбнулся краешками большого рта. Дон Корлеоне, потерявшийся было за неудобством громоздкого тела и вечно бьющейся обо что–то головы, теперь вернулся и воцарился; улыбка на лице хозяина померкла, а потом и вовсе растворилась.
Калибан смотрел и молчал — его молчание стояло посреди комнаты, как патологоанатом.
Бежали секунды.
Хозяин заерзал на своей скамеечке, переменил позу — из вальяжно–созерцательной она сделалась напряженной. Хозяйка, присевшая на стул в углу, перевела взгляд с Калибана на мужа — и обратно.
— Что, собственно, случилось? — спросил хозяин совсем другим, собранным и жестким голосом.
Давно бы так, подумал Калибан.
— Пока ничего, — он сделал паузу. — Но… появились новые обстоятельства.
И снова многозначительно замолчал. Первоначальная тактика была — заставить хозяина вести разговор. Не наседать на него, не штурмовать крепость — пусть хозяин штурмует, пусть много говорит, теряет терпение, теряет уверенность…
Хозяин повелся на уловку — даже слишком легко, Калибан не ждал от него такой податливости:
— Какие, к черту, обстоятельства! Дело закончено. Аванс остался нам, потому что это расторжение — ваша инициатива. Аванс для того и нужен, чтобы страховать риски. Мы из–за вас понесли убытки! Отказали другим! Так что не тратьте времени…
Калибан смотрел на него печальными глазами Марлона Брандо. Под этим взглядом тушевались магнаты и политики, циники и головорезы — обладатель этого взгляда знал нечто, по силе своей не сравнимое с жалкими доводами оппонентов. Торговец мебелью трепыхался под этим взглядом, выметывал без оглядки все наличные козыри, нервничал и повышал голос, злился на себя и вот–вот должен был замолчать, перевести дыхание и потребовать, наконец, ответа…
Он был чрезмерно говорлив. Калибана снова покоробило: по его расчетам, торговец не должен сдаваться так легко! Опять ошибка?
Хозяин наконец–то замолчал. Прокашлялся:
— Так что за обстоятельства? Что вам надо, зачем вы пришли?
Калибан вытащил калькулятор. Нажал несколько раз на кнопочки. Повернул экранчик к хозяину, показал сумму — полный аванс, ни центом меньше.
Хозяин мельком глянул на жидкокристаллический экранчик. Потом снова на Калибана, и Калибана вдруг окатило будто кипятком. Это не ошибка! Это провал! Торговец мебелью, поначалу прозрачный и легко просчитываемый, вдруг повернулся, как избушка на курьих ножках, обратился к собеседнику глухой стеной, и Калибан потерял связь с партнером — полностью.
Если бы за происходящим наблюдал Борисыч, второй педагог и ломовая лошадь Калибанового курса, — закричал бы, наверное, «стоп». Закричал бы «брехня, подстава». Калибан проглотил слюну.
— Я вас понимаю, — сказал он медленно, стараясь вернуть себе равновесие, стараясь «вырулить» диалог и помочь партнеру, как это не раз бывало на сцене. — У вас семья, и вам нужны эти деньги… Но иногда, поверьте мне, деньги не решают проблем. Деньги, наоборот, их создают.
Он замолчал, держа паузу, значительно глядя собеседнику в кустистые брови; он ждал какого угодно ответного импульса: ярости, возмущения, страха…
Ответного импульса не было вообще, и это уже не лезло ни в какие ворота. Борисыч остановил бы диалог и прогнал обоих со сцены мокрой тряпкой.
Хозяин улыбнулся, за улыбкой была пустота:
— Какие же проблемы? Вы о чем?
Он смотрел и ждал чего–то, и совершенно ясно было, что его не волнуют ни деньги (такие–то деньжищи!), ни гость, ни его аргументы. Его интересовало что–то другое… что–то настолько не вяжущееся с происходящим, что Калибан понял: пора уходить.
Бывают такие моменты. Редко, но бывают. Бежать отсюда без оглядки, и хрен с ней, с репутацией.
Он осторожно поднялся — две шишки научили его беречь голову, даже если поблизости не было дверных косяков.
— Простите, — сказал он коротко. — Прошу прощения.
И шагнул к двери, согнувшись чуть ли не вдвое. Хозяйка отступила с дороги; он вышел в прихожую.
Перед входной дверью стояли плечом к плечу двое крепких круглоголовых бычков. Блиин, подумал Калибан; громоздкое тело клиента Саши вдруг потеряло вес. Ноги чуть согнулись в коленях, плечи расправились; а ведь он спортивный парень, успел подумать Калибан. Может, прорвемся?
Тело было в самом деле тренированным и мощным. Калибан поднырнул под чью–то руку и провел подсечку, но в этот момент на него навалились сзади.
Мелькнули перед глазами дверь, потолок, чей–то выпученный глаз. Калибан оказался лежащим на полу — на пузе, с локтями, завернутыми назад, с чужим ботинком на шее.
Новой болью отозвались две шишки на голове. Неизвестно, как поступил бы в такой ситуации дон Корлеоне; Калибан поборол приступ паники. Он сейчас не здесь, не здесь — он лежит в кресле, голый и в ниточках проводов…
— Уходим, — прошептал он в пол.
Ничего не произошло.
Может быть, «жучок», приколотый к воротнику с изнанки, не работает?
Уезжал — проверял — работал — все нормально…
Тортила могла отойти от компьютера — в туалет, например. Или вовсе сбегать в магазин, пока шеф на операции. Подозрительность старушки странно уживалась с беспечностью, и если клиента Сашу начнут сейчас бить — все актуальные ощущения достанутся Калибану…
Перед его лицом остановились чьи–то туфли. Калибан увидел край черных брюк — чистых, выглаженных. Видно, что человек аккуратен и у него есть машина.
— Смирнов. Скажи что–нибудь.
Калибан не сразу вспомнил, что Смирнов — это он.
— За что, — выдавил сквозь зубы. — Думаете — нет на вас управы?
Он ждал удара ногой по ребрам, но, по счастью, не дождался. Вместо этого ботинок с его шеи убрался, его потянули вверх и позволили наконец–то встать.
Комната преобразилась. Не было ни хозяина, ни его жены; имелось трое мордоворотов, а также невысокий плечистый человек с буравчиками–глазами.
Кто такие, растерянно подумал Калибан. На ментов вроде не похожи… Мафия? Дернула нелегкая вспомнить дона Корлеоне… И где эта чертова Тортила?!
Мобильник лежал глубоко во внутреннем кармане. Мобильник клиента Саши, разумеется. Можно позвонить Тортиле в самом крайнем случае, заорать благим матом: прерывай связь, беда, авария!
Но позвонить ему, конечно, не дадут.
Его снова водворили в кресло. Двое мордоворотов встали у стены, один навис сзади. Человек с глазами–буравчиками садиться не стал — прошелся по комнате, заложив руки за спину.
Он отлично держал паузу. Почти как дон Корлеоне. Калибан заставил себя молчать — пусть противник сделает первый ход.
— Имя?
Вопрос был как тычок в солнечное сплетение. Нет, он не вор, подумал Калибан. Замашки уж больно… характерные.
— Смирнов Александр Васильевич, — выдавил Калибан. — Восьмидесятого года рождения. Русский. Женат. Имею сына Виктора Александровича…
— А ну заткнись, — глаза плечистого сделались вдруг очень злыми.
Калибан мысленно застонал. Смирнов Александр Васильевич спал сейчас крепким сном и не видел своей погибели — засаду подстроил, скорее всего, тесть. И парня теперь посадят за вымогательство…
— Санек, — тихо сказал плечистый. — А меня–то как зовут?
Калибан мигнул. Новый поворот: это не подстава. Вернее, подстава, да не та. Перед ним знакомец большеротого Саши, кто–то из тех, о ком Смирнов не счел нужным рассказать Калибану. Служит, по–видимому, в компетентных органах. Каких органах? Компетентных. Тогда почему засада? Непонятно. Пора выбираться отсюда, что же эта бабка, так ее растак, не прерывает связь?!
— Я ударился головой, — сказал он жалобно.
— Не помнишь? Кто ты такой, не помнишь тоже?
— Смирнов Александр Васильевич, восьмидесятого года рож…
— Заткнись! — взревел плечистый.
Калибан от неожиданности подпрыгнул в кресле.
— Блин, — сказал плечистый, будто бы сам себе. — Ну ты подумай… Вот, значит, как…
И снова прошелся по комнате, бросая на Калибана странные, нехорошие взгляды. Потом остановился, будто приняв решение, махнул рукой, указывая куда–то себе за спину. Мордовороты без единого слова удалились. В комнате остались только Калибан и его собеседник.
— Вот, значит, как, — повторил плечистый с ухмылкой. — Как же вас величать… Давайте попробуем догадаться… Я начну, а вы подскажете… Николай… Антонович… Да? Николай Антонович, вот как вам надо было представиться с самого начала. А не ломать здесь комедию.
Калибан закрыл глаза. Больше всего ему хотелось открыть их — и оказаться в кабинете Тортилы, озябшим, с затекшими руками и ногами, но — не здесь…
— У вас в конторе в данный момент идет спецоперация, — сообщил плечистый, наблюдая за ним. — По борьбе с финансовыми преступлениями. Нашли директора фирмы в бессознательном состоянии, всего в проводах, как Киану Ривз… Вы не подскажете, что будет, если гражданина Колю Банова отрезать от компа и перевезти в тюремный госпиталь? Не приводя в сознание?
Калибан молчал. Тяжелая голова Саши Смирнова тяготила его. Как и слишком длинные ноги, огромные ступни, мосластые руки. И линия жизни на ладони казалась слишком уж короткой.
Блеф. Он блефует. Калибану ли не знать, как это делается…
Если бы хоть догадаться, как его зовут. Если бы обратиться сейчас по имени–отчеству…
— Я не понимаю, — сказал он, преодолевая болезненную сухость во рту, — не понимаю. Какая контора? Чего вы хотите?
— Правды, — мягко сказал плечистый. — Где Смирнов?
— Я Смирнов.
— Смирнов знает, как меня зовут. И его подсознание, мать его, тоже знает, как меня зовут!
Калибан смотрел, не мигая, в его карие глаза–буравчики. Во что бы то ни стало надо вернуть ситуацию под контроль. Во что бы то ни стало надо разыграть Смирнова — как вел бы себя загипнотизированный Саша Смирнов…
Который вовсе не был зятем вредного скупого тестя. Который был сотрудником вот этих плечистых компетентных органов и пришел к Калибану, провокатор, чтобы навлечь на контору неприятности.
А в конторе три бабы — одна старуха, одна юная дурочка и одна Юриспруда, которая, конечно, сутяга из сутяг и на бумажных полях кого хочешь одолеет, но если на нее прикрикнуть как следует — стушуется и потеряет кураж. А Калибан, хоть никогда и не говорил об этом и даже не думал, — отвечает за них, за каждую из трех, потому что он–то все и затеял, он учредил «Парусную птицу»…
— У меня головокружение, — сказал Калибан замогильным голосом. — Мне надо воды.
— Будет тебе вода, — нехорошим голосом пообещал плечистый. — Ну–ка вспомни, о чем мы сегодня утром толковали? Зачем ты сюда пришел?
— Помню, — Калибан прерывисто вздохнул. — Урывками. У меня крутили чем–то перед глазами. Вертушка. Я встал, вроде все помнил… голова была ясная… Приехал сюда. Я же помнил, что должен сюда ехать. Я дал Банову этот адрес, значит, он должен был мне внушить, что я еду сюда…
Он говорил, судорожно вспоминая большеротого Сашу — как тот впервые вошел к нему в кабинет. Как сел. Как, потянувшись, зачем–то вытер подбородок о левое плечо…
Калибан коснулся плеча подбородком. Глаза–буравчики мигнули; плечистый тоже помнил этот жест.
Калибан коснулся пальцами висков:
— Товарищ полковник… — по глазам плечистого он понял, что снова угадал. — Мне бы отдохнуть… В голове все перемешалось от этого чертового экстрасенса…
Плечистый вдруг усмехнулся:
— Артист… Большой артист вы, — Николай Антонович. Вот только, если оставить все как есть… вы же помрете. Обезвоживание, голод, общая интоксикация организма. Так и помрете на казенной коечке. Не страшно?
Калибан потер переносицу. Посмотрел в глаза–буравчики со всем недоумением, на которое был способен:
— Так… если я — это он, то где же я?
* * *
Его «пасли» давно и основательно. Как минимум двое из недавних клиентов оказались подсадными (когда Калибан понял это, ему сделалось нехорошо — как если бы обнаружил на дне тарелки с супом, который он только что выхлебал, чье–то ухо с сережкой). Некоторые операции были записаны на пленку — так Калибану дали просмотреть от начала и до конца всю сцену в аэропорту с Максимовым и Грошевой. Он молча похвалил себя за качественную работу: одухотворенная Ира с огромными небесными глазами была неотразима. Но, кроме гордости мастера за свое произведение, положительных эмоций Калибан не испытал.
Ему посчастливилось вычислить ребенка Смирнова на детсадовской групповой фотографии (тот был самым высоким в группе, и рот у него, обаяшки, был почти до ушей). Но с женой трюк не удался: Калибан не узнал ее на фото, и плечистый полковник в который раз — ласково — предложил ему признать очевидное. Он — не Смирнов. Даже не Смирнов под гипнозом. Он — Николай Банов, странным образом завладевший сознанием молодого оперативника.
— Вы же меня с ума сведете, — пожаловался Калибан, потирая уголок большого рта. — У меня… раздвоение. Я — это не я? Мне к доктору надо…
— Будет тебе и доктор, — пообещал полковник.
Калибан был близок к отчаянию, когда полковник изъявил желание навестить «Парусную птицу» в ее, так сказать, гнезде.
Офис был заперт, жалюзи на окнах опущены, на стоянке скучала в одиночестве «Хонда» Калибана. Казалось, все в мире спокойно и сотрудники «Птицы» разошлись по домам после трудового дня — однако не тут–то было. Изнутри офис полнился людьми в бронежилетах и без, а сотрудники — Тортила, Юриспруда и перепуганная Лиля — сидели в приемной на диванчике и хором грызли Тортилин валидол.
Появление Калибана произвело сенсацию. Бледная Юриспруда поперхнулась таблеткой, Тортила всплеснула руками и чуть не кинулась «клиенту Саше» в объятья, но, к счастью, вовремя спохватилась. Секретарша Лиля истерически разрыдалась. Ее тушь, и без того размытая, потекла по щекам черными струйками.
— Ну–ну, девушка, — благожелательно кивнул Калибан, — чего вы так, не волнуйтесь, разберемся…
Поделиться книгой: