Черный дом

Воронцов присел поближе к краю, стараясь быть незаметным, впрочем, и без всякого с его стороны старания, похоже, никто не обратил внимания на появление новых людей ни в комнате, ни за столом. Две совсем молоденькие девчушки неподалеку непрерывно хихикали, отзываясь на плоские, заезженные шутки тройки молодых людей, и то и дело прикладывались к простеньким стеклянным стаканам с каким-то дешевым вином. При более внимательном рассмотрении всё спиртное на столе оказалось не дорогим, простеньким и без всяких претензий на изыски. Спасала только разнокалиберность тары, да еще то, что никому до качества напитков, похоже, не было никакого дела: наливали и пили в охотку, на халяву, лишь бы побольше влезло. Закуска тоже не блистала изысканностью и тонким вкусом: обыкновеннейшая магазинная нарезка полукопченых колбас, совершенно ничем не пахнущего, будто бы пластикового сыра, остатки помидорно-огуречного салата, заправленного растительным маслом, открытые консервные банки со шпротами, сардинами, сосисками и ветчиной, маринованными огурчиками и лечо… и сервировка стола была под стать продуктам: пластиковые, белесые тарелочки двух размеров, тонкостенные простенькие стаканы под любой из напитков, алюминиевые вилки… хорошо хоть посуды и приборов наблюдалось в изобилии.

Откровенно не зная, чем же еще заняться, не наблюдать же за говорливыми гостями и пока еще безуспешными попытками мальчиков склеить себе на часок-другой девочек, Алексей придвинул поближе простое пластиковое блюдо с закусками, бутылку водки и только-только успел налить себе полстакана, как его кто-то, не очень-то и вежливо, как-то запанибратски, потыкал пальцем в плечо.

Неожиданностью для Алексея это не оказалось, он еще за несколько секунд до этого фамильярного тычка почувствовал за спиной тяжелое сопение, сильный запах нездорового мужского пота вперемешку с каким-то тонким парфюмом и дешевого бренди, который был разлит и расставлен на столе в коньячных бутылках.

Чуть повернув голову и прикрывая по привычке подбородок плечом, Алексей увидел стоящего рядом молодого, но уже заплывшего жиром, неопрятного человека, больше похожего на плюшевую игрушку, которой озорные дети протирали пыль под кроватью. Впрочем, одет толстяк был с претензией на некий шик в помятый пиджак грязно-бурого вельвета и узкие, смешные на его толстых ляжках брюки иной, но такой же неблагополучной расцветки. Толстячок невнятно растягивал засаленные губы в ухмылке, изображая не то нарочитую почтительность, не то издевательский смешок.

— Господин хороший, гражданин военный, там вас это… просили зайти, чтоб уважить, значит, и в полной мере…

Он гримасничал и старался изобразить глупенького и недалекого посыльного, но то ли спьяну, то ли из-за природного отсутствия способностей это у толстяка плохо получалось. Выглядел он клоуном-недоучной, каким-то чудом выпущенным на манеж со своим вовсе не смешным номером.

"Что за бред? — подумал, молча подымаясь с места, Воронцов. — На серьезное что-то не похоже. Может, у них тут какая потеха над новичками положена? Все равно, надо бы сходить, от меня не убудет, а время скоротаю…" Тем более, что идти оказалось совсем недалеко, всего-то пересечь трапезную комнату, пройти маленький темный тамбур-коридор, чтобы оказаться…

Вначале Алексей решил было, что оказался на съемочной площадке. Очень уж обстановка напоминала киношно-театральную какой-то нарочитостью, постановочностью. Возле самого входа, на маленьком пуфике — и как только уместились — сидели и смачно целовались взасос две девчонки, взлохмаченные, возбужденные, готовые, казалось, вот-вот перейти к более активным действиям, но при этом полностью одетые, кажется, даже застегнутые на все пуговицы. У противоположной стены на низеньком столике перед широкой кушеткой виднелись остатки закуски, полупустые бутылки из-под шампанского, коньяка, какого-то экзотического ликера вперемешку с грязными стаканами, скомканными, использованными салфетками, полудесятком пепельниц с дымящимися в них окурками. По самом краю кушетки, невероятным образом подобрав под себя ноги и разметав свесившиеся до пола волосы, спала мертвым, пьяным сном полуодетая женщина. Чуть поодаль от нее, подпирая спиной стену, в распахнутом мундире и не очень свежей, когда-то белой рубашке под ним, развалился офицер со стаканом в руке. Второй, свободной рукой он обнимал смазливую блондиночку, игриво жмущуюся к его боку и норовящую чмокнуть офицера в щечку. Из одежды на блондинке были черные чулочки и совершенно прозрачная, невесомая шаль, постоянно сползающая с плеч. Завершающим штрихом к потешной картинке "Офицер на отдыхе" был сидящий спиной к вошедшему Алексею, сгорбленный, постоянно вздрагивающий плечами гитарист, извлекающий из своего инструмента нечто заунывно-залихватское, то ли цыганское, то ли — собственного бредового сочинения.

Невероятным, фантастическим образом просочившийся мимо Воронцова и ухитрившийся при этом не задеть его толстячок-сопровождающий с глумливой хмельной ухмылкой отвлек офицера от ощупывания худеньких плеч блондинки:

— Вот, как говорил… этот самый солдатик и есть…

— Этот? где? — пьяно дернул головой офицер, распрямляясь и вглядываясь в полумрак комнаты в невероятной попытке сфокусировать собственный взгляд: — Кто такой? доложить!

Наверное, ему не стоило вести себя так откровенно провокаторски. Или же просто вспомнить о запрете употребления спиртных напитков в присутствии нижних чинов, введенном в армии еще до Великой войны. Тогда бы и ответ на хмельное требование "доложить" мог быть совсем другим.

— Второй роты шестого отдельного штурмового батальона унтер-офицер Воронцов! — будто зазвенели в табачном дыму слова Алексея, заглушая и гитарные переборы, и хихиканье девицы возле офицера, и смачные поцелуи у дверей, и тяжелое дыхание толстяка.

По комнате прокатилась ледяная, отрезвляющая волна. "Кто?.. что?.." — поперхнулся собственными словами офицер, пытая одновременно оттолкнуть от себя девицу, запахнуть мундир и встать на ноги. И, видимо уловив его настроение, как-то резко, на половине аккорда, замокла гитара.

Не сразу, но кое-как офицеру удалось приподняться, и теперь, застегивая пуговицы откровенно дрожащими руками, он взволнованно и заискивающе бормотал:

— Господин унтер-офицер! Прошу! Не побрезгуйте, выпейте… я тут нарочно, чтоб вам в общем-то зале не сидеть… а у нас и потише, и девчонки вот… готовые…

Наконец-то, Алексей разглядел и капитанские, золотистые звездочки на погонах, и штабной аксельбант на новеньком, шитом явно на заказ из отличнейшего сукна, но уже помятом и заляпанном жирными пятнами мундире. Совершенно не ожидая такой панической реакции от капитана, Воронцов попытался сохранить хотя бы внешнее спокойствие и равнодушный вид, а вот у приведшего его толстяка буквально отпала челюсть от удивления.

— Отчего ж не выпить? Выпить можно, — сказал Воронцов, сообразив, что никакой это не розыгрыш, а на глазах трезвеющий офицер и в самом деле до истерики, до испачканного исподнего боится унтера-штурмовика.

Капитан, вымещая злость за свое потерянное лицо и одновременно стараясь услужить, с силой пхнул кулаком в бок привставшую вслед за ним с кушетки девицу:

— Слышала, что господин унтер-офицер желает? Живо! налей и поднеси, как положено…

— Не надо, налить и выпить я и сам могу, руки, слава богу, есть, — жестом остановил дернувшуюся было к бутылкам девушку Алексей. — А вот засиживаться здесь не буду. Много в доме еще интересного не видел…

В наступившей тишине, перебиваемой сопение толстяка и каким-то едва слышным шебуршанием пары девчонок на пуфике у дверей, Воронцов неторопливо налил полстакана коньяка, выпил небольшими глотками, хотя, честно говоря, смаковать там было нечего, и так же не спеша вышел из комнаты…

… - Так вот кого Кульков так напугался-то, — обыкновенным, непророческим голосом сказала Сова, распахнув глазищи на Воронцова.

— А ты… как… — удивился Алексей. — Мысли, что ли, читаешь?

— Всё проще, — засмеялась Сова, искренне довольная произведенным эффектом. — Обыкновенная наблюдательность и логика. Ты сказал, что штурмовик, и задумался… вспомнил что-то. А я вспомнила, как психовал Кульков…

… - Броня, ты додик, ты самый додистый из всех додиков в этом городе! — шипел капитан, изредка схватывая толстяка за лацканы пиджака и тут же, спохватившись, отпуская. — Ты что сделал? Ты понимаешь, кому ты меня подставил? Ты моей смерти желаешь? Или своей? Лютой и мучительной?

— Саня, ты чего, Саня, — перепугано уговаривал его толстяк, совершенно не ожидавший такой реакции от старинного приятеля. — Сам же сказал, мол, приведи кого, покуражиться тебе захотелось… а тут этот… унтер. Я что-то у вас, в войсках, не понимаю? Унтер старше тебя по чину или он — незаконный сын нашего патриарха?

— Кретин, идиот, додик, — схватился за голову Кульков. — Ты так и не понял? Это же штурмовик…

— Ты можешь сказать нормально? — чуток придя в себя, уже слегка возмутился толстяк Броня. — А то всё додик, да додик… сам-то кто? расстилался тут перед этим унтером, как перед фельдмаршалом на параде…

— Как тебе нормально сказать, если ты элементарных вещей не понимаешь? — тоже начал отходить капитан. — Даже на петлицы не глянул, прежде чем сюда его тащить…

— Очень я понимаю в этих ваших рюшечках, бантиках и крестиках, — презрительно фыркнул Броня. — Я — человек штатский, мне все равно, что генерал, что ефрейтор…

— А штурмовикам тоже насрать — штатский ты или просто так сюда зашел, погреться, — для успокоения собственных нервов капитан в пару глотков вымахнул стакан коньяка и, не закусывая, продолжил: — Вот не понравился бы этому унтеру ты или я… и всё.

— Что — всё? — не понял толстяк. — Что бы он сделал-то? не понимаю…

— Если бы повезло — убил сразу. А нет, так на пожизненную инвалидность: кататься в коляске и ходить под себя, — с истерическим смешком пояснил Кульков. — Сколько таких случаев было… служба-то у них — на передовой, нервная, вот и срываются легко, да и убивать привыкли, не то, что мы тут.

— Так есть же полиция и этот, как его, трибунал для ваших… — попробовал возразить Броня, прибегая к испытанному средству всех обывателей.

— Есть, да не про их честь, — вздохнул Кульков. — Убьет вот такой штурмовик тебя или еще кого, так тут же, в три дня, трибунал свидетелей опросит, его осудит, приговорит… и расстреляют штурмовичка бедного перед строем товарищей, чтоб, значит, другим неповадно было. А потом, через полгодика-год, объявится на побывке не Иван Петров, а уже Петр Иванов. И все у него будет другое: отпечатки пальцев, группа крови, документы. Вот только мать его будет продолжать сыночком называть, а сестра — братцем, а детишки — папочкой… А полиция и жандармы будут только в лицо ухмыляться и говорить: "Нет никаких оснований. Совсем другой человек. А что так его называют — это какое-то помутнение в головах у родственников…"

— И за что ж им такие вот привилегии? — гулко икнув, спросил толстяк, наконец-то сообразивший, какую беду едва на самого себя не накликал.

— А вот этого тебе, додик Броня, знать пока еще не положено, — обретая исчезнувший на время нервной встряски постоянно присущий ему апломб, самодовольно заявил капитан. — Да и собственными силами со штурмовиками разбираться я бы и врагам не посоветовал… Досконально про один случай знаю, ну, то есть, достоверно. Слышал, небось, что было с семейкой Адамовых?

— Еще бы, — кивнул Броня. — Вырезали их всех… грудных младенцев не пощадили и самых дальних, седьмая вода на киселе, родичей в других городах… жуть, короче… так это — они?

— Т-с-с… — нарочито приложил палец к губам капитан и улыбнулся самодовольной улыбкой знающего важную тайну маленького человечка. — А вот, чтобы и дальше тебе жить спокойно и весело, найди возможность, тихонечко подложи в карман этому штурмовику денег, да не меньше двух сотен, и так сделай, чтоб он не заметил…

— Унтеру — и две сотни? — засомневался жадный от природы Броня. — Не жирно ли?

— Нет, ты как был, так и останешься додиком, — покачал головой капитан. — Штурмовика не купишь, но вот две сотни обнаружив, он их примет, как твое извинение за недоразумение, понимаешь?

— Ну, если только так… — все еще жадничая, протянул толстяк. — Я тогда кого из девчонок приспособлю, они половчее, да и незаметнее будет…

— Приспосабливай кого хочешь, но чтоб через пару часов деньги у штурмовика в кармане были, — жестко отозвался капитан. — Платить надо за свою глупость… и невнимательность тоже.

Расстроенный предстоящей потерей денег толстяк шумно засопел…

… - А почему ж он — Броня? Бронислав, что ли? Что-то ничего славянского у него в лице не было, — поинтересовался Воронцов.

— Да какой он Бронислав, — весело засмеялась, вступая в разговор рыжая репортерша. — Бронштейн это. Фамилия в городе известная, он третий сынок, вокруг ювелирки крутится, но — так, по мелочи в основном…

Видимо, пересказ событий Совой был настолько ярким, что признать действующих лиц не составляло труда, тем более, репортерше, обязанной по профессии быть в курсе многих и многих дел и знать всяких людей в городе.

— Вот только ты отвлекся, штурмовик, — напомнила Алексею о своей просьбе Нина, легко перехватившая чужой жаргон. — Или — Ворон? Как тебя лучше называть?

— Ворон — это позывной, — отозвался Воронцов. — Зови так, я привык. А что ты там хотела-то узнать?

— Про знакомство твое с жандармским подполковником Голицыным…

— "Это было у моря, где ажурная пена, Где встречается редко городской экипаж…", — продекламировал Алексей, все еще надеясь перевести в шутку настырные расспросы репортерши.

— Да ладно тебе, — картинно возмутилась девушка. — В твоей образованности никто не сомневается, лучше давай по существу…

— Ну, по существу… это история давняя, — чуток замялся Алексей. — Да и не был он тогда подполковником, майором еще был Князь…

— А это что — тоже позывной, как у тебя? Или по титулу его величаешь? — переспросила любознательная репортерша.

— А тут — совпадение, — улыбнулся Воронцов. — Позывного с титулом…

10

Тщательно и неторопливо рассматривая в бинокль окрестности, Ворон старался, как обычно, максимально отстраниться, абстрагироваться от местной природной экзотики. Ну, в самом же деле, какая разница — на березки ты глядишь или заросли бамбука, если выискиваешь в них возможную засаду или боевое охранение противника. Правда, в этот раз ни бамбука, ни берез в поле зрения не попадалось. Какая-то высоченная, в два человеческих роста, трава, больше похожая на кустарник, окружала местную деревушку из полутора десятков экзотических хижин яйцевидной формы. Трава слегка волновалась, перекатывалась под легким, но постоянным напором ветерка, но никаких иных движений — ни звериных, ни человеческих — в ней не угадывалось.

А вот в деревне… в деревне стоял шум и гам, больше всего похожий на оплакивание. Так и в русских селеньях голосили во времена оные бабы над покойниками. И над парочкой хижин подымался сизоватый дымок, попахивающий пожарищем, тленом и разорением, а одна, на самом краю поселения, была разрушена явно взрывом и как бы не противотанковой гранаты, для обычных "лимонок" местные строения были все-таки крепковаты, если, конечно, не собрать три-четыре чугунных кругляша в связку.

— Что скажешь, Ворон? — спросил Алексея лежащий рядом старший группы, унтер-офицер Прохоров, он же Гранд, прозванный так за знание языка Сервантеса в совершенстве, а может и еще за какие заслуги, история прозвищ, именуемых у штурмовиков позывными, дело всегда темное, иной раз с двойным и тройным дном.

— Похоже, нас опередили, совпадений не бывает, — ответил Ворон, опуская бинокль, но не отрывая взгляд от деревеньки.

— Да, уж… — досадливо причмокнул губами Гранд. — Хотя… места тут неспокойные… всякое может случиться… ладно, спустись к ребятам, пускай идут в деревню. Первым — Хряк и Пан, Пан по-бурски свободно шперхает, остальные — пусть подстрахуют. Потом возвращайся сюда, будешь прикрывать.

Их было двенадцать. "Как апостолов, вот только Христа не хватает", — богохульно пошутил кто-то перед отправкой. "Христа нам и не надо, — серьезно ответил тогда Гранд. — Вспомни, чем он закончил…" "До Воскрешения или после?.." — попытался продолжить шутник, но его в тот момент уже никто не поддержал. Сейчас же по две пары штурмовиков расположились слева и справа от небольшого холмика, с которого Ворон обозревал местную деревушку и её окрестности. Еще одна пара прикрывала тыл. Вот им-то и предстояло первым войти в контакт с аборигенами, выяснить, что же здесь произошло, пока группа добиралась до места с базы. А времени с момента постановки задачи до сего часа прошло препорядочно — почти полные сутки.

Где ползком, где короткими перебежками Ворон добрался до первой "двойки", а следом и до остальных, коротко пояснил ребятам обстановку, "поставил задачу", как говорится, хотя в особой "постановке" никто и не нуждался, не первый раз группа в этом составе шла в рейд, все прекрасно знали и свою роль, и свое место в общем строю. Вернувшись на вершину холмика, к Гранду, Алексей ничего докладывать не стал, не принято было у штурмовиков "в работе" лишний раз повторять, что, мол, приказание выполнено, всё идет по плану, а разжевывались только возникшие непредвиденные обстоятельства. И пока Гранд продолжал рассматривать в окуляры деревеньку, Ворон снял со спины накрепко там притороченную винтовку, дослал в патронник патрон и взял на прицел дальнюю окраину поселения, ту его часть, куда ребята выйдут в последнюю очередь.

Нервы привычно натянулись, как струна, наступал самый опасный, непредсказуемый момент. Кто знает, не оставили ли напавшие прежде них на деревеньку засаду? не заминировали каждую хижину, каждую тропинку? не сидит ли где-нибудь на противоположном холмике такой же снайпер, как сам Ворон, выискивая в прицел шустро и деловито перемещающиеся фигурки штурмовиков? Теперь на эти вопросы своими жизнями должны были ответить не только ребята из группы, но и сам Ворон…

Алексей обычно боролся со сжигающим нервы ожиданием и дрожащими перед возможным боем пальцами деловитостью и показной неторопливостью действий. Кто-то молился, кто-то бормотал себе под нос самые памятные анекдоты, а Ворон, будто на стрельбище, на тренировке, нарочито спокойно, чуть замедленно просматривал окраину деревеньки, плавно водя стволом винтовки слева направо и обратно.

Выждав время, необходимое для того, чтоб штурмовики заняли исходные позиции, Гранд легонько хлопнул Воронцова по плечу: "Пойду и я" и ловко, как гигантская, смертельно опасная ящерица, заскользил на брюхе вниз по склону. И Алексей остался совсем один, на вершине этого маленького холмика, в странной, богом и людьми забытой окраине земли, среди экзотических растений и не менее экзотических животных, резвящихся поодаль. Но вот на что на что, а на всяческих леопардов и бегемотов, кенгуру и страусов, зебр и жирафов Ворону сейчас отвлекаться было ну совсем не с руки. Впрочем, за хищниками присматривать не раз и не два во время рейдов Алексею уже приходилось, но хищники — животные, в основном, ночные, а сейчас был разгар дня, и они отлеживаются, забившись в только им известное укромное местечко.

Рассматривая в прицел не только самую дальнюю окраину деревеньки, Воронцов видел, как скользили призрачными тенями между хижин штурмовики, как они исчезали внутри строений, и в такие моменты сердце всякий раз обливало мятным холодом в ожидании выстрелов, взрывов… но — всё обошлось тихо. Вышедший на дальней окраине на заметную проплешину среди буйной растительности Володька "Хряк" развернулся лицом к пригорку и скрестил поднятые над головой руки: порядок, проверка окончена, объект контролируем…

Привстав на колени, Ворон привычными движениями извлек из патронника патрон, вернул его в обойму, закрепил винтовку на спине и достал из набедренной кобуры штатный пистолет Стечкина, проделав с ним обратную операцию. Законченная проверка деревеньки и отсутствие видимой опасности не давали повода расслабляться и передвигаться на чужой земле без готового к бою оружия.

На окраине его встретила двойка Север — Ганс и подсказала, где расположился Гранд — всего-то через пару хижин, на небольшом пяточке, в окружении полутора десятков аборигенов и быстро-быстро, почти синхронно переводящего с бурского Пана. Сразу бросалось в глаза отсутствие среди местных жителей мужчин, нет, присутствовала в отдалении парочка стариков, да мелькали там и тут совсем уж юные мальчишки, но вот нормальных, взрослых и здоровых мужиков не было. "Прав был Гранд, неспокойные тут места, — подумал Ворон. — Видать война подгребла…" На этих землях межплеменная вражда, колонизация и, казалось бы, вечные столкновения противоборствующих великих держав унесли в могилу в десятки раз больше людей, чем все эпидемии, засухи, голод и иные стихийные и не очень бедствия.

Когда подошел Ворон, Пан уже утомился перекрикивать горластых местных женщин, по традиции одетых в одни длинные, до середины икр, юбки, сплетенные то ли из здешней, древовидной травы, то ли из странных листьев, и начал пересказывать своими словами и значительно короче их длительные плаксивые пассажи.

" Вот эта… говорит, — тыкал пальцем Пан. — Приходили белые, как мы, человек пятнадцать, может, больше. Одетые не так, как мы, но тоже — военные, потому что в форме у всех одинаковой. С ружьями, мол. Какими ружьями — кто ж их знает? И еще — с огнем. Что за огонь, не пойму, огнемет при них был, что ли? Ушли обратно, на север, это уже вот та рассказывает… один старик пытался сопротивляться, он самый глупый в деревне, кто же белым сопротивляется? Подожгли его хижину. Забрали с собой одного из местных… ой, как долго про него… он недавно вернулся с заработков, богатый по местным обычаям. Хотел жениться еще раз, а так у него две жены уже есть… вот эти, кажется… Ладно, это неважно… Продукты не взяли, женщин не взяли, да и вообще не трогали… а они, похоже, надеялись на это…"

Пан ухмыльнулся, и только тут Алексей обратил внимание, что лица, да и телосложение практически всех аборигенов более всего напоминают сильно потемневшую кожей европеоидную расу. Да уж, похоже, что чаще местные женщины не только надеялись, что с ними что-то сделают белые люди….

— Совпадений не бывает, да, Ворон? — сквозь зубы процедил Гранд нахмурившись и тут же обратился к Пану: — Выясни, на каком языке те, пришлые, разговаривали и — разгони эту публику, в ушах звенит от воплей…

Взмахнув руками, то и дело указывая на Гранда, мол, начальник сердится, Пан заговорил на жутковатом бурском, отдаленном похожем и на немецкий, и на голландский, и на фламандское наречие.

— По всему выходит, наш объект не только нас так сильно интересует, — пробормотал Гранд, когда женщины под напористыми гортанными выкриками Пана, отступили подальше. — Ворон, передай двойке Зямы, пусть пройдут по широкому кругу с севера на юг километрах в двух от деревни, посмотрят следы, куда же в самом деле ушли эти перехватчики. На севере-то им делать нечего, значит, или восток, или юг… как-то так. А на обратном пути глянь на эту разрушенную хижину. Ничего там, конечно, интересного не найдешь, но для очистки совести — надо. А пока ты гуляешь, в эфир выйду, как бы не пришлось теперь экстренные меры принимать…

Настроение и у самого Гранда, и следом у Ворона упало почти до нуля. То, что объект утащили у них буквально из-под носа, естественно, не радовало, но самым скверным в сложившейся ситуации был внеплановый выход в эфир. Весь район, теперь это было окончательно понятно, находится под плотным контролем, а засечь неизвестную контролирующим радиостанцию — пустячное дело, несмотря на все технические усовершенствования и ухищрения. Что может произойти дальше — оставалось только гадать… А уж про то, что имел в виду Гранд под экстренными мерами, ни Ворон, ни кто еще из группы понятия не имел, специфика такая: никогда не выдашь то, что не знаешь, — но вряд ли это было чем-то приятным, облегчающим выполнение задачи штурмовикам.

— У самого ощущения как? — не сдержался Гранд, поинтересовавшись о вороновской интуиции; вообще-то, этого не принято было делать, но общая нервозность обстановки давала о себе знать.

— Никак, — пожал плечами Алексей.

— И то хлеб…

Гранд развернулся и направился к дежурившей у противоположной окраины поселения двойке, которая таскала с собой спецрацию, умеющую в доли секунды вплескивать в эфир сжатое шифрованное сообщение. Специалисты уверяли, что запеленговать её практически невозможно, но штурмовики верили только в свой опыт, а он говорил об обратном: любой выход в эфир на чужой территории — смертельный риск для группы.

А Ворон, озадачив почти часовой пробежкой по окрестностям Зяму и Афоню, вернулся поглядеть на остатки хижины. Как оказалось, рассматривая её с холмика из-за деревни, он был не прав, гранатой тут не воспользовались, взрывали грамотно, специально, чтоб стены сложились внутрь, погребая под собой все имущество, а может, и кого-то из живых или мертвых аборигенов. Растащить остатки, чтобы выяснить, что же пропало, а что осталось на месте из жалкого скарба местных жителей под развалинами, конечно, было нетрудно, но потребовало бы не меньше трех-четырех часов, но вот у группы как раз и могли начаться проблемы примерно через это же время после выхода в эфир. Если, конечно, экстренные меры Гранда кардинально не ускорят возникновение этих самых проблем.

Заканчивая осмотр развалин, Ворон ощутил на себе пристальный, но вовсе не враждебный, а полный заинтересованности и некой притягательности взгляд. В небольшом проходе между двумя соседними хижинами стояла высокая, стройная мулатка и, доброжелательно, во весь рот, улыбаясь, смотрела на него. "Красивая девица", — отметил Алексей, припомнив, что приметил её еще возле Гранда, но — просто приметил, как примечают изящную статуэтку на чужом комоде, не более. А теперь… мощная волна прошла по телу, перехватывая дыхание, вызывая прилив жгучего, животного желания. Такое иногда случалось с Вороном. И не раз, но обыкновенно бывало после боя, огневого контакта, когда весь организм бесновался от радости и требовал немедленного и непременного подтверждения, что остался жив в очередной передряге. Но чтобы вот так — ни с того, ни с сего, да еще в такое нервозное время… но его тянуло к этой мулатке, как Одиссея на песню сирен, и некому было привязать его к мачте, а девчонка улыбалась, манила, призывно помахивая ладошкой, ко мне, мол, давай же, поторопись… При этом голова у Алексея оставалась ясной, он четко соображал, что в запасе у всей группы есть пусть и не несколько часов, но уж минут сорок свободного времени — точно. И вот такое неожиданное приключение с девчонкой никакого вреда рейду не причинит…

И он шагнул к этой обольстительной сирене… сначала чуть нерешительно, потом все быстрее… а мулатка, едва Ворон приблизился, грациозно присела на землю… нет, не на землю, там было что-то постелено, какие-то мягкие и длинные листья… и тут же опрокинулась на спину, увлекая за собой Алексея… он не сопротивлялся, исподволь, уже не шестым, а седьмым или восьмым чувством контролируя только сохранность пистолета в кобуре… но стоило Ворону ощутить сквозь грубую толстую материю своего комбинезона твердость женских возбужденных сосков, как всё остальное исчезло из этого мира… и Алексей даже думать не смог о том, что вокруг них, по деревеньке, бродят десятки аборигенов, что его товарищи по рейдовой группе вполне могут заглянуть в этот укромный закуток между хижинами…

…Он вернулся в этот мир так же внезапно, как и выпал из него. Поначалу Ворону даже показалось, что ничего вокруг не изменилось и времени прошло всего-то чуть-чуть… он стоял на коленях, на мягкой, заботливой листве, перед ним лежала ничком усталая, измученная мулатка, подсунув тонкие руки под голову, бесстыдно раскинув красивые ножки так, что видна была мутная, белесая жидкость, вытекающая из неё… А совсем рядом, в двух шагах, слышались голоса.

— Вот-вот вернутся, господин майор, — негромко говорил Гранд, но по его тону Алексей мгновенно сообразил, что старший группы общается с кем-то из начальства, но не своего, штурмового, а постороннего и — очень высокого ранга. — Тогда точно будем знать, куда перехватчики ушли…

— Тут вариантов немного, — поддержал разговор второй голос, незнакомый пока Ворону. — Восток, миль на пятьдесят, готовая площадка для приема их группы, ну, и Юг, но там больше трудностей с дальнейшей транспортировкой… все-таки, они не у себя дома…

Лихорадочно застегивая комбез, Ворон вскочил на ноги, одновременно проверяя карманы. Всё было на месте, вот только с десяток патронов, которые он таскал без обоймы про запас, выпали во время неистовой любовной игры и сейчас тускло поблескивали на лиственной подстилке. И тот факт, что никто не взял ничего из его вещей, поразил Ворона, наверное, не меньше, чем само случайное соитие.

В этот момент в укромный закуток между хижинами заглянули Гранд и незнакомый, высокий мужчина с офицерской выправкой и породистым лицом высокородного дворянина.

— Хрен ли ж ты здесь… — начал было Гранд, мгновенно разглядев и мулатку и беспорядок в одежде Ворона, но тут же спохватился: — Это наш снайпер, Ворон.

— Майор Голицын! — отрекомендовался офицер, внимательно приглядываясь к мулатке. — Пожалуйста, переверни её, Ворон…

С непонятной самому себе осторожностью Алексей склонился над девушкой, коснулся её плеча и бедра и бережно перевернул на спину, стараясь при этом незаметно свести вместе её ножки. Но, видимо, вовсе не для того, чтобы подробнее рассмотреть женские прелести, приказал перевернуть мулатку майор. Его взгляд цепко задержался только на её лице и плечах, будто разыскивая особые приметы.

— Так я и думал, — удовлетворенно кивнул он сам себе и тут же, чуть понизив голос, обратился к Алексею: — Ты себя не упрекай, унтер-офицер. На твоем месте и я бы не устоял. В этих местах развита особая техника женского воздействия, почти гипноза, они её усваивают с детства. При желании эта девушка могла такое сотворить с любым мужчиной. Даже с Христом, не побоюсь прослыть богохульником…

Если бы в этот момент Голицын продолжил обсуждение случившегося едва ли не на его глазах неизбежного грехопадения штурмовика, то перестал бы существовать для Алексея, как личность. Но у майора чувство такта было, видимо, врожденным.

— Как думаешь, сколько часов нам потребуется, что бы догнать перехватчиков? — поинтересовался он у Гранда.

— Ушли они давно, но — с грузом, да и петлю закладывать пришлось часа на полтора-два, — рассудил старший группы. — Если Зяма найдет точный след, да на амфетамине — часов за десять догоним.

— Собирай людей, — посоветовал, но твердым приказным тоном Голицын. — Надо догнать раньше.