Черный дом

— Начни со Стефана, — мгновенно сориентировался Матвей. — Хотя, мне лично все равно с кого.

— Угадал, — равнодушно произнесла Сова. — Он со своими был этой ночью на улице. А ванюшкины ребята у него дома гуляли, пока родителей не было. Отъехали его родичи на пару дней, вот и…

"А Степка… тебе ведь не про его любимую мадеру узнать нужно, и не про цвет исподнего, и не про то, как он девок ломает и в каких позах. Он пока еще сейчас у себя дома, отдыхает от гулянки, но попозже, к ночи, в "Черном доме" будет. Узнать он чего-то хочет о том, что случилось. Там есть у кого спросить".

— Сколько? — без всяких экивоков, отбросив куда подальше такт и дипломатию, уточнил Матвей цену на выданную информацию.

Сова неуловимо под пышными пестрыми тряпками пожала плечами. Матвей выложил на столешницу пару не самых крупных, изрядно помятых купюр. Девушка, ни слова не говоря, просто провела над ними узенькой, тонкой ладошкой, и деньги исчезли, будто растаяли в воздухе, на глазах Матвея. "Цыганский гипноз, — подумал он. — Давно такого не видел".

— Не ходи туда, — будто через силу, сказала Сова. — Что-то там будет…

Матвей попробовал быстро, как только он умел, поймать взгляд девушки, но круглые, птичьи глаза были пусты и равнодушны. Он снова полез было в карман за деньгами, но Сова остановила его магическими словами:

— Будешь должен…

И опять полуприкрыла глаза и будто бы клюнула носом, едва заметно склонив голову к столу.

5

При выходе из лифта просторный, светлый и совершенно пустой коридор привел репортершу и жандармского подполковника сначала в небольшую, изящно обставленную пусть и полностью казенной, канцелярской мебелью приемную, в которой хозяйничала просто-таки умопомрачительная блондинка. "И где они таких себе только набирают?" — с завистью подумала Нина, осторожно присматриваясь к милой, но такой ослепительно-красивой девушке. Длинные ноги, высокая грудь, густые светлые волосы, голубые глаза… прямо, картинка какая-то. Да и одета секретарша — а кто еще может хозяйничать в приемной? — была не то, что бы вызывающе, но как-то не очень строго. А всего-то чуть там, чуть здесь по мелочи… юбочка чуть покороче, шелковая блузка чуть меньше размерчиком с расстегнутыми тремя, а не двумя пуговичками. И — совершенно невероятный, просто фантастически ровный загар по всему лицу, красивой шейке, обнаженным до локтей рукам.

А вот для подполковника секретарша оказалась простым предметом интерьера. Он, не задерживаясь, привычно кивнул, распорядился:

— Маша, меня нет ни для кого, кроме наших оперативников… и приготовь чаю с бутербродами, хорошо?

"А ведь для него эта Маша и в самом деле — мебель, — подумала репортерша, проходя следом за подполковником в его кабинет и привычно подмечая всё вокруг. — И как же можно так равнодушно относиться к таким прелестям? Может, он из этих… которые мальчиков любят? Да не похоже… и не держат таких людей в особых службах. Во всяком случае, в высокие чины не пробираются. И не слышала я никогда за нашими аристократами таких грехов. Вот всякие британцы, да германцы — те, да, те очень даже, а наши все больше по бабам…"

Так и не придумав даже просто для самой себя подходящего объяснения, Нина вошла в кабинет подполковника. Он был точно таким же по размерам, как и приемная, видимо, при планировке этажа никто не мудрил и не заморачивал себе голову, просто разделив всю площадь на одинаковые по размеру комнатки. И обстановка была такой же казенной и канцелярской, разве что книжных шкафов было поменьше, чем в приемной, да на столе возле полудесятка разномастных телефонных аппаратов стояла старинная, бронзового литья, чуть-чуть позеленевшая от времени настольная лампа.

— Присаживайтесь, милая барышня-репортер, — предложил Голицын, сам устраиваясь в удобном кресле за своим столом, предварительно дождавшись, пока усядется Нина, и это тоже было в крови у подполковника. — Пока Маша готовит чай и бутерброды, предлагаю вам немного почитать о работе моего отдела. Тем более, что и мне надо бы заняться текущими делами. Ведь ваше присутствие их не отменяет.

Не дожидаясь ответа от репортерши, подполковник извлек из ящика стола пухлую папку самого обыкновенного канцелярского вида, разве что украшенную строгими надписями "Совершенно секретно", "Единственный экземпляр", "ответственный за хранение…" Чин, фамилия и должность ответственного были вписаны от руки изящным, с легкими завитушками, но очень разборчивым почерком, и Нина почему-то тут же решила, что это — рука красавицы-секретарши.

Довольно церемонно вручив репортерше папку, Голицын вернулся на свое место и тут же снял трубку с одного из телефонов. С легким недоверием открыв обложку, Нина прислушалась было к телефонному разговору: "Это Голицын. Что успел?.. так, отлично, отправь к ней Володю, он быстрее эту "мамку" раскрутит… сам — обратно, пройдись по квартирам… да, дезу там уже дали… И передай Володе, пусть сразу звонит мне…"

Чуть позже подполковник звонил экспертом, очень любезно, но настойчиво требуя максимально ускорить проверку привезенных его группой материалов, потом кто-то звонил на телефон Голицына, и вновь сам подполковник связывался с кем-то… но Нина уже не слышала и не видела ничего происходящего в кабинете. Она даже не обратила внимания, как секретарша подала только для нее крепкий горячий чай и удивительно вкусные бутерброды с толстыми ломтями буженины поверх свежего белого хлеба с коровьим маслом. Все дело в том, что Голицын подсунул репортерше слегка беллетризированный для высокого начальства годовой отчет своего отдела, состоящего в структуре Департамента особых расследований Жандармского Корпуса. И отчет этот оказался настолько интереснее всего, происходящего вокруг, что девушка оторвалась от простых на вид конторских листов бумаги лишь после настойчивой просьбы подполковника уделить ему несколько минут.

Нина с тяжелым вздохом захлопнула папку и отодвинула её подальше от себя по столу, будто борясь с искушением не обращать внимание на слова Голицына и продолжить столь увлекательное чтение.

— Спасибо вам, — сказала репортерша негромко. — Жаль только всё это никогда не напечатает даже самый смелый редактор самого распоследнего желтого листка в городе…

— Почему же? — сделал вид, будто удивился, подполковник.

— А вы сами не знаете? — вопросом на вопрос ответила Нина.

— Знаю, просто очень хочется услышать ваш вывод и посмотреть — совпадет ли он с моим, — дружелюбно улыбнулся Голицын.

— Действительность оказалась гораздо богаче и изысканнее самых буйных фантазий, — вздохнула вновь Нина. — Ну, разве в такое можно поверить?

Она кивнула на папку с отчетом отдела.

— Теперь вы понимаете, почему я захватил вас с собой с места происшествия? почему не заставил подписывать уйму бумаг о неразглашении и сохранении тайны?

— Понимаю, — согласилась Нина. — Разгласить такие вот тайны — всё равно, что объявить себя сумасшедшей…

— Ну-ну, не обязательно, — остудил её порыв подполковник. — Достаточно будет, если вы просто прослывете человеком с буйной и ничем несдерживаемой фантазией…

— …законченной врушкой, — в тон Голицыну продолжила репортерша. — Но зачем-то вы меня все-таки пригласили?

— Что же, тогда давайте о делах, — согласно кивнул головой Голицын. — Я попрошу вас побыть сторонним экспертом во время одного небольшого совещания. Просто послушать о чем будет говориться, как, кем. А после совещания я задам вам всего один вопрос…

— Надеюсь, это не будет вопрос о том, как мне больше нравится: быть расстрелянной или утопленной в ванне? — неудачно пошутила Нина.

— Нет, вопрос будет вполне по вашей профессии, — серьезно, не обращая внимание на неуклюжую шутку девушки, ответил подполковник.

И тут же снял трубку телефона, спросил коротко: "Маша, от экспертов подошли? Проси всех ко мне…" и одновременно посмотрел на массивные, в белого металла корпусе, явно старинные часы на своем левом запястье, перехватил любопытствующий взгляд Нина и пояснил:

— Не люблю золота… плохой металл, хоть и красивый, и благородный. За золото дьявол человеческие души скупает, а вот серебряная пуля оборотня бьет… впрочем, на мне даже и не серебро, так — серебришко…

"Платина, — догадалась репортерша, вспомнив изначальное, испанское значение этого слова. — Да такой браслетик один, без корпуса и часовой начинки, побольше пары моих годовых гонораров будет… а еще болтают про обеднение родовой аристократии…"

Но уже через пару минут посторонние мысли о деньгах и аристократах покинули Нину. Кабинет заполнился самими разными людьми, причем никто из них не был похож на тех охранников, что видела репортерша возле Голицына сегодня утром. Парочка молодых людей совсем, казалось бы, непримечательной наружности в самых простых костюмчиках при галстуках, толстячок в очках и с какими-то помятыми бумагами в руке, средних лет солидный мужчина, больше похожий на надежного и обязательного в делах купчину, чем на оперативника-жандарма, и еще трое, совершенно не для кабинетной работы одетых в живописные костюмы пролетариев… все они явно хорошо и давно знали друг друга, а вот на Нину поглядывали с легким профессиональным подозрением, однако, ни слова не сказали, помня введенный еще в самом начале "правления" Голицына неписаный закон: "В этом кабинете посторонних не бывает!"

— Начнем, господа! — чуть повысил голос подполковник, когда все вошедшие расселись по местам. — Позвольте вам представить: Нина Трофимовна Березина, пока внештатный консультант. И сразу же по делу. Давайте начнем с уважаемого эксперта, и сразу же его отпустим с совещания, у него достаточно других, важных дел и слушать ему наши разговоры совсем неинтересно.

Со своего места поднялся толстячок с бумагами в руках.

— Я еще ничего не оформил, — сразу же предупредил он. — Но в основном всё закончил. По отпечаткам пальцев, что мне предоставили: это отпечатки покойной и её подруги-сожительницы, если я правильно понял. Все прочие — очень невнятные, старые, недельной, а то и больше давности. И совсем не похоже, чтобы кто-то специально стирал отпечатки.

"По крови и сперме. Кровь покойной и только её, никаких иных вкраплений и чего-то постороннего. Сперма свежая, не больше суток сроку, но… это не человеческая сперма, господа. Что-то среднее между собачьей и волчьей. Для более точного ответа нужны продолжительные дополнительные исследования".

Эксперт искоса глянул на одного из молодых людей непримечательной наружности, видимо, доставившего в лабораторию на анализ образцы. Может быть, эксперту стало любопытно, каким образом собачья сперма оказалась в постели проститутки? Не было ли там чего-то извращенного, щекочущего нервы? Но никаких вопросов он задавать не стал, приученный годами работы к жесткой дисциплине. А скорее всего, просто не знал никаких подробностей происшествия.

— Остатки коньяка и ликера вполне обыкновенные, невысокого, правда, качества, но без каких-то посторонних вредных примесей, если не считать, конечно, вредными сивушные масла, — позволил себе легкий намек на шутку эксперт. — Волосы, найденные на месте происшествия, успели идентифицировать только покойной и её подруги. Остальные пока проходят исследование. Ну, и причина смерти. Перекушенные шейные позвонки, господа. Некто… или нечто грызло уже мертвое тело. Время смерти — между полуночью и двумя часами ночи.

Эксперт помолчал и демонстративно сел на свое место, давая понять, что доклад окончен.

— Письменный отчет когда ждать от вас? — поинтересовался на правах начальника Голицын, хотя и прекрасно понимал, что подгонять экспертов нет смысла, они и так сделали даже больше, чем возможно.

— Закончим с волосами, проведем дополнительные анализы на яды… — эксперт на пару секунд задумался. — Через три дня полный отчет.

— Хорошо, спасибо. Мы вас больше не задерживаем, — кивнул подполковник.

И едва за экспертом закрылась дверь кабинета, как без разрешений и всяких обязательно-формальных слов поднялся солидный купчина, внимательно, чисто жандармским, а не купеческим взглядом оглядел присутствующих и доложил:

— Примерно в половине первого ночи Даша Свирина ушла от клиента. Клиент — ведущий инженер по радиосвязи, неженат, постоянный потребитель платной любви. Ни в чем предосудительном не замечен ни с нашей стороны, ни со стороны полиции. Да и в среде проституток на хорошем счету. Как они говорят: "Без заморочек", разве что со своими небольшими фантазиями. Даша у него бывала несколько раз до этого. По его же словам, в этот раз ничего необычного тоже не было ни с его, ни с её стороны.

"Маршрут от его дома до места происшествия мы отследили. Это минут двадцать пять-тридцать, если идти по улицам. Или минут двадцать, если свернуть во дворы и пройти через гаражный квартал. Могу только предположить, что покойная именно так и поступила.

Чуть позже часа ночи она позвонила своей "мамке". Пожаловалась на какое-то приключение по дороге от клиента, после которого ей страшно выходить на улицу. Однако, "приключение" это не заняло много времени. Скорее всего, за ней кто-то или что-то погналось. Или пыталось напасть из засады. Городских, привычных животных мы исключили. В этом случае покойная сказала бы прямо, мол, собаки напали, кошки напугали или еще кто-то. Значит, люди.

В этом районе хулиганит две компании подростков, лет по шестнадцать-двадцать. Проверили по полицейским данным и своим осведомителям. Одна из компаний вчера на улице вечером и ночью не была. Развлекались дома у одного из них. А вот вторая как раз после полуночи могла оказаться в районе гаражей.

Мы предполагаем, что именно эта компания подростков могла погнаться за покойной. И кто-то… или что-то пришло ей на помощь. Следуя далее по простейшей логике, покойная пригласила спасителя домой, чтобы по-свойски отблагодарить. В эту версию укладывается и короткий, без подробностей, разговор с "мамочкой". Что было дальше — мы знаем, а некоторые видели и собственными глазами…"

Коротким, офицерским кивком купчина отдал честь присутствующим и сел на свое место.

Репортерша внимательно и некоторым удивлением выслушала слова и эксперта, и купчины. В работе своей она не раз и не два присутствовала на подобного рода совещаниях в полицейских структурах разного уровня, но нигде не видела такого порядка, дисциплины и оперативности. "Все-таки не зря жандармов зовут "белой костью", — подумала Нина. — Умеют работать по криминалу прямо с каким-то аристократическим шармом. Или это только у князя Голицына, а остальные все-таки попроще?"

Затем последовал не менее лаконичный, емкий и наполненный самой необходимой информацией доклад о личной жизни погибшей. И Нина в очередной раз удивилась, как много за такой короткий срок удалось узнать жандармам о простой, вообщем-то, мало кому до сего момента интересной девушке. Вывод из доклада следовал однозначный: Даше Свириной просто не повезло оказаться в ненужном месте в ненужное для нее время. На её месте запросто мог оказаться кто-то другой, с такой же невзрачной и простенькой биографией. А мог и такой человек, распутывая связи и враждебное окружение которого, жандармы потратили бы уйму времени, придя в итоге к таким же неутешительным выводам.

Не менее четко и доходчиво было рассказано и о подростковой группе, забавляющей на ночных улицах города различного рода хулиганствами. Эти бесились, скорее, с жиру, от безделья и переизбытка денежных знаков в карманах.

"… сейчас вряд ли кто из них пойдет на откровенность даже под сильным нажимом, для них ведь это была попытка грабежа и изнасилования, такое деяние никого не украсит, — заканчивал свой толковый доклад один из молодых и невзрачных. — Нужен какой-то нестандартный ход, иная, чем в допросной, обстановка. Я выяснил, что этим вечером и ночью двое-трое мальчишек из этой компании скорее всего будут в "Черном доме". Как вариант, наведаться туда и попробовать на месте поговорить с ними".

— Спасибо, все свободны, продолжайте работу, — подвел итог совещания подполковник Голицын.

Молча, так же, как и входили в кабинет, жандармы покинули его, теперь уже вовсе не обращая внимания на Нину, за это недолгое время она стала частично своей и отношение к ней с легкого подозрительного трансформировалось в нейтральное. А Голицын, оставшись вновь наедине с репортершей, огорошил её неожиданным вопросом:

— Постарайтесь не раздумывать долго… вам было бы интересно сегодня ночью оказаться в "Черном доме" и послушать, о чем я буду говорить с подростками?

— Конечно, — автоматически откликнулась на его просьбу не думать Нина. — Да и в вашей компании оказаться в таком месте — тем более.

"Черный дом", "Дом у оврага", "Дом без окон", "Чертов дом" славился в городе. Когда-то просто роскошная дача на месте остатков бывшего аристократического особняка, вернее, на месте бывшей барской конюшни, с годами как-то незаметно превратилась в некий клуб без членских взносов, устава и распорядка. В "Черном доме" обычно собирались друзья хозяев, друзья друзей, просто знакомые люди. Обсуждали свои проблемы, пили водку и шампанское, курили гаванские сигары и афганский гашиш. В подвальных помещениях устроена была очень неплохая банька с русской, турецкой и финской парными. Баловалось собравшееся общество и оккультизмом, спиритизмом, иными потусторонними занятиями, вплоть до сатанизма, но вот о последнем достоверных сведений не было.

А с недавнего времени собирающаяся в "Черном доме" компания как-то резко помолодела и к карточным, биллиардным, прочим игровым и мистическим развлечениям добавились и половые. И хотя никаких криминальных безобразий в "Черном доме" никогда не творилось — не того уровня жизни и воспитания люди там собирались, чтобы опускаться до банального шулерства или насилия — одиноким женщинам посещать это место не рекомендовалось… так, на всякий случай, во избежание…

Нельзя сказать, что до сих пор Нине было просто не с кем заглянуть в загадочно-притягательный "дом греха", мужским вниманием она никогда не была обделена, но… все её знакомые мужчины на поверку оказывались какими-то разовыми, как презервативы. Провести вместе ночь, заглянув перед этим в кинотеатр, на концерт или в ресторан — всегда пожалуйста. А вот на что-то более серьезное, требующее хотя бы минимальных взаимных обязательств, все они не годились. То ли сама репортерша так поставила себя в жизни, то ли просто пока не повезло встретить своего человека…

И вот теперь появился реальный шанс посмотреть… нет, не просто посмотреть на "Черный дом" изнутри, а поучаствовать в поисках и допросе очень важного — а Нина чутьем опытного криминального репортера ощущала это — свидетеля в невероятном, прямо-таки мистическом деле о растерзании неким то ли животным, то ли озверевшим человеком несчастной девушки. И при этом визит в "Черный дом" обещал быть настолько безопасным, насколько это вообще возможно в обществе жандармского подполковника.

— Вот и хорошо, — кивнул Голицын, выдержав довольно долгую паузу. — Вот только для такого визита вам, милая барышня-репортер, надо бы переодеться…

Он хотел еще добавить: "… и привести себя в порядок…", но посчитал эту реплику нетактичной, даже — оскорбительной для женщины и просто скомандовал по телефону:

— Маша, займись нашей гостьей…

6

По иссохшейся, затертой тысячами подошв, покрытой трещинами асфальтовой дорожке неторопливо, но деловито и собранно, шли две пожилые женщины в возрасте далеко уже запенсионном, но все-таки достаточно бодрые и подвижные, чтобы этак, с ходу, именовать их старухами. Обе женщины никуда не торопились в это утро, направляясь к ближайшему от их дома магазинчику, чтобы пополнить домашние припасы. Время они выбрали самое что ни на есть удачное: рабочие, служащие, мелкие приказчики и купчишки уже разошлись и разъехались по своим цехам, конторам, лавкам и складам, а та часть городского населения, что вела в основном ночной образ жизни только-только начинала пробуждаться от тяжелого, неурочного сна.

— Ты послушай, Сергевна, — начала разговор та из женщин, что была повыше ростом, да и выглядела постарше второй. — Что это за шум там у вас был с утра? У соседнего-то дома?

Сергеевна проживала в крайнем подъезде, потому считалась самой знающей в делах соседней девятиэтажки, так разительно не похожей на их собственный, старой, послевоенной постройки, дом с высокими потолками, просторными прихожими и кухнями.

— Ай, — махнула рукой Сергеевна. — Чепуха какая-то… я так сразу-то ничего и не поняла, только вижу — полицейские толкутся, околоточный наш прибежал, весь взволнованный такой. Потом еще "Черный крест" приехал, да встал в сторонке, чтоб людей, значит, не нервировать лишку.

— И что ж там такого случилось? — поощрила собеседницу вопросом высокая. — Дом-то хоть и бестолковый, но не бандитский, небось. Всякие шебутные там, конечно, водятся, но так за ними околоточный не бегает…

— Ох, мне уже потом, через часок что ли, знакомая рассказала, она там как раз возле подъезда была, слышала-видела, считай, всё…

"Сперва-то убийство там было, но — не убийство, там просто решили. Вернулась с блядок девчонка одна, их там несколько в доме-то этим промышляют, глядит, а подружка её в квартире лежит вся в кровище и — не дышит…"

Попутчица слушала её слегка иронично, прищурив глаза и покачивая головой, мол, что за ужасы такие происходят в нашем смирном районе, но Сергеевна не обращала на это внимания, увлеченная и собственным рассказом, и тем, что, оказывается, знает побольше вездесущей высокой соседки.

— …понятное дело, девица сразу в полицию звонить с перепугу. Те приехали, а время-то ранее, кто-то после дежурства, кто-то только-только на службу подошел. Вот и спросонья не разобрались, давай сразу протокол составлять, значит, девицу эту опрашивать, мол, где была, зачем, да почему. Да — в слезы, в истерике бьется, тут и прокурорские подъехали, все ж таки не простой грабеж случился. Замесилась каша крутая, так бы и отвезли девчонку-то пострадавшую в морг, кабы один эксперт-старичок не догадался ей пульс пощупать.

"Короче говоря, жива оказалась эта жертва окровавленная. То ли от расстроенных чувств, а может и с радости, кто их, блядушек-то, разберет, но напилась она оказывается в эту ночь, да так, что и сама себя не помнила. То ли сама упала, то ли банку трехлитровую уронила, а стекла в доме — полно. Вот об это стекло-то она и порезалась. Понятно дело, кровищи-то вагон, а ей — хоть бы хны, не почуяла ничего, дурища. Пьяная потому что…

Свезли её, значит, в больницу. В какую, куда — не скажу, не знаю, да и чего мне знать-то? Девка-то эта приблудная, и двух лет еще на районе не прожила. А вот уж народу сколько перебаламутила, сказать страшно…"

— Что там было в самом деле, никто правды не знает, а если кто знает, нам не скажет, — чуток ревниво отозвалась высокая, когда Сергеевна остановилась передохнуть. — Может, пьяная, может, трезвая, а может и порезал её кто так, чтоб на него не подумали. Пускай там полиция и разбирается, чего ж гадать-то? А вот то, что с утра Ленька Воронцов объявился, это чистейшая правда, и ни в каких доказательствах не нуждается. Я его сама видела.

— Ленька, Ленька… — задумчиво, вспоминая, произнесла Сергеевна. — Да какой же он Ленька-то, если он Алексей? Про того Воронцова-то говоришь?

— Про того, про того, — подтвердила высокая. — А я вот его как с детства Ленькой звала, так и привыкла. Пускай для меня Ленькой остается.

— А как же так получилось, что и на похороны не успел, да и ведь девять дней вчера было? — с явным огорчением спросила скорее саму себя Сергеевна. — А уж мать-то он любил, тут слова поперек не скажешь…

— Получается, что не смог, — посуровела лицом высокая. — Человек предполагает, а Господь располагает. Он же не из простых военных, Ленька-то. Да и отец его тоже не из простых был, говорят — графских кровей…

— Да врут, небось, — оживилась, соскакивая с грустной темы, Сергеевна. — Этих всех графьев и прочих благородиев еще в восемнадцатом году под корень извели или заграницу повыгнали. А нынче — модно стало, опять все лезут в благородные, хоть прадеды в холопьях при барском дворе хаживали…

— Этот-то, похоже, точно из дворян, — чуток понизив для пущей таинственности передаваемой сплетни, сказала высокая. — Ты б его деда видела, так сразу бы поняла. Высокий такой был мужчина, тощий, но жилистый, тонкая кость, но крепкий. И на морду… тьфу, ты, на лицо сразу была порода видна. Ленька-то в него весь пошел, разве что, ростом не вышел…

— А как же они, то есть, уцелели-то? — заинтересовалась неведомой ей страничкой дворовой истории Сергеевна. — Да еще вон какую квартиру от социалистов получили, не то, что мы, простые грешные…

— Как да что — врать не буду, не знаю, — охотно, с явной гордостью, поделилась знанием высокая. — Вот только дед Воронцов ужасно засекреченный весь был и постоянно по командировкам мотался, а оттуда, из поездок, значит, этих много чего ценного привозил, ну, разрешалось ему это, видать… А квартира-то не вся их, воронцовская, их квартирка только трехкомнатная была, да и жили там, дай бог памяти, человек восемь, когда въезжали… Это теперь Ленька-то один остался. А верхнюю, поменьше, они к своей присоединили, когда его отец женился на соседке. Вот ведь, как людям счастье прет: и по любви, вроде, и с прибытком каким!!!

Она помолчала с десяток шагов, а потом, как бы успокоившись, пригасив внезапно возникшую зависть к чужим прибыткам, продолжила:

— … так вот и получилось у них пять комнат на двух этажах, а проход между ними они уж совсем недавно проделали, видать, при социалистах такого не разрешали, что б совсем уж по-буржуйски жить, в двухэтажной, значит, квартире. Теперь-то — всё можно, не то, что раньше.

— А то раньше некоторым не всё можно было, — махнула рукой Сергеевна. — Кто тогда хорошо жил, тот и сейчас не теряется…

— Тоже верно, только вот раньше люди совесть имели, стыд, да порядочность, а сейчас…

Перепрыгнув на донельзя заезженную, но такую бесконечно любимую тему, спутницы будто бы моментально забыли и об утреннем происшествии в соседнем доме, и о приезде Алексея-Леньки Воронцова, и о его графской крови, и о квартире в пять комнат на двух этажах…

А сам Леша в это время неприкаянно бродил по той самой квартире и никак не мог сосредоточиться, заставить себя сделать что-то нужное, осмысленное. Просто ходил из комнаты в комнату, смотрел на развешанные по стенам картины, трогал взглядом забавные и не очень безделушки на старинных комодах, касался разложенных на столах салфеток с изящной, ручной вышивкой, сдергивал черные, кружевные покрывала с зеркал.

Он не был дома давно, по сути, почти восемь лет, с тех самых пор, как ушел служить сначала срочную, а потом и остался на сверхсрочную. В первые, самые тяжелые и определяющие дальнейшую судьбу военного годы службы обязательные для рядового состава отпуска он проводил в спецсанаториях, так было положено, чтоб к тридцати годам не выпустить из армии в действующий резерв больного, мало к чему пригодного инвалида. А после санаториев заскакивал на день-два домой, целовался с родственниками, одаривал их скромными, но многозначительными сувенирчиками, выпивал пару бутылок водки за вечер с отцом и — снова попутными бортами улетал в часть, которая в тот момент могла находиться в любой точке Северного полушария от Манчжурии до Кипра и от Таймыра до Цейлона.

Сегодня, добравшись с оказией с военного, "закрытого" аэродрома до города, Воронцов поймал такси и первым делом поехал на кладбище. Он никогда не был особенно близок с матерью, разве что, в последние годы, когда не стало отца, и Алексей почувствовал, что неизбежно останется одиноким на этом свете. А вот на похороны он не успел. Просто не мог успеть физически, вырваться до окончания рейда было невозможно даже и начальнику Генерального штаба, попади он волей случая в группу Воронцова, а что уж там говорить про простого унтера. Но потом, с возвращением на базу, всё закрутилось стремительно, как в калейдоскопе: краткий, совсем краткий отчет в особом отделе, недолгий разговор сначала с ротным, а потом и с самим комбатом, а к этим разговорам прилагался приказ на очередной и внеочередной отпуска, проездные документы, деньги, адреса живущих в его городе действующих резервистов, ну, а дальше — машина, вертолет до ближайшего аэродрома, два часа ожидания и прямой "борт" до города.

По дороге до кладбища Алексей с усталым любопытством разглядывал такие знакомые, но давно уже ставшие чужими улицы родного города. Казалось, что ничего не изменилось со времени его предыдущего приезда, разве что рекламных щитов, призывающих покупать-покупать-покупать стало значительно меньше и совсем исчезли вывески с латиницей. Но по-прежнему грязновато было на окраинах и тщательно выметено-вычищено в центре. И людей на улицах, как показалось Воронцову, было теперь поменьше, или в этом виновато ранее утро? Голова у Алексея будто бы гудело тихим, заунывным гудом, мешая соображать и внимательно оценивать, пусть и спокойную, обстановку. Сказывались и обрушившиеся на него новости, и стремительные сборы, и долгий перелет, и смена часовых поясов.

На старинном городском кладбище, где уже не первый год покоились дед и отец Воронцова, его встретил один из резервистов, стараясь быть незаметным, сопроводил до могилы, скромно постоял за спиной, пока Леша прощался с матерью. На выходе, едва слышно поскрипывая песком кладбищенских дорожек под подошвами, коротко рассказал, как прошли похороны. "Все нормально организовали, скромно и тихо, — негромко говорил в спину шагающему впереди Воронцову резервист, потупив глаза в землю. — Для соседей во дворе поминальный стол сделали, и в день похорон, и вчера, на девять дней, как положено, так что ты об этом не беспокойся. Теперь просто в себя приходи, отдыхай, тебе же очередной и срочный отпуска дали, три месяца можешь дома пожить или съездить куда. В случае чего — звони, или так, сразу заходи, мои координаты тоже знаешь…"