Помоги проекту - поделись книгой:
Слишком ярко светились ее глаза – слишком многих охотников загрязнить ее чистоту могли они привлечь. Ох уж эти глаза, сверкающие из-под черных выгнутых бровей и осененные длинными ресницами, – лучше бы, для ее же блага, они не были такими смелыми, интригующими, зовущими. Ее честность и откровенность – немалая угроза для ее целомудрия. Одного взгляда на чувственный изгиб ее рта мужчине хватило бы, чтоб махнуть рукой на все обязательства, на преданность старой дружбе. Кто устоял бы перед таким соблазном?
Даже веснушки на ее переносице казались вызывающими. А кожа наверняка была нежная, как шелк, и теплая, как парное молоко. Джейк и представить себе не смел, какова она на вкус. От Бэннер пахло так, будто она только что вымылась благоухающим всеми ароматами мылом. Ему хотелось зарыться в нее лицом, как в букет цветов.
Под прозрачной, девственной сорочкой на ней ничего не было. Но даже помыслить о наготе Бэннер Коулмэн – непростительный грех. Без сомнения, Росс убил бы любого, покажись ему только, что тот мечтает о наготе его дочери.
Но разве может полный сил мужчина, который живет и дышит, разве может он не мечтать об этом стройном теле, просвечивающем сквозь складки мягкой материи, разве может он не грезить, как с ним сплетается его собственное тело? Разве может он быть настолько слеп, чтоб не замечать полных грудей, при каждом вздохе приподымающих легкую материю? А темные точки в центре этих упругих холмиков! Проклятие! О ножках Бэннер и темном треугольнике между бедер Джейк не смел думать вовсе, чтобы не обезуметь вконец, не совершить такого, за что его и повесить было бы мало.
Но секрет притягательности Бэннер был не только в соблазнительном теле. Дело в ее характере, в ее пылком нраве. Необузданная и своенравная, она словно бросает вызов, словно ищет кого-то, у кого достанет смелости укротить ее, накинуть на нее сети любви – или покориться, раствориться в ней, сдаться на милость победительницы.
И она, этот крошечный сгусток женственности, приступила к нему и с восхитительным пылом просит взять ее, принять этот бесценный дар.
Но, как бы ни привлекало его подобное предложение, никакие силы на этой грешной земле не заставят Джейка прикоснуться к Бэннер Коулмэн.
Он любил ее, потому что она была той, кем была. Ему и в голову не пришло бы пожертвовать двадцатилетней дружбой ради двадцати минут удовольствия. Он проклинал себя за то, что вчера не трахнул одну из Присциллиных шлюх. Тогда тело бы его не было таким изголодавшимся и легче было бы отказать Бэннер. Только поэтому, убеждал себя Джейк, он позволил своему воображению зайти столь далеко.
Что надо сделать, что ответить – тут нет сомнений. Надо отослать ее. Но бережно, чтобы не пострадала их взаимная привязанность, чтобы не нанести ее гордости нового удара.
– Да, ты женщина, Бэннер. По правде сказать, я поражен: до какой степени женщиной ты стала.
– Тогда займись со мной любовью.
– Нет. От этого только хуже будет. Ты чувствуешь, что тебя отвергли ради другой женщины. Я понимаю, ты в отчаянии. Естественно. Ты ищешь исцеления. Шелдон по-свински обошелся с тобой. Этот сукин сын выбил тебя из седла, ты должна самоутвердиться. Но не таким способом.
– Таким, – упрямо возразила Бэннер.
Джейк покачал головой, шагнул вперед и положил руки ей на плечи. Рискованно, но он должен сделать это. Необходимо доказать себе, что он может спокойно прикасаться к ней, думать о ней, как любящий дядюшка. Да и она должна это знать.
– Хватит, милая. Пожалуйста, ступай домой. Утром ты все увидишь в ином свете. Поверь мне. Мы поедем вместе кататься верхом и…
– Ты не хочешь меня? – вкрадчиво спросила Бэннер. – Я недостаточно привлекательна?
– О… – простонал Джейк, зажмуривая глаза.
– Если бы я была не я, а другая женщина, ты хотел бы меня?
– Но ты – это ты.
– Разве так важно?
– Важно? Мало сказать! Ради бога, ты же Бэннер, дочурка Росса и Лидии. Я помню, как ты родилась.
Сердце девушки тревожно заколотилось. Она положила руку Джейку на грудь, заглянула в лицо.
– Но если бы ты не помнил…
– Но я помню. – Он отпрянул, закрыл лицо руками. Если бы не видеть ее, не чувствовать ее запаха. Если бы органы чувств вдруг отказали ему. Но, напротив, все чувства обострились до крайности.
Джейку всегда было трудно справляться со своими сексуальными желаниями, заставить себя трезво мыслить в подобных ситуациях.
Он был сам себе противен. Как могла вызвать у него возбуждение девочка, которую он, бывало, качал на качелях, а она визжала от восторга? Проклятие. Как, как могло его тело взбунтоваться, разрушив все доводы рассудка и совести?
– Ладно. Тебе нужен мужик сегодня же ночью, – грубо сказал он. – Конечно, я понимаю и сочувствую, но, повторяю, ты не то задумала, этим горю не поможешь. – Он остановился, перевел дыхание. – Клянусь, я не тот, кого ты хочешь. Я бродяга-ковбой, от которого фермеры прячут своих дочек. Я делал и видел такое, что заставило бы тебя содрогнуться. Я скрывался от правосудия. Я бездомный странник, все мое имущество помещается в седельной сумке. Когда у меня оказывается несколько долларов, я трачу их на виски, карты и шлюх. Кстати, у меня их было немало. Мои руки недостаточно чисты для тебя. Подумай хорошенько.
– Я люблю тебя, мне все равно, кто ты и что ты делал. Я всегда любила тебя.
– Я тоже люблю тебя. Но мы совсем о другом говорим. – Джейк хлопнул руками по бокам, показывая, что разговор окончен. – Я не тот мужчина, который нужен тебе сегодня ночью.
– А я не та женщина, – резко сказала Бэннер. – Ты хочешь мою мать.
Джейк круто обернулся.
– Что ты сказала?
Усталая покорность, смирение, отвращение к себе исчезли с его лица. Оно окаменело, глаза под нависшими бровями сверлили Бэннер.
– Я сказала: ты хочешь мою мать, – бестрепетно повторила она. Джейк не отводил взгляд. Тяжелый, гневный взгляд. – Ты любишь ее! – Она вздернула подбородок.
– Несешь сама не знаешь что.
– В душе я, наверное, всегда знала, но только на днях поняла это умом. – Его пронзительные глаза продолжали безжалостно буравить ее. – Думаю, Ма тоже знает. Вот почему она никогда не настаивала, чтоб ты поселился здесь. Вот почему ты никогда не задерживался здесь надолго. Тебе не выдержать, ты не можешь видеть ее и папу вместе.
Лицо Джейка исказилось. По нему прошла рябь – как в раскаленном воздухе прерии засушливым летом.
– Я не встречал человека лучше, чем Росс. Он мой друг.
Бэннер смягчилась, улыбнулась.
– Знаю. Ты, наверное, любишь папу не меньше, чем ее. Но иначе. Не оскорбляй меня, не отрицай, что любишь маму. Я знаю, ты любишь ее.
Джейк опять отвернулся, но не совсем, Бэннер видела его профиль. Он взъерошил волосы, в отчаянии заломил руки. Он выглядел виноватым, опустошенным, сраженным горем.
У Бэннер сердце разрывалось от жалости. Она пошла с козырной карты, и соотношение сил изменилось, но победа не принесла ей радости. Она давно догадывалась о причине добровольного одиночества Джейка. Теперь подозрения ее подтвердились. Она подошла и прижалась к нему, обвив руками его талию, как делала, когда была маленькой. Но какая это была огромная разница! Как прекрасно и удивительно ощущать его тело так близко к своему. Джейк был выше Грейди, крепче, стройнее. Что-то шевельнулось в ней, что-то запретное и чудесное. Запретное и потому еще более чудесное.
– Все в порядке, Джейк. Я не хотела сделать тебе больно. Только мы с твоей матерью догадываемся, а мы никому не скажем. Ты просто ничего не можешь с собой поделать. – Она подняла голову от его груди. – Ты не можешь быть с ней этой ночью, но ты можешь взять меня.
Бэннер откинула волосы с лица, они рассыпались по плечам и спине. Не думая ни о чем, Джейк обнял ее. Он все еще не мог опомниться, так его поразило, что Бэннер догадалась о чувствах, которые он питал к Лидии все эти годы, с того самого дня, когда увидел ее впервые в Теннесси, умиравшую под дождем в лесу.
– Ты одинок, Джейк, ты томишься по женщине, которую любишь много лет. Но она любит другого, принадлежит ему и всегда будет принадлежать. Я готовилась стать женщиной этой ночью. И теперь я сомневаюсь, что когда-нибудь у меня хватит смелости снова отдать свое сердце мужчине: Грейди так унизил меня! Но мне нужно знать, что я способна вызвать желание. Верни мне веру в себя.
Скользя по лицу Джейка кончиками пальцев, ощупывая каждый бугорок, каждую выступающую косточку, Бэннер удовлетворяла свое любопытство. Она обнаружила, что, как и подозревала, скулы у него очень твердые, а мочки ушей мягкие. Палец опустился к извилистым морщинам в углах его рта.
– Мы оба страдаем из-за других. Давай же утешим друг друга сегодня ночью, давай любить друг друга.
Нежные прикосновения вывели Джейка из забытья. И заставили поверить словам Бэннер. Он обнял ее, притянул ближе, зарылся лицом в волосы, так похожие на волосы Лидии. Она изогнулась, чтоб ему было удобнее, он застонал.
– Мы не можем сделать это…
– Можем.
– Я – последний, кто тебе нужен.
– Ты единственный, кого мне пришло в голову попросить об этом.
– Ты девственница.
– Да.
– Я сделаю тебе больно.
– Нет.
– После ты будешь горько жалеть.
– Я горько пожалею, если ничего не будет. – Она коснулась губами его шеи у расстегнутого ворота рубашки. Кожа была теплой.
Он вздохнул, легонько сжал ее плечи.
– Это неправильно.
– Как может это быть неправильным? Ты всегда целовал мои царапины и синяки, чтоб они скорей заживали. Поцелуй же меня сейчас, Джейк. Помоги мне справиться с этой ужасной болью. Даже если тебе придется представить, что с тобой не я, а мама.
Она не успела договорить: губы их встретились. Нежно потерлись друг о друга. Дыхания смешались. Нежный лепесток. Но действует как разряд тока. Еще. На этот раз дольше. Прижавшись ртом к ее рту, Джейк застыл.
Бэннер робко обвила руками его шею. Он почувствовал ее соски на своей груди и почти забыл, что торопиться нельзя. Снова жадно, неистово впился в ее губы. Он терзал их, пока они не приоткрылись. И тогда язык Джейка ворвался в ее рот. Бэннер задохнулась, вздрогнула всем телом, выпрямилась и еще теснее прижалась к Джейку, как будто к макушке ее была прикреплена веревочка и кто-то резко дернул за нее.
И от вкуса ее, запаха, нежности он погиб, не в силах ничего изменить.
Еще мгновение – и они упали на приготовленную на сене постель.
– Бэннер, Бэннер… – Дыхание его прервалось. – Останови меня, сам я не могу. Это неправильно.
– Пожалуйста, Джейк. Люби меня.
Он стянул сорочку с ее плеча, коснулся открытым ртом ее шеи. Все возражения, которые выдвигал он в уме, пали, как сбитые мишени в тире. Он просунул руку между их телами и расстегнул брюки.
Обнаженная кожа Бэннер ласкала его, женственность дурманила. Нежная плоть раскрывалась ему навстречу, подобно дороге в ад, выстланной шелком.
– Боже, Боже мой, помоги мне, не дай мне совершить это, – молился он.
Но у Господа Бога, видно, были другие дела, и он не услышал пылкой молитвы Джейка Лэнгстона.
Он лежал на спине, глядя на балки и слушая ее тихий плач. Потом повернул голову, положил руку ей на плечо.
– Бэннер…
Слова застряли в горле. Бэннер лежала на боку, отвернувшись. От прикосновения Джейка она сжалась в комок, а лицо закрыла руками, как будто хотела спрятаться.
Джейк сел, посмотрел на нее через плечо и обругал себя последними словами, всеми бранными словами, которые только мог придумать. Затем поднялся, застегнул брюки и крадучись вышел из конюшни, давая Бэннер возможность побыть одной. Он знал – ей это необходимо
Она услышала, как он вышел, перевернулась на спину и стала тереть глаза, пока они не заболели. Потом начала медленно садиться: сначала оперлась на локти, передохнула и наконец села окончательно.
Трясущимися руками пригладила волосы. В них запутались соломинки. Подобрала шаль, встряхнула и завернулась в нее, потом с трудом встала. Зажала рот рукой, чтобы не разрыдаться вновь при виде кровавого пятна на одеяле. От горького разочарования, унижения у нее кружилась голова, и на мгновение ей пришлось прислониться к стенке стойла. А потом начался долгий путь из конюшни.
Прохладный воздух освежил лихорадочно горящие щеки Бэннер, но облегчение было кратковременным. Краешком глаза она заметила какое-то движение в темноте и посмотрела в том направлении. Джейк стоял в тени, прислонившись к стене конюшни. Увидев ее, он сразу же оттолкнулся от стены, неуверенно шагнул вперед.
– Бэннер?
Он с несчастным видом заглянул ей в лицо, казавшееся при тусклом лунном свете еще более расстроенным, чем на самом деле, и увидел, какие у нее затравленные глаза, полные застывших слез. Но мокрые следы на бледных щеках свидетельствовали, что слез так много, что сдерживать их не удается. Губы у Бэннер были искусанные, опухшие. Своими преступными руками он растрепал ее волосы. Она жалко куталась в шаль, как будто боялась, что он может сорвать с нее одежду и взять снова. Отвернувшись от него, она побежала к дому и скрылась за дверью.
Джейк сполз по стене на землю, несколько раз стукнулся затылком о побеленные доски, поднял к небу искаженное лицо.
– Дерьмо!
4
Бэннер думала, что пережила накануне худший день в своей жизни. Но она ошиблась. Сегодня было хуже. Вчера она презирала Грейди Шелдона, сегодня самое себя – за то непростительное, что совершила прошедшей ночью.
Она лежала в кровати, скорчившись, прижав колени к груди, хотя поза была неудобная, а внутри все мучительно болело. Что толкнуло ее на это? Она надеялась при помощи столь сильнодействующего средства спастись от отчаяния. Джейк оказался прав. К отчаянию прибавился стыд.
Он всегда преклонялся перед Лидией, возводил ее на пьедестал, ставил выше других женщин. Бэннер догадывалась, чувствовала, что потому он и не женился и никогда не сближался ни с одной порядочной женщиной, на которой мог бы жениться. Его связи со шлюхами не были изменой Лидии – сердце его в них не участвовало. Он разрешал себе утолять жажду плоти, но душой оставался предан Лидии.
Джейк любил Бэннер, потому что она была дочерью Лидии. Но теперь он знает, что она не лучше Ванды Бернс. Она навязалась ему, уговорила заняться с ней любовью. Как он удивился, когда она подошла к нему, его изумленное лицо и сейчас стоит у нее перед глазами. Ее бесстыдство поразило его, наверное, ему было противно. Если не тогда, то потом уж точно. Потом, когда…
Нет, Бэннер не могла думать о том, что случилось потом. Ей было слишком стыдно.
Она не могла вспоминать о тех бесконечных, наполненных чем-то невероятным, невозможным минутах. Она похоронила их в глубине памяти. Но она помнила, как откатилась от Джейка, пытаясь спрятать от него лицо и преступное тело. Своим поведением она уничтожила привязанность, которую он прежде питал к ней, она потеряла для него всякую привлекательность. Теперь она для него не лучше шлюхи. Просто одна из его длинного списка. После того, что натворила, она большего и не стоит.
– Дорогая?
Бэннер быстро села, вытерла слезы, поспешно поправила волосы, провела рукой по груди. Изменилась ли она? А вдруг мама догадается?
Она выпрыгнула из кровати, накинула халат, как будто ночная сорочка могла выдать ее.
– Да, мама?
Лидия открыла дверь и вошла в комнату. С великой заботой устраивала она это гнездышко для дочери. В комнате было все, о чем Лидия мечтала и чего была лишена в юности.
Железная кровать выкрашена в девственно-белый цвет. Лидия и Ма провели долгие часы, вышивая стеганое одеяло для постели. На окнах красуются кружевные белые полупрозрачные занавески. Лари под окнами наполнены сшитыми из кусочков ткани и набитыми гусиным пухом подушками. Пол застелен лоскутными ковриками. Всюду чувствуется любящая рука. Такому сорванцу, как Бэннер, женственность обстановки оказалась весьма на пользу.
Лидия озабоченно сдвинула брови. Бэннер стояла у окна. Держалась она гордо, но Лидия сразу поняла, что большую часть ночи дочь проплакала.
Она прикрыла за собой дверь.
– Мы беспокоимся о тебе. Ладно, ты не спустилась к завтраку. Но скоро полдень. Ты придешь обедать или принести поднос сюда?
Нежная заботливость матери вновь вызвала слезы, но Бэннер изо всех сил постаралась удержать их. Что подумали бы родители, увидев ее с Джейком? Стыд жег ее.
Поделиться книгой: