Помоги проекту - поделись книгой:
– Ты, – существо, отдаленно напоминавшее Машу, чуть заметно растянуло губы в улыбке. – Ты часто говоришь мудрые вещи. Но редко прислушиваешься к себе. Почему ты не поешь? Ты же певица.
– Так я и рассудила тогда, – согласилась «не Маша». – Но если бы я прислушалась к тебе, если бы я услыхала тебя… Я никогда б не пошла на Отмену.
– И что бы было тогда? – разрезал их ссору голос Акнир.
От ее учительской сдержанности не осталось и следа. Сияющий восторг превратился в свою противоположность. Черты юной ведьмы заледенели от ненависти, губы оскалились.
– Что было бы, – яростно прошипела она, горбясь, как кошка, – если бы ты не попалась в мою ловушку, не пошла на Отмену, не уломала их уместись сюда… Какие у вас были еще варианты? Вступить в бой со мной и погибнуть! Вы, люди – слепые… Вы получили власть моей матери незаконно! Киевицей может стать только чистокровная ведьма. И ни одна из вас не в силах доказать свою ведемскую кровь. Ты, – обличила она презрительным перстом Катерину, – из захудалого рода! Ты, – ее палец уткнулся в Чуб, – сама не знаешь, кто ты! А ты… – Акнир испепеляюще взглянула на Отрока, – ты должна помнить. Там, в нашем времени, вас ждет Суд между Землею и Небом. Вы должны не на словах, а в бою доказать, что вправе владеть силой моей матери. А во время суда Киевицу можно убить. И шесть лет назад я бы просто убила тебя. Вы не знали тогда ничего. Ты не справишься со мной даже сейчас, святой Отрок.
Без всякого предупреждения дочь своей матери выбросила руку вперед.
«Акнир – бесиха», – Даша вспомнила, как называют ведьм, повелевающих бесами.
Но воспоминание выхлопнуло на мгновение позже, чем лжеотрок подняла руку в ответ и комнату наводнили скрежещущие, взрезающие душу скальпелем стоны. Круглый одноногий столик испуганно отшатнулся к двери, мебель – старые диваны и кресла – задрожала, задвигалась. Катя и Даша рефлекторно впечатались в стены. Тяжелая оконная занавесь встала дыбом – бьющаяся ткань перегородила гостиную наподобие ширмы…
А в складках, очертаниях полощущейся шторы пропечатались рожи невидимых жутких тварей.
Они гримасничали, извивались, корчились в муке – бесы метались, бились в силках между той, чья рука властно посылала их вперед, и той, чья выставленная щитом ладонь приказывала им идти прочь. Бесовская портьера завыла от боли, рванулась к двери, карниз соскочил со стены, выдирая громадные гвозди, и с грохотом обрушился на пол.
– Ничья, – крикнула Акнир и опустила руку – Ты сильнее, чем я думала… Тебе же хуже!
Вместо ответа Маша щелкнула пальцами, и пол ушел из-под Дашиных ног. Она повалилась на непонятную, поросшую травою летнюю землю. Вскочила, завертела головой. Гостиная исчезла. Исчез 13-й дом, улица Малоподвальная…
Исчез Город Киев!
Четверо возвышались на покатой горе в окружении бесконечных холмов и дремучих, укутанных пушистыми лесами низин. Справа – вдалеке – искрился невозможно огромный, широкий, как море, Днепр, лениво рассекающий своим великим телом два безмятежных, нетронутых цивилизацией берега.
– Две тысячи лет назад. Неплохо! – услышала Чуб и повернула очумевшую голову вправо.
Ведьма и лжеотрок стояли друг против друга на отроге горы. И прежде чем Даша успела осмыслить хоть что-то, одним коротким движением Акнир распустила, собранные в безликий учительский шиш светло-золотистые волосы, утопила в них пальцы, приподняла космы вверх и резко мотнула головой. Ее грива взвилась, описала полукруг…
Катя заорала.
В мгновение ока лжеотрок превратилась в окровавленную статую. Густые потоки крови обезличили Машино лицо. Иссеченная тысячью бритвенных порезов одежда обвисла лохмотьями, окрасившимися в кроваво-алый. И каждый из этих порезов нанес каждый волос ведьмы!
Даша не помнила, кто и когда говорил им это. Но знала теперь, почему первым делом инквизиторы брили уличенных в малифиции женщин наголо.
Волосы ведьмы могли быть страшным оружием!
– Нет! – секунду тому назад бывшая Машей кровавая туша выставила рваную ладонь. – Катя, не надо…
Второй рукой лжеотрок закрыла лицо, длань скользнула по телу, врачуя порезы. Мгновение – и кабы не жалкие остатки одежды, Чуб могла бы подумать, что кровавое месиво примерещилось ей.
– Да, восстанавливать ты научилась неплохо. Но вся твоя наука не стоит в бою ни черта. Ты не умеешь УБИВАТЬ! – просипела Акнир.
Стремительным жестом ведьма вырвала из шевелюры длинный волос, скрутила петлю, затянула ее.
Маша схватилась за горло. Держа волос за два конца, противница медленно развела руки в стороны – вмятина от невидимой струны, перерезающей горло лжеотрока, стала видимой, синей. Младшая из трех Киевиц раззявила рот, выкатила глаза, засучила руками.
«Катя, не надо!»
Она не могла это крикнуть – вытянув в сторону Кати руку с предостерегающим указательным пальцем, Маша качнула им, удушливо засипела…
Чуб не разобрала слов.
Но ведьма конвульсивно согнулась пополам, ее черты исказили слезы.
– Зачем?! – захрипела она. – Мамочка, ну зачем… Так нечестно, нечестно! Зачем тебе Небо? Они воюют две тысячи лет. Они разберутся без нас… Почему именно ты… как же я? Разве это честно, бросать меня? Сказать: «Я пошла умирать, ты должна все понять». Я не хочу понимать! Не надо выпускать Змея… Мы отменим октябрьскую. Трех не будет. И ты будешь жить. Ты – лучшая… «Истинная гордыня в смирении», – чушь! Мамочка… слышишь, даже если ты против, я верну тебя! И мне плевать, что будет потом! Поверьте мне, поверьте, только поверьте… знали бы вы, как я вас ненавижу… но я сделаю все… для вас все, что хотите. Я пальцем не трону… Только отдайте мне маму. Пожалуйста…
«Вот она – настоящая!» – поняла Катерина.
Ее дрожание губ, детские всхлипывания, злая истерика, боль, прорывающаяся, стоило Акнир вспомнить о матери, погибшей из-за такой ерунды, как трое слепцов – только это одно и не было маской. Только это и можно было принять за непреложную истину. Только в этом одном ей можно верить.
Она хочет вернуть свою мать, и для нее не имеет значенья цена!
Девчонка закашлялась, затряслась в рвотных судорогах, кровавая каша вырвалась из ее рта. Кожа Акнир стала бледной, а васильковые глаза почти черными от иссушающей ненависти.
– Значит так, святой Отрок, ты обрабатываешь своих гостей? – прохрипела она. – Вырываешь из них самое… самое… Знай, сука, этого я тебе не прощу! Это было только мое!
Словно юла, Маша крутанулась на 360 градусов, нарисовав пальцем в воздухе замкнутый круг.
– Круг Киевицы, – усмехнулась Акнир. – Считается непреодолимым. Ну что же, смотри…
Остекленевший от злобы взгляд ведьмы прицелился в Третью. Пальцы зашевелились, словно Акнир сплетала из воздуха незримое кружево. И мир начал рушиться у них на глазах…
Не сразу.
Вначале ей показалось, что перед глазами поплыли серые пятна. Она потрясла головой. Пятна не исчезли – стояли на месте. Зеленый, насыщенный солнцем мир лесов и холмов то там, то тут покрывали неясные сгустки темноты, будто мир был картинкой, поверхность которой можно испачкать. Или прожечь…
Грязное ржавое пятно испортило безоблачное небо над Машей. Черная клякса осквернила пейзаж за спиной. Тьма замутнила воздух перед ее ртом, очертила черный ореол вокруг головы…
Чуб вспомнила, кто говорил им это в том давнем-давнем будущем, где суд между Небом и Землей, бой между ними и Акнир, был неизбежен. И еще вспомнила, что восстав против Трех, дочь своей матери получила достаточно сил – киевские ведьмы отдали ей свои силы, чтобы наследница Киевицы Кылыны могла победить самозванок.
Бурая тьма выжгла солнечный мир вокруг Маши, крепко обняв жженой грязью непреодолимый круг Киевиц – с каждой секундой кольцо сужалось. Опустив очи долу, лжеотрок безвольно стояла, не предпринимая попыток разогнать эту мглу…
«Она не знает, как… Она не умеет!» – в отчаянии осознала Даша
Лжеотрок подняла глаза, посмотрела на Катю и отрицательно покачала головой.
В тот же миг тьма дорвалась до нее. Маша заорала так, словно чернота, разъедавшая мир, была соляной кислотой. Мгла набросилась, скрыла ее.
– Нет! – закричала лжеотрок. – Умоляю тебя… Только не убивай! Только не убивай!..
– Ты слаба даже духом! – пальцы чароплетки опали. Тьма исчезла. – Киевицу невозможно убить! Забыла? – брезгливо спросила она. – Но если бы сейчас был Суд между Землею и Небом, знай, я бы не расслышала твоих просьб о пощаде..
– Простите. Мне надо идти. Я не могу оставаться…
Лжеотрок быстро щелкнула пальцами.
Чуб обиженно взвизгнула, ощутив, как возведенный на древнем холме фундамент 13-го дома на Малоподвальной больно ударил ее в поясницу, выбив землю из-под ног. На миг в глазах потемнело, спина заболела…
Она снова лежала на деревянном полу. Их окружала разоренная гостиная. Не прощаясь ни с кем, побежденная Маша выскочила за дверь.
– Машеточка, постой! – неуклюже вскочив с пола, Катерина подобрала сумку и меховое манто и поспешила за беглянкой. – Подожди!
Дображанская выбежала в заснеженный сад вслед за Машей.
Опустив голову, прижимая ладони к ушам, лжеотрок бежала к калитке.
– Подожди, это важно. Маша, это так важно для меня!
– Замолчи! Замолчи! Я не могу тебя слышать! – закричала лжеотрок. – Ненавижу тебя…
– Ненавижу ее. Ненавижу… – Акнир опустошенно утопила в ладонях лицо. – Вот держалась, как могла, так старалась… И так сорвалась!
– Не парься, – утешила ее Даша Чуб. – Зато теперь мы тебе верим. Ты нас всех ненавидишь. И сто процентов убьешь, если мы послушаем Машку, вернемся назад и попремся на Суд. И ты вовсе не хочешь нам тут помогать. Просто другого способа нету… Знаешь, – держась за ударенную поясницу, лжепоэтесса поднялась на ноги, – а я ведь тебя понимаю. Я так страшно за мамой скучаю. Никогда не думала, что так за ней буду скучать.
Ведьма подняла на утешительницу непривычно открытый, наполненный обезоруживающим сочувствием взгляд.
Глава восьмая,
в которой речь идет о дочерях и матерях
– …в общем, мама верила в пророчество Великой Марины. Я ей говорила: «мам, ну как примирить Небо с Землей? Ну, разве что небо на землю рухнет, но это уже не на перемирие – больше на конец света похоже». Ведь Марина сказала: «Когда в Киев в третий раз придут Трое, они примирят два непримиримых числа». Понятно, речь идет про единицу и тройку. Но то, что единица – Земля, сотворенная в первый день, а тройка – ваш триединый Бог, это только трактовка! Одна из тысячи! Разве можно умирать ради этого? А она… – вздохнула Акнир. – Ну, ты меня понимаешь.
– Мамы никогда нас не слушаются, – с апломбом подтвердила Чуб. – Они просто поверить не могут, что мы хоть в чем-то умнее их можем быть. Да стань я хоть президентом страны, моя мать все равно будет смотреть на меня, как на ребенка! Это проблема всех мам.
Собственно, эта очерченная ею проблема и волновала Дашу.
Изида Киевская и юная Учительница пили шампанское в крещатицкой кофейне Семадени и вот уже второй час подряд великолепно понимали друг друга. Оказалось, ни разница в возрасте, ни различие между слепыми и ведающими не имеют никакого значения, когда дело касается их матерей.
– Верно! – вскрикнула ведьма. – Не родилась еще на свете та мать, которая б посчитала себя глупей своей дочери!
– Примите, уважаемая Изида Андреевна, – подскочивший лакей водрузил на их стол вазу с отборными фруктами. – От господ с того столика. Просят принять вместе с их уверениями в совершеннейшем к вам почтении. А это от заведения-с. —
К вазе присоседилась расписная бонбоньерка с изысканным произведением кондитерского искусства – шоколадной фигуркой сестры милосердия, склонившейся над постелью шоколадного раненого. Почти полвека шоколадная фабрика швейцарца Семадени славилась в Киеве своим непревзойденным мастерством в изготовлении особых заказов: тортов в форме цветочных корзин, башенок, домиков и прочих разнообразных фигурок.
– Отто Бернардович телефонировали, – томно изогнулся лакей, обожая знаменитость глазами. – Они ваши давнишние поклонники. Просили передать, что вы оказали нам огромную честь…
Поэтесса-пилотесса любезно улыбнулась шоколаду, винограду и яблокам, смотревшимся особенно ярко на фоне зимнего заоконья. Демократичная кофейня была переполнена разношерстною публикой: от биржевых дельцов до театральных статистов, от зубных техников до гимназистов – но стоило ей переступить порог, все эти люди повскакивали с мест. В одну секунду Дашу провозгласили «гордостью Киева», «королевой авиации», «спасительницей отечества» и даже «национальной святыней». Оказавших честь усадили за лучший столик, где они могли поговорить без помех, поскольку восторженные взгляды поклонников, буравящие спину, Чуб не считала помехой никогда.
Ей нравилось быть королевой!
Но кем она будет, если пойдет к маме «прямо сейчас»? Ведь в настоящем время стоит. Это она не видела свою мать-маяковку шесть лет… А ее мама рассталась с дочкой всего час назад! Как доказать ей, что за этот час Даша успела прославиться на весь мир, научилась летать на самолетах С-6А, С-10, С-12, «Гранд», «Ньюпор», «Моран», «Илья Муромец»… Как объяснить, что на дочь нужно смотреть другими глазами?
– Но самое обидное, – сказала Чуб, – даже если б не эта нескладуха со временем, мама все равно б не поверила… Я б все равно была для нее ее «глупым мышоночком».
– Если бы моя мама увидела, – подхватила Акнир, – что я тут с тобой сижу, шампанское пью, она бы второй раз умерла или меня на месте убила. Она себе в голову вбила: Трех надо убрать. Но я же права… Скажи мне, я права?
– Сто процентов права! – заверила ее Даша Чуб. – Я во-още не въезжаю, чего твоя мать к нам прикопалась.
– Наливай, объясню, – махнула рукою Акнир.
Быть может, потому что все ведьмины тайны вмиг стали явью и ей больше не нужно было притворяться и лгать, быть может, потому что ей давно хотелось поделиться хоть с кем-то, но вскрытая Машей правда превратила Акнир в обычную девушку. Возможно, излишне нервозную и самоуверенную… Но Чуб понимала: чрезмерная самоуверенность не лишняя штука для той, которая вознамерилась поставить дыбом историю, дабы вернуть свою мать вопреки ее же запрету.
– Моя мама верила в Трех. То есть нельзя сказать, чтобы верила. С помощью формулы Бога она высчитала год, день и час, когда Трое придут. Потом увидела вашу Машу в Прошлом, и там она уже была Киевицей. Тут вера без надобности. И так понятно.
– Называется Вертум, – сказала Чуб с умным видом.
– Редчайшая вещь, – закивала Акнир. – Я тогда еще маленькой была. Вначале не поняла. Говорю: «Мам, как же она там Киевица, если она тут слепая еще? Она ж еще силу твою не получила. Как же без силы она могла в Прошлое пойти, да так далеко. Даже я до 1911 года не дойду, а я ведьма, не слепуха какая-то». А мама говорит: «Она не пошла, она пойдет туда много лет спустя. Но пойдет непременно. А раз пойдет, значит, станет Киевицей. А раз она ею станет – меня не станет. Вертум – это будущее, которое невозможно изменить». Редко, но бывает. Короче, лет десять назад мама узнала: ей придется погибнуть из-за вас Трех.
– Тогда понятно, отчего она взъелась, – понимающе протянула Чуб. – Явно не повод нас возлюбить.
– Мама не взъелась! – восторженно обелила маму Акнир. – Только слепые убивают другу друга от страха, спьяну, по глупости… Мама придумала, как обойти клятый Вертум! Уговорить вас отменить революцию
– И честно, по-своему, – похвалила погибшую Киевицу Изида. – Мы ж не хотели ведьмачить. Мне лично здесь во-обще даже лучше. И мы живы и счастливы, и мама твоя, и пятьдесят миллионов…
– Все в шоколаде, – закруглила Акнир. – Я все детство ею гордилась. Только величайшая Киевица могла придумать, как сделать так, чтобы всем или почти всем стало лишь лучше! И вдруг – это был день моего рождения – мама говорит: «Прости, Акнирам, не могла сказать тебе раньше. Отмена – не выход. Я должна умереть – это единственный способ выжить. Я выпущу Огненного Змея…» Дальше ты знаешь. Чтоб освободить его, Киевица должна принять смерть.
Чуб посмотрела в окно: на Думскую площадь, которую пилотесса упрямо именовала «майданом», на подкову здания городской Думы с архангелом Михаилом на шпиле. Архангел поднимал грозный меч, собираясь убить извивающегося в его ногах мерзкого змея. То не было простой аллегорией. Маша рассказывала, что страх перед чудищем, обитающим в древней земле, преследовал киевлян вплоть до конца ХІХ века… не без оснований! Огненный Змей не был сказочным Змием. Но огненным – был. И кабы пожар, разожженный погибшей Киевицей Кылыной, встал над Градом сейчас, его было бы видно и отсюда.
За шесть лет пилотесса забыла многое, но достигающий неба огненный столп, неугасимый огонь, пожирающий Андреевский спуск, были незабываемыми. Прочее помнилось смутно… Обрывки фраз и событий. И сотканный из пламени огненный демон с женским лицом, чьи стопы поджигали траву – мать Акнир.
Чуб рефлекторно коснулась своей змеящейся под тканью цепочки – Уроборосом звали ее оберег, цепь-змею, кусающую собственный хвост. Но кроме имени, она не знала о нем ничего.
– Если честно, – призналась она, – я так и не поняла, зачем твоя мама пыталась сжечь Киев. Разве она не знала, что Город – живой и ему это совсем не понравится? Маша сказала, Киев сам убил твою мать.
– Потому что на нее наябедничал Левый! Ну, стоящий по Левую руку… Дух Города – Демон, слепые так его называют. Да и ерунда это все. Так или иначе, мама решила пожертвовать телом. Истинная гордыня – в смирении.
– Вот в эту тему я во-още не въезжаю!
– А думаешь, я въезжаю? – безрадостно ухмыльнулась Акнир. – Постараюсь объяснить по-простому. Слепые думают, будто Земля принадлежит им. Почему вы так думаете, никому не понятно. Один крохотный смерч сметает вас, словно мух. Но до того, как киевский князь Владимир крестил Русь, люди знали, кто кем владеет, и поклонялись своей Великой Матери. А Киевица не стояла тогда между Землею и Небом. Она была ведьмой – самой сильной, самой ведающей, знающей. Она одна знала язык нашей Матери и говорила с ней на равных. Ты представляешь, что это такое? Это как мы сидим вот с тобой сейчас, и я говорю: «Отодвинь эту вазу, а то мне улицу не видно». Кстати, отодвинь, не видно…
Поделиться книгой: