Только один рейс

— Отшивали?

— Нет, просто говорила, что не надо.

— И они уходили?

— Уходили.

— Ну, от меня так просто не отделаетесь. Я настойчивый. — Карцов попытался взять ее под руку, но Ксюшка спокойно отвела его руку и строго сказала:

— Только без этого. Рядом идите, если уж вам так хочется, а рукам воли не давайте.

Разговор у них не клеился. Проводив Ксюшку до дому, Карцов уже совсем собрался уходить, когда она вдруг спросила:

— А не страшно на море-то?

Он рассмеялся и стал рассказывать ей о море. Кажется, он тогда изрядно привирал, но Ксюшка слушала внимательно и серьезно, верила каждому его слову. Карцову и до этого приходилось «заливать» девушкам про море, но никто из них ни разу не слушал его так. Те все удивлялись, ахали и охали, но за этими ахами было больше жеманства, чем интереса или настоящего удивления. Ксюшка же слушала серьезно и молча, но с тем неподдельным интересом, который угадывается во взгляде, непроизвольном вздохе или просто в молчании.

Карцову стало стыдно, что привирает, и он сказал:

— А вообще-то все это не совсем так. Хотите, я расскажу, как на самом деле?

— Расскажите.

Они просидели на завалинке до утра, с подворий уже начали выгонять коров в стадо, — а они все сидели, и Ксюшку не смущало, что ее видят с ним, что сегодня же по деревне пойдут всякие слухи.

И Карцов понял, почему это ее не смущает. В ней самой было столько чистоты и ясности, что, если бы кто-нибудь и захотел сказать о ней худое, к ней это не пристало бы, потому что никто этому не поверил бы. В деревне всяк человек на виду, его знают с пеленок, людское мнение о нем складывается годами и почти никогда не бывает ошибочным.

За те несколько дней, что пробыл Карцов в деревне, ему не раз приходилось слышать о Ксюшке — должно быть, сельчане стали примечать его интерес к ней. Нет-нет да и обмолвится кто-нибудь будто ненароком о том, что лучше Ксюшки никто не сумеет рыбный пирог испечь, что и веселее нет девки в деревне, что и к людям она самая ласковая… Карцову было лестно, что о Ксюшке говорят только доброе, стало быть, не зря и он ее из всех выделил…

Слух о том, что Аграфены Карповой сын всю ночь просидел на завалинке с Ксюшкой Шиловой, обошел всю деревню с быстротой молнии, и, едва Карцов переступил порог дома, как мать спросила его:

— Глянется Ксюшка-то?

Он ничего не ответил, а мать уже выдала полную характеристику:

— За ей тут многие ухлестывают, только девка она строгая. Верная жена будет. И работящая. В ударницах ходит и по дому одна управляется. Сестра-то ее старшая, Настька, тоже еще в девках ходит, а дома ничего не делает. Видел Настьку-то? Тоже миловидная, лицом они даже схожие, а вот характером разнятся. Та — копуша, а эта как ветер, везде поспевает, хотя с виду и тихоня…

И тут же постановила:

— Сватай Ксюшку-то. Чо бобылем жить?

Он опять промолчал, а мать уже планировала с дальней перспективой:

— Детишки пойдут, опять будет кому присмотреть: и я еще дюжая, и у Ксюшки тут родни полдеревни. Нечо робят малых по морям-окиянам мыкать, без вас на ноги поставим…

— Да ведь я еще не женился, а ты уже про детей.

— Дак поди-ко мне тоже внучат на старости лет понянчить хочется. Тебя-то годами не вижу, дак хоть они в утеху будут. Думаешь, сладко одной-то? — Она заплакала.

Может, зря он тогда поторопился, до конца отпуска оставалось еще две недели. И как знать, не передумала ли бы Ксюшка за эти две недели? В конце концов, можно было бы еще год подождать, письма стали бы друг другу писать, они тоже помогают лучшему сближению.

Однако он сделал тогда предложение и сразу получил отказ. Пробовал добиться от Ксюшки объяснения, но она уклончиво повторяла одно и то же:

— Нет, не могу.

И только на третий вечер сказала:

— Я вас, Иван Степанович, очень даже уважаю, и разница в возрасте тут ни при чем. Да и разница-то небольшая — девять лет, пишут в книжках, такая и полагается. И уезжать отсюда не боюсь, наоборот, даже интересно бы поглядеть, какая она там, другая жизнь. Я ведь дальше Челябинска и не бывала. Только ведь сердцу не прикажешь.

— Значит, другим оно занято? — ревниво спросил Карцов.

— Нет.

— Так в чем же дело?

— А ни в чем. Просто, наверное, любви нет. Как-то я о вас слишком спокойно думаю. Наверное, потому, что человек вы очень надежный.

— А тебе ненадежный нужен? — усмехнулся Карцов. Усмехнулся нехорошо, и ему сразу стало стыдно этой усмешки. Ксюшка заметила ее, но тут же простила, догадавшись, что ему самому стыдно. Спокойно пояснила:

— Нет, опять вы не понимаете. Мне как раз надежный и нужен.

— Где же тогда логика?

— А я вот по ночам сплю.

— Ну и что?

— А вот то и есть, сплю себе спокойно, не мучаюсь.

— Это ты в книжках начиталась, что влюбленные обязательно должны мучиться и не спать.

Впрочем, сам он и не спал, и мучился. За неделю он почернел и похудел, мать с жалостью смотрела на него и в конце концов сказала:

— Ты, Ваня, лучше уезжай. Ничего, видно, не поделаешь. Не то горе, что сын ушел в море… — Она вздохнула и вышла в сени.

И Карцов уехал, не дожидаясь окончания отпуска. Потом попросил перевести его на Север. А когда через два года приехал в деревню хоронить мать, Ксюшка была уже на сносях, огрузла, лицо ее покрылось коричневыми пятнами, подбородок заострился, и только глаза оставались прежними — бездонными. Карцов надеялся увидеть в них затаенную грусть, но они были спокойными и добрыми.

И Карцов никак не мог поверить, чтобы она не спала и мучилась из-за того вон щуплого, белобрысого и совсем не видного парня, который то и дело суетливо предостерегает ее от резких движений, громких разговоров и отставляет стакан с брагой:

— Мамочка, нам и этого нельзя.

И она покорно со всем соглашается.

Вот эта ее покорность больше всего удивляла и огорчала Карцова: он считал Ксюшку гордой. Не гордячкой, а именно гордой в лучшем смысле этого слова, когда оно выражает меру человеческого достоинства. Но сейчас он видел, что покорность Ксюшкина идет вовсе не от равнодушия или подавленности, а от сознания, что муж прав. Должно быть, они не просто ладили между собой, а и хорошо понимали друг друга, были счастливы. В Карцове шевельнулось нехорошее чувство зависти, но он тут же подавил его и предложил Ксюшке:

— Перебирались бы вы в нашу избу, она мне совсем не нужна. У вас-то тесновато, да еще вот и прибавление ожидается.

Карцов заметил, что белобрысого обрадовало это предложение, он вопросительно посмотрел на Ксюшку, надеясь, что та согласится. Но она отказалась:

— Спасибо на добром слове, но мы уж как-нибудь сами устроимся.

— Я же вам от чистого сердца предложил! — обиделся Карцов. — И мать тебя очень любила.

— Я знаю. — Ксюшка смахнула набежавшую вдруг слезу, вздохнула и, помолчав, добавила: — Добрая она была. Может, оттого и умерла так рано, что за всех переживала. И жила-то она не для себя, а для людей…

И Карцов вдруг понял, что Ксюшка обладает той же душевной щедростью, что была у его матери. И то, что Ксюшка так просто и хорошо сказала о его матери, вдруг всколыхнуло в Карцове все прежнее, он вспомнил, как сидел с Ксюшкой на завалинке, как утром мать нахваливала ее, как мечтала о внучатах. «А вот не дождалась», с грустью подумал он и покосился на Ксюшку. Она задумчиво перебирала пальцами бахрому скатерти. Карцов вздрогнул. Вот так же делала мать, когда сидела у кого-то в гостях…

Карцов уехал на другой день после похорон, оставив соседке деньги на поминки в девятый и сороковой день. Избу и корову он отдал колхозу.

О том, что было в последующие два года, Карцов старался не вспоминать, а если и вспоминал иногда, то с горечью и стыдом. Не потому, что был слишком уж неразборчив. Нет, в отношениях с женщинами он был робок и чистоплотен, да и было их всего две, обе хотя и обездоленные на мужскую ласку, но порядочные.

Одна просто пожалела его. После возвращения из деревни он сильно затосковал и начал выпивать. Может, ничего такого и не случилось бы, если бы корабль уходил в море. Но тут, как нарочно, поставили его в док, вечера оказались свободными, и Карцов коротал их в небольшом портовом кафе. Расположено оно было недалеко от дока, туда забегали лишь пропустить стаканчик-другой, без закуски, потому что, кроме котлет с квашеной капустой, есть там было нечего. И хотя кафе называлось «Приморское», его обычно именовали просто «забегаловкой». Единственное его достоинство состояло в том, что уже через час после работы там оставалось два или три постоянных посетителя. Для города оно стояло на отлете, за котлетами туда никто не потащится, а портовые забулдыги старались держаться подальше от глаз начальства.

Карцов садился всегда за столик в полутемном углу, заказывал двести граммов водки и лимонад, а когда было пиво — пару кружек. Пил он медленно и неохотно, лишь бы скоротать время.

Однажды официантка, подавая ему пиво, присела за стол и сказала:

— Извините, что я вмешиваюсь, но зачем вы пьете? Вот ведь и не хочется вам, а пьете. Хоть бы в компании, а то все в одиночку. Так и спиться недолго…

И она рассказала, как спился ее муж, как стал сначала продавать вещи из дому, потом воровать. Попал в тюрьму.

— А ведь хороший был человек, добрый, но бесхарактерный. Вот дружки и втянули, не умел отказаться. Ну а вы-то зачем, вас же никто не принуждает пить?

Карцов не стал ей рассказывать ни о матери, ни о Ксюшке. Но подумал: «А может, клин клином…» И, подождав, когда закроется кафе, пошел провожать эту официантку.

Прожил он с ней почти два года. Она оказалась доброй и умной женщиной, быстро привязалась к нему, да и он начал к ней привыкать. Но так и не привык, и она первая поняла, что он не сможет привыкнуть.

— Мне полсчастья не надо, — сказала она, — а счастья мы с тобой, видно, не составили. Не судьба, видно. Ты еще молодой, может, и найдешь свое счастье. Да и я не старая. Так что больше не приходи.

Карцов не обиделся, он даже с облегчением оставил ее, потому что эта связь уже начала тяготить его. Однако он испытывал вину и стыд перед этой женщиной. К счастью, вскоре после их разрыва корабль ушел в другую базу, и Карцов больше не встречал ее.

А годы шли, он целиком отдавал себя службе и старался реже вспоминать Ксюшку. Иногда ему казалось, что он совсем избавился от чувства к ней, что его вовсе и не было, он его просто выдумал. Встретив Елену Васильевну, он сразу решил, что женится на ней. Пора было обзаводиться семьей, тянуть с этим делом больше не стоило, не век же оставаться бобылем. И поначалу он даже сам не понимал, почему медлит.

Бывает любовь, которая ослепляет, как вспышка молнии. Но вспышки гаснут быстро, а после этого наступает темнота, и надо, чтобы прошло какое-то время, пока ты сможешь увидеть все в прежнем свете, — значит, это была не любовь, а только мимолетное увлечение. Если же любовь настоящая, то отсветы этой вспышки ты будешь носить в себе всю жизнь, они будут лежать на всем окружающем.

Пожалуй, Елена Васильевна никогда бы и не узнала об этом, не скажи он сам. «А может, зря и признался, носил бы это в себе, и только». Но и не признаться он тоже не мог — зачем ему полсчастья? Да и не бывает полсчастья. Оно или все есть, или его нет совсем.

Наверное, с Еленой Васильевной ему было бы уютно и спокойно. И только. А он считал, что одного уюта и спокойствия человеку мало.

7

Самое неприятное началось, когда они миновали мыс. За ним все-таки было потише, а тут, на середине залива, ветер дует, как в трубу, и волна крупнее. Она то высоко подбрасывает катер, то круто кидает его вниз, и тогда он трещит и стонет, как живой. Карцов меняет курс, чтобы удары волны приходились не по тому борту, где треснувшие шпангоуты. Но катер все-таки нахлебался воды. Сашок уже включил откачивающую помпу, она всхлипывает, как дырявый сапог.

— Дмитрий! — кричит Карцов в кубрик. — Глянь под паелы. Не набралось?

— Есть малость.

Какая уж там малость, если и не заглядывая видит.

— Бери черпак и ведро.

— А может, не надо? Скоро дойдем.

— Тогда иди на руль, я сам черпать буду.

Но Митьке не хочется уходить от докторши, он берет ведро и черпак. Докторша начинает помогать ему, теперь она черпает, а Митька выносит ведра. Темп задает докторша, поэтому они работают довольно быстро, однако воды почти не убавляется. Ничего, лишь бы не прибавлялось. Обратно будет легче идти, ветер станет попутным.

Наконец показался остров. Недаром его назвали Лысым. На отполированной волнами скале — ни деревца, ни кустика. Только домик метеостанции бородавкой торчит на самом высоком месте посередине острова, доступный ветрам всех направлений. Издали остров похож на серый берет с шишечкой, такие опять в моду входят, только теперь их уже не женщины носят, а мужчины.

О том, чтобы подойти к маленькому деревянному причалу, и думать не приходится. Причал — с наветренной стороны, и волны там колошматят по острову, как пушки, только грохот стоит, да каскады брызг выше скалы поднимаются. Придется заходить с подветренной стороны, хотя глубины там небольшие. Может, на острове догадаются и пришлют кого, чтобы принять докторшу?

— Дмитрий! — крикнул Карцов вниз. — Ну-ка пойди дай семафор, чтобы принимали с южной оконечности.

Вслед за Митькой из кубрика вылезла и докторша. Видно, ее совсем укачало — бледная как полотно, глаза ввалились. Надо было ее давно позвать, в кубрике хотя и холодновато, но душно.

— Как самочувствие? — все-таки спросил Карцов.

— Неважное, — откровенно призналась докторша. — Тошнит.

— Это уж как водится. А вы, ежели что, так не стесняйтесь, вот ведерко. У нас это дело обычное, бывает, что и опытные моряки всю жизнь травят. Ничего зазорного нет, человек в этом не виноват.

— Да, вестибулярный аппарат, — согласилась докторша, но ведерко отодвинула. — Потерплю, теперь уже недалеко. Это и есть Лысый?

— Он самый. А вы голову высуньте, ветерком обдует, оно и полегчает. Только смотрите, чтобы лошадей не унесло.

Докторша сдернула платок, густые каштановые волосы ее рассыпались, ветер подхватил их, начал трепать. Сначала докторша пыталась придерживать их рукой, но никак не могла с ними справиться, и они хлестали ее по лицу, били по мокрой переборке рубки и вскоре, тоже измокнув, потемнели.

Искоса поглядывая на докторшу, Карцов видел ее тонкий, почти классический профиль, эти мокрые волосы, темно-синие, чуть подкрашенные, вздрагивающие ресницы и думал о том, какие ветры занесли сюда такое хрупкое существо. Ей бы где-нибудь на южном берегу Крыма на солнышке греться. А тут край суровый, люди крепкого корня нужны, хотя местные острословы и называют этот край тоже «ЮБК» — это значит «южный берег Кильдина».

— Вы сюда по назначению или по доброй воле приехали?

— Сама.

— Что это вас сюда потянуло?

— Не знаю. Скорее всего — любопытство. На Дальнем Востоке была, в Средней Азии — тоже, захотелось и тут побывать.

— Ну и как? — спросил Карцов.

— Здесь интереснее.

— Чем?

— Люди здесь интереснее. Щедрее.

— Это так, — согласился Карцов. — И то сказать, по полтора оклада получают, а у кого «полярка» заморожена — все два набегает. Вот и не скупятся.

— Я не о том. Душой они щедрее. Вот вы идете в такую погоду и не жалуетесь.