Помоги проекту - поделись книгой:
Только один рейс
1
Портовое начальство не единожды собиралось списать катер на слом, но всякий раз, когда акт на списание ложился на стол командира базы, катер вдруг оказывался крайне необходимым. То надо кого-то подбросить на тот берег залива, то отвезти дрова и уголь на остров Лысый, то переправить почту геологам на Утиный нос.
— А, пусть себе плавает, пока сам не утонет, — говорил командир базы, отодвигая акт на списание.
И если бы однажды катер вот тут же, прямо у причала, затонул, это никого не удивило бы.
Всех удивило другое: на катере неожиданно поселился боцман со «Стремительного» мичман Карцов. Уволившись в запас, он не поехал, как многие другие, куда-нибудь поюжнее, а остался здесь, в небольшом, затерянном среди сопок заполярном порту, про который и в песне поется, что тут «двенадцать месяцев — зима, остальные — лето».
В маленьких городах о каждом знают все, а о своих соседях — чуть больше, чем о себе. Во всяком случае, всем от мала до велика было достоверно известно, что мичман Карцов, несмотря на свои сорок восемь лет, безнадежно холост и квартиры никогда не имел, поскольку все двадцать девять лет своей флотской службы прожил на кораблях.
С квартирами тут всегда было туго. Случалось, что жили по две-три семьи в одной комнате. Потом поставили целую улицу двухэтажных домов и кое-как расселили эти семейные «коммуны». В последние годы построили еще три пятиэтажных дома, и некоторые получили отдельные квартиры со всеми удобствами. Например, старшина трюмных с «Громобоя» Иннокентий Шелехов. Между прочим, он первый и предложил Карцову:
— Ты вот что, Степаныч, перебирайся ко мне. Замерзнешь в этой старой калоше.
— Спасибо, Кеша, на добром слове. Только я уж привык жить на кораблях, там все под рукой. Да и у тебя своя семья.
— Не стеснишь, мы ведь тоже привыкли жить кучно. Я этот вопрос и с супругой провентилировал, не возражает она.
— И ей передай спасибо мое. Только я не поеду к тебе, ты же меня знаешь.
— Тогда бабу себе подыщи, — посоветовал Шелехов.
На это Карцов ничего не ответил. С бабами здесь было еще хуже, чем с квартирами. Правда, была у Карцова хорошая знакомая, да что теперь вспоминать о ней?
Но Шелехов сам осторожно напомнил:
— Елену-то Васильевну ты, полагаю, зря упустил. Хорошая женщина, душевная.
Что душевная — это точно. Очень она участливая была к людям. Карцов так и не понял, любила ли она его или просто из жалости привечала. Те редкие вечера, когда Карцову удавалось сойти на берег, были для нее настоящим праздником. Она хлопотала у стола, угощая его грибочками, вареньями разных сортов, его любимыми пирожками с капустой, крепким, как-то по-особому заваренным чаем. Карцов не отказался бы и от рюмки-другой, но принести с собой водку не решался. И даже когда Елена Васильевна предлагала выпить своей настойки — долго отнекивался, хотя знал, что сама она совсем не пьет, а настойку приготовила для него. Знал также, что эту настойку обожал ее муж. Десять лет назад он не вернулся с моря на артельном рыбацком баркасе.
Эти десять лет прожила Елена Васильевна тихо, Незаметно. Ей тоже сейчас перевалило за сорок, но в портовых городах бобылей всякого возраста более чем достаточно. Не один из них держал на примете скромную портовую бухгалтершу, связывая с ней давние надежды на тихий семейный уют. Но Елена Васильевна предпочла почему-то Карцова, и если бы он захотел, давно мог бы жениться на ней. Были бы у него сейчас и угол, и жена, а может быть, и дети.
Но Карцов пил чай, ел пироги, а на то, чтобы пожениться, даже не намекал. Елена Васильевна и не торопила его, не такие они молодые, чтобы наспех сколачивать семью, и если Иван Степанович помалкивает о женитьбе, значит, есть к тому причина. Отношения у них были дружеские, ровные, но не самые близкие. И то, что Иван Степанович не торопился сближаться, тоже нравилось Елене Васильевне: значит, не ради баловства ходит, значит, приглядывается с самыми серьезными намерениями.
Но когда женщине за сорок, время бежит особенно быстро. Все дольше и дольше по утрам сидела Елена Васильевна перед зеркалом, с грустью разглядывая свое отражение. Вот и седые ниточки на висках обозначились, и кустики морщин возле глаз погустели. Сколько еще осталось его, бабьего-то веку?
Карцов не показывается вот уже второй месяц, видно, недосуг ему, опять молодое пополнение на корабли пришло. А тут как раз приехал новый плановик в контору, проходу Елене Васильевне не дает. Мужчина серьезный, непьющий, три года как овдовевший. Словом, подходил он ей по всем статьям, но Елена Васильевна уже привыкла к Карцову. И когда Иван Степанович пришел в следующий раз, откровенно рассказала ему об ухаживаниях плановика.
— Он мне официально сделал предложение, я просила пока подождать. С вами хотела посоветоваться. Как вы скажете, так и будет, — смущенно говорила Елена Васильевна, все еще надеясь, что уж теперь-то Карцов сам сделает предложение.
Он долго молчал. Потом пристально посмотрел на нее, вздохнул и сказал:
— Я ведь и сам на вас виды имел. А что медлил, так это не от робости, а потому, что не могу другую из сердца выжить. История эта давняя и длинная, я вам ее специально не пересказывал, чтобы, значит, если мы поженимся, не было у вас ревности к моему прошлому, хотя ничем оно таким и не запятнано. Но, видно, вправду говорят, что сердцу не прикажешь. Я к вам со всей душой отношусь, очень даже вас уважаю, но вот сидим, бывало, пьем вот так же чай, а я на вашем-то месте все ее представляю. Вот она, какая штука…
Они долго и грустно молчали. Потом Карцов сказал:
— Справлялся я об этом плановике кой у кого. Видать по всему, что человек он порядочный.
— Зачем же было справки-то наводить?
— Не знаю, может, и неладно я сделал, что расспрашивал о нем. Но мне не хочется, чтобы у вас с ним промашка какая вышла.
Больше они ничего не сказали друг другу. Когда Карцов ушел, Елена Васильевна заплакала и проплакала всю ночь. Ей было жаль и себя, и своего погибшего мужа, и Карцова, и не состоявшуюся с ним любовь.
Через месяц она пригласила Карцова на свадьбу, не очень надеясь, что он придет.
Но он пришел, подарил ей сапоги на меху, а жениху — пыжиковую шапку. И весь вечер был веселый, шутил с ее сослуживцами, много пил, а уходя, уже захмелевший, сказал жениху:
— Везучий ты, брат. Это, знаешь, большая удача — такую женщину встретить. Счастья я тебе желаю. Но предупреждаю: если ты ее не то что пальцем тронешь, а хотя бы словом обидишь, будешь иметь дело со мной.
Карцов и теперь наведывался к ним, правда, реже, только по праздникам. И видел, что живут они хорошо, счастливо…
— Не жалеешь, что упустил ее? — спросил напрямик Шелехов.
— Что было, то сплыло, — неопределенно ответил Карцов.
— Может, другую какую на примете имеешь?
Откуда им тут быть, другим-то? Хотя рулевой Митька Савин и похваляется, что их у него «навалом», по Иван Степанович знает, что это просто треп, а ночует Митька не у баб, а у своих дружков на старом прокопченном буксире, прозванном «Вышибалой» за то, что главная обязанность буксира — выводить из гавани большие корабли.
2
Вот и сейчас, проснувшись, Карцов первым делом посмотрел на верхнюю койку у левого борта. Она была пуста, — значит, Митька не приходил. На «Вышибале», конечно, потеплее, а здесь за ночь все тепло выдуло, ветер, похоже, разгулялся не на шутку. Вон как скрипят шпангоуты. Да и поясница у Ивана Степановича разнылась, а это верный признак шторма. «Оба мы с тобой, брат, пенсионеры, — мысленно заговорил с катером Иван Степанович. — Однако тебя, как и меня, на слом, пожалуй, рановато отдавать, еще пригодимся. Оно конечно, не те уж мы с тобой, что раньше были. Мы теперь вспомогательный флот. А все же флот, без флота нам с тобой жить незачем…»
Что и говорить, катеришко совсем старенький, а вот жаль его. Пустят на металлолом, на том и кончится его служба. Когда на слом уходят большие корабли, их имена присваиваются новым. Вот и «Стремительный» унаследовал свое название от старого заслуженного эскадренного миноносца. А катер даже названия не имеет, только бортовой номер — РК-72, что значит — рейдовый катер, семьдесят второй в серии ему подобных.
Обидно, что вот так уходят из жизни малые корабли. «Лет через десять никто о нем и не вспомнит. Разве что Сашок», — Карцов покосился на нижнюю койку.
На нижней койке по левому борту спит моторист Сашка Куклев. Он и во сне остается румяным, как свежее анисовое яблоко. По-детски припухлые губы полуоткрыты, в них застряла улыбка. Должно быть, снится что-то хорошее. Сашке всегда снятся хорошие сны, и он любит рассказывать о них. А вот Ивану Степановичу сны почти никогда не снятся — привык за многие годы службы спать мало, но крепко.
Жаль Сашку будить, а придется. Сегодня им предстоит везти продукты в Заячью губу, а оттуда надо заскочить в губу Узкую за почтой, потом в Длинную губу за главным механиком, который там уже третий день кукует. Действительно, «губ тут много, а целовать некого» — этот известный северный каламбур наводит Карцова на воспоминания о Елене Васильевне, о предложении Шелехова, о разговоре с ним. «Может, и в самом деле пора на берег перебираться? А то в один прекрасный день околеешь тут». Он обводит взглядом тесный кубрик, замечает, что краска на подволоке опять потрескалась, что медные поручни на трапе не надраены и покрылись зеленью, что барашек иллюминатора завернут неплотно, оттого и ветер гуляет по кубрику. «Это все Сашка закаляется», — сердито думает он и опять смотрит на Куклева. А тот себе улыбается во сне. В его годы и Карцову любой мороз нипочем был.
Два маленьких блюдца-иллюминатора — по одному с каждого борта — едва процеживают в кубрик тусклый полярный рассвет. Угадать по нему, сколько теперь времени, невозможно, однако Карцов может с точностью до пяти минут сказать, что сейчас половина седьмого. Вот уже почти тридцать лет он просыпается в одно время, независимо от того, когда ложится спать. И конечно, не приучен нежиться в постели.
Он встал, быстро оделся и по крутому трапу поднялся из кубрика в рубку. Дверь долго не поддавалась — ночью пронесся снежный заряд, и на верхней палубе возле рубки намело большой сугроб.
На кораблях еще не выключили якорные огни, их многоточия густо рассыпаны по серой акватории гавани. С сигнального поста что-то пишут прожектором, слышно, как хлопают жалюзи. Еще слышно, как шипит пар, всхлипывает в шпигатах вода, тонко завывает в снастях ветер. Вот где-то в стальном чреве крейсера звонко пропела трель боцманской дудки, кто-то протяжно крикнул: «Па-а-дъем!» — и, будто вспугнутые этой командой, враз заголосили горны, и вахтенные, как всегда, старались перекричать друг друга.
Привычные звуки просыпающейся гавани вернули Карцову хорошее настроение. Он достал из форпика лопату и принялся сбрасывать за борт еще не слежавшийся снег.
Он уже очистил почти всю палубу, когда наверх в одних трусах и тапочках выскочил Сашка.
— Дядь Вань, почему не разбудили? — с упреком протянул он. — Я бы сам очистил.
— Без сопливых обойдемся, — сердито буркнул Карцов, продолжая орудовать лопатой. Он сердился не на то, что Сашка опять проспал, а на то, что вот так к нему обращается: «Дядя Ваня». Конечно, Иван Степанович не требует, чтобы его называли как раньше: «товарищ мичман». По катер, какой ни на есть, все-таки корабль, а Карцов на нем — старший, и обращаться надо как положено. Вообще говоря, Карцов и сам не знал, как теперь положено к нему обращаться, но считал, что хотя бы по имени и отчеству.
Однако долго сердиться он не умел и уже через минуту ласково сказал:
— Иди в кубрик, а то застудишься.
— Ничего, я закаленный. — Сашка зачерпнул ладонью снег с рубки, шлепнул его на грудь и начал растирать. Потом взял еще пригоршню, помял и кинул комок в воду. — Смотрите, плавает, а не тает.
— Вода студеная, вот и не тает.
— А я могу нырнуть в такую воду и даже не чихну после этого. Хотите?
— А ну ныряй в кубрик! — сказал Карцов. — И чтобы через полчаса завтрак был готов.
— Ладно. — Сашка нехотя полез в рубку.
Карцов проводил его взглядом и вздохнул. Никак он не может привыкнуть к этим штатским разговорам. Он не дает ребятам особенно вольничать, но и старается «не зажимать», хотя и не по душе ему эти ленивые «ладно» вместо привычного и бодрого флотского «есть!».
На кораблях началась физзарядка. Кто-то в мегафон покрикивал: «Жив-вей! Ать-два, ать-два!» На крейсере обычно зарядку делают под музыку, а сегодня что-то не слышно, наверное, оркестранты проспали, вчера они давали концерт в Доме офицеров. Нет, вот и оркестр заиграл марш, на других кораблях тоже подлаживаются под него.
Карцов отыскал взглядом «Стремительный» и оглядел его стройный корпус медленно и придирчиво, как делал многие годы. Но теперь ему показалось, что там все не так, как надо. К празднику корабль красили, и кто-то густо взял краски, пустил возле самого трапа «коровий язык». В другом бы месте это не заметили, а возле трапа придется перекрашивать, потому что тут на глаза начальству этот «язык» лезет.
На полубаке леера, пожалуй, слабовато натянуты. Им и полагается иметь слабину, но не такую большую, а то болтаются, как бельевые веревки. «Заведование Барохвостова», — вспоминает Карцов.
Беда с этим Барохвостовым. Служит по третьему году, а нет-нет да что-нибудь и недосмотрит. И все по причине своего увлечения. Мастер он всякие штучки выпиливать и вытачивать, все свободное время убивает на это. Конечно, вреда от этого никому нет, наоборот, даже полезно и приятно, а только служба есть служба, надо прежде всего свои обязанности хорошо выполнять. А то вон вчера Варохвостов опять номер отмочил: плохо закрепил штормтрап, и флагманскому минеру пришлось выкупаться. Из-за этого командир всю боцманскую команду оставил на две недели без берега. Погорячился, конечно, вся-то команда тут ни при чем!..
«Надо сказать ему об этом», — подумал Карцов. Но как скажешь? Командир есть командир, его приказания не подлежат обсуждению. И хотя капитан 3 ранга Гвоздев чуть не вдвое моложе Карцова и сам когда-то служил у него матросом, но сейчас он командир корабля.
За двадцать девять лет службы у Карцова были разные командиры. И хорошие, и плохие, и просто средненькие. Их могли любить, уважать или, наоборот, не уважать, но им всегда беспрекословно подчинялись. Иначе и невозможно, без этого немыслима военная служба вообще, а тем более на корабле. Тут не до дискуссий, обстановка порой требует мгновенного принятия командиром решения, и малейшее промедление в исполнении его воли может стоить жизни не одному человеку, а всему экипажу.
И хотя сейчас Карцов уже не служит на «Стремительном» и формально не подчиняется Гвоздеву, годами воспитанное чувство беспрекословного повиновения командиру осталось на всю жизнь, и Карпов решил: «Ладно, о том, что он поступил неверно, пусть ему скажет начальство, которое повыше его».
Видимо, такое решение все-таки не удовлетворяло самого Карцова: в кубрик он спустился хмурым.
3
На завтрак Сашка приготовил картошку с мясной тушенкой и черный кофе. Карцову поставил банку сгущенного молока — мичман черного кофе не признавал, пил только с молоком.
— Ох, и сон же мне сегодня приснился! — начал рассказывать Сашка, не замечая, что Карцов совсем не расположен слушать его обычную болтовню. — Будто идем это мы на самом новейшем крейсере, а навстречу нам белая-белая яхта. И легкая, как птица. Кажется, что не по воде она плывет, а по воздуху. Вы, понятно, на командирском мостике у электронного пульта управления кораблем, я у машинного телеграфа стою, а Митька, как всегда, на руле…
— Кстати, ты на его долю картошки сварил? — прерывает Карцов.
— А как же? Сейчас, надо полагать, заявится… Так вот, значит, идем мы с яхтой контркурсами. И тут Митька, как всегда, зазевался, крейсер круто повернул вправо…
Сашке опять не удается досказать свой сон: по палубе грохочут сапоги, и в кубрик скатывается Митька.
— Легок на помине! — усмехнулся Карцов, исподлобья разглядывая рулевого.
Вид у Митьки довольно неприглядный: штаны заляпаны грязью, бушлат помятый, наверное, на ночь клал под голову, на «Вышибале» для него подушку вряд ли припасли. Из-под шапки торчит свалявшийся чуб, лицо тоже помятое. «Небось вчера выпили, дружки у него там все пьющие». Черные, цыганские глаза смотрят настороженно то на Карцова, то на Сашку.
— Явление пятое, картина вторая. Те же эм Савин, — торжественно объявляет Сашка. — Откуда изволили возникнуть?
— Много будешь знать, скоро состаришься. — Митька садится на край рундука, поодаль от стола.
— Штаны-то хотя бы почистил, — неодобрительно говорит Карцов.
Митька смотрит на свои штаны с деланым удивлением, будто только сейчас замечает, что они грязные.
И тут же пренебрежительно бросает:
— Грязь — не сало, потер — и отстало.
Сашка достает из тумбочки одежную щетку, молча протягивает Митьке. Тот вырывает щетку у Сашки из рук и сердито топает по трапу. Сашка достает из рундука еще одну тарелку, накладывает в нее картошки и, когда Митька снова спускается в кубрик, делает полупоклон, широким жестом обводит стол и любезно приглашает:
— Прошу! Вам котлету «де валяй» или судака «орли»?
По части всяких названий блюд Сашка крупный специалист. К сожалению, этим его кулинарные возможности исчерпывались: готовить он не умел. Сашка рос в Москве в обеспеченной семье, откуда, впрочем, удрал сюда, на Север, чтобы попасть на полюс. До полюса не дошел, завяз здесь и до осени ждал призыва на действительную военную службу, рассчитывая попасть именно на флот.
Митька на красивое Сашкино предложение не отреагировал, а присел опять на рундук и объявил:
— А я, между прочим, с утра пельмешками побаловался. Сами понимаете, домашнего изготовления. И какао пил. В постели.
— Красиво живет буржуазия! — Сашка подмигнул Карцову. Они-то знали, что на «Вышибале» завтракают позже, и Митька в лучшем случае мог довольствоваться сухарем. — Мить, а одеяло, под которым тешит тебя твоя матаня, ватное или пуховое?
— Пуховое, — уверенно сказал Митька, однако посмотрел на Сашку опасливо, ожидая очередного подвоха.
— А пододеяльник с кружевами?
— Точно!
— Между прочим, «ришелье» называется. Ты знаешь, кто такой был Ришелье?
— А хрен его знает! Француз какой-нибудь или испанец. Наверное, тоже баб любил.
— Ну и темен же ты, Савин!
— А мне твое образование ни к чему. Меня вот и без образования бабы любят, а ты с десятилеткой в девственницах ходишь. И жрешь одну тушенку. — Митька кивнул на стол.
— Хватит болтать! — прервал перепалку Карцов. — Садись, Дмитрий, ешь. Через сорок минут пойдем в Заячью губу, а потом еще надо засветло успеть в Длинную и в Узкую почту захватить и механика.
— Разве что про запас, — великодушно согласился Митька и подвинулся к столу. Сначала он ел как бы нехотя, но вскоре голод взял свое, и за какие-нибудь пять-шесть минут Митька уплел полную тарелку картошки. Ел он неопрятно и жадно, как бездомная собака, случайно утащившая кусок мяса.
Когда Митька полез в кастрюлю за добавкой, Сашка заметил:
— Аппетит у тебя флотский. Я бы после пельменей не смог больше ничего есть.
— А я ничего, и твою стряпню дорубаю, — добродушно ответил повеселевший от еды Митька.
Поделиться книгой: