Отставному генералу было о чем сожалеть, его партия упустила время для решительных действий, а теперь богатые пожалования могли склонить канцлера к отказу от принятой программы. На время устанавливается шаткое равновесие сил между сторонниками и противниками Екатерины II. Как следствие, встал вопрос о фаворите: креатура Панина - Васильчиков далее не мог занимать этот пост, поскольку его покровитель потерял свое прежнее положение. Орловы же еще не вернули былого могущества: между Екатериной и Григорием Орловым старые отношения не восстановились. На мгновение две противоборствующие политические силы, как Сцилла и Харибда, расступились, чтоб пропустить на сцену нового актера. 4 февраля 1774 г. из армии прибыл давний друг Екатерины, много лет безнадежно влюбленный в нее генерал-майор Г.А. Потемкин. Кандидатура Григория Александровича устраивала всех, поскольку обе партии видели в нем проходную фигуру. И просчитались.

Вновь первым в ситуации разобрался Петр Иванович. "Сей новый актер станет роль свою играть с великой живостью и со многими переменами, если только утвердится", - писал он о Потемкине в письме 7 марта 1774 г. к своему племяннику камер-юнкеру князю А.Б. Куракину. Панин знал Потемкина по русско-турецкой войне и имел возможность оценить его характер, он первым из панинской группировки попытался установить контакт с будущим фаворитом и сделать его своей креатурой. Потемкину нужна была помощь, чтоб укрепиться при дворе. По дороге в Петербург, проезжая через Москву, он согласился встретиться с опальным генералом. Их разговор не мог не затронуть болезненной темы, вертевшейся тогда у всех на языке. Беглый казак Емельян Пугачев, объявив себя спасшимся императором, вел военные действия в далеком Оренбуржье с все возрастающим успехом. Маленькие крепости на границе сдавались одна за другой, правительственные войска терпели поражения. Положение было серьезным. Как видно из дальнейших писем Потемкина к Панину, Петр Иванович заверил его в своем желании "послужить Отечеству".

Сразу после приезда в столицу Потемкин сближается с Никитой Ивановичем, который видит в нем человека своего брата и на первых порах помогает новому генерал-адъютанту укрепить свои позиции. 23 июля 1774 г. в Петергофе двором было получено известие о заключении мира с Турцией, столь необходимого для борьбы с Пугачевщиной. Между тем события на внутреннем фронте приняли угрожающий оборот. Самозванец сжег Казань, теперь повстанцам открывался путь на Москву. 26 июля Екатерина со всей свитой отбыла в Ораниенбаум, где состоялось заседание Государственного Совета. На нем Никита Иванович Панин обвинил главнокомандующего войсками, действовавшими против Пугачева, князя Ф.Ф. Щербатова в вялости и нерешительности и потребовал назначить на его место своего брата -- генерал-аншефа Панина. Вот, когда встал вопрос о возможности "послужить Отечеству".

За обедом Никита Иванович прямо объяснился с Потемкиным, и тот повторно доложил Екатерине столь неприятное ей предложение Никиты Ивановича. Вечером императрица в обществе канцлера вернулась в Петергоф, по дороге ловкий дипломат лично передал ей доводы в пользу своего брата. Екатерина была подавлена, она понимала, что шаг, на который ее подталкивают, грозит ей потерей короны: она должна была своими руками вверить огромные войска человеку, поставившему цель возвести на престол ее сына. Никита Иванович сообщал брату, что его назначение дело почти решенное. Тогда же из столицы в Москву был отправлен А.Н. Самойлов, племянник Потемкина, с письмом дяди. Григорий Александрович напоминал Панину их разговор зимой 1774 г. и сообщал, что именно он предложил императрице кандидатуру Петра Ивановича. Неопытный еще политик сумел перехватить инициативу у канцлера и вбить клин между братьями, ведь Петр Иванович прекрасно знал, насколько нерешителен его петербургский родственник.

Теперь, когда все просили согласия генерала Панина возглавить войска, московский затворник мог выставлять свои требования. Он желал получить полную власть над всеми воинскими командами, действующими против армии самозванца, а также над жителями и судебными инстанциями четырех губерний, включая и Московскую. Особо оговаривалось право командующего задерживать любого человека и вершить смертную казнь на вверенной ему территории. Эти условия Панин изложил в письме к брату, а канцлер передал их Екатерине. Одновременно Никита Иванович вручил императрице подготовленный им черновой проект рескрипта о назначении П.И. Панина главнокомандующим, и целый ряд других, необходимых для этого документов, которые предоставляли неограниченные полномочия новому главнокомандующему. 29 июля все поданые Никитой Ивановичем бумаги были утверждены императрицей лишь с некоторыми "несущественными" уточнениями.

С 28 на 29 июля 1774 г. могла возникнуть отчаянная записка Екатерины к Потемкину по поводу предоставления графу Панину "диктаторских" полномочий. "Увидишь, голубчик, - пишет она, - из приложенных при сем штук, что господин граф Панин из братца своего изволит делать властителя с беспредельной властью в лучшей части империи, то есть в Московской, Нижегородской, Казанской и Оренбургской губерниях... Что если сие я подпишу, то не токмо князь Волконский будет огорчен и смешон, но я сама ни малейше не сбережена". Переслав Потемкину требования Петра Панина, императрица просила у него совета: "Вот Вам книга в руки: изволь читать и признавай, что гордыня сих людей всех прочих выше". Волнение и крайнее раздражение Екатерины прорывается в последних строках записки: "Естьли же тебе угодно, то всех в одни сутки так приберу к рукам, что любо будет. Дай по-царски поступать - хвост отшибу!"

Посоветовавшись с Потемкиным, Екатерина вносит ряд поправок в подготовленные Никитой Ивановичем документы: главнокомандующему против "внутреннего возмущения" было отказано в начальстве над Московской губернией, а обе следственные комиссии, которые П.И. Панин хотел подчинить себе, оставались в непосредственном подчинении императрицы, это притязание нового командующего вызвало у нее особенно резкие возражения. Таким образом, Петр Иванович и получал, и не получал желаемое. Он не отказался от командования, хотя не все его условия были выполнены: такая, урезанная власть предоставляла ему в руки большие шансы для политической борьбы. Но теперь у императрицы имелась реальная возможность противостоять возможному "диктатору", тем более что самая важная Казанская следственная комиссия оставалась в ведении троюродного брата Потемкина Павла Сергеевича.

Был ли Петр Иванович доволен таким оборотом дел? Молодой политик сумел развернуть игру невыгодным для партии Паниных образом. Это было первое поражение, которое прусская группировка потерпела от Потемкина. Но для Петра Ивановича настоящая борьба только начиналась.

Получив назначение, он не поехал сразу в Казань, поскольку военные действия захватывали уже и Московскую губернию. Панин намеревался превратить старую столицу в свою штаб-квартиру и сосредоточить власть в Москве в своих руках. В этом случае исполнить его далеко идущие политические замыслы было бы куда легче. Но в Первопрестольной оказалось два главнокомандующих - Волконский и Панин. Официально Москва не была вверена власти Петра Ивановича. Он выдвинул на дорогах, идущих к старой столице значительные силы, а когда волны крестьянской войны под ударами регулярной армии стали откатываться все восточнее, у главнокомандующего не оказалось никакого предлога для задержки в Москве. Сначала он руководил операциями из ближнего к старой столице города Шацка, а затем вынужден был последовать за карательными отрядами в Симбирск.

На охваченных мятежом землях Петр Иванович, имея в руках огромную воинскую силу, почувствовал себя полным господином. Обе столицы были далеко, вокруг бушевало кровавое море крестьянской войны, и Панин не стал смущаться в выборе методов для подавления бунтовщиков. Ни при А. И. Бибикове, ни при Ф.Ф. Щербатове, прежних командующих, край не видел ничего подобного от представителя правительственной власти. Террор охватил очищенные от повстанцев земли; для устрашения волнующихся крестьян Панин приказал казнить мятежников прямо на месте поимки, без суда и следствия. Именно тогда вниз по рекам поплыли плоты с колесованными и подвешенными за ребра пугачевцами.

Однако на Волге власти главнокомандующего противодействовал Павел Сергеевич Потемкин, руководитель Казанской следственной комиссией, переживший с населением в казанской крепости страшные дни, когда Пугачев сжег город, а захваченных горожан расстрелял на поле из пушек. Между Паниным и Потемкиным разгорелась настоящая борьба из-за подследственных. Прошедшие через панинский сыск, уже никому не могли ничего рассказать. Звериная жестокость Петра Панина показала себя в приемах допросов в военной канцелярии. Эти вопросы подробно исследованы в недавно опубликованной источниковедческой работе современного историка Р.В. Овчинникова, посвященной материалам следствия и суда над Пугачевым. Число подвергшихся разного рода наказаниям по приговорам Панина составило около двадцати тысяч человек.

Павел Сергеевич писал из Казани Екатерине II и своему брату, жалуясь на действия Панина. Особенно возмутило Потемкина то, что Петр Иванович, захватив секретаря Пугачева мценского купца Трофимова -- составителя последних указов мнимого императора Петра III (он действовал под именем А. И. Дубровского), не только не передал его следственной комиссии, обращением во время допросов довел до смерти. Из рук правительства ушел один из главных свидетелей, который, по словам Павла Сергеевича, был "всех умнее". В могиле "тайны нужные вместе с ним погребены", - заключал Потемкин. Почему Петр Иванович сначала долго держал "обер-секретаря" в Царицыне и Саратове, а когда встал вопрос о его передаче, позволил убить на допросе? Что мог рассказать 24-летний грамотный сотрудник Пугачева? Об этом остается только догадываться.

1 октября 1774 г. выданный собственными сообщниками Пугачев был привезен А.В. Суворовым в Симбирск, где пленника принял Панин. На допросе он накинулся на злодея с кулаками и вырвал ему клок бороды. Вскоре следствие переместилось в Москву, сюда же вместе с "главными колодниками" приехал П.С. Потемкин. Именно здесь, в Первопрестольной, разгорелась последняя схватка между сторонниками и противниками императрицы в деле, связанном с крестьянской войной. Екатерина официально не принимала участия в следствии и суде, но ее переписка с П.С. Потемкиным, М.Н. Волконским и генерал-прокурором Сената А.А. Вяземским, председательствовавшем на суде, доказывает, что она ни на минуту не выпускала из рук нитей следствия и проводила через своих приверженцев нужные ей решения.

Панинская группировка всячески старалась повлиять на следствие и суд, она добивалась сурового наказания вожаков восстания, в частности смертной казни через четвертование по крайней мере для 30 - 50 человек. Подобный шаг преследовал не только устрашение. В России вообще отвыкли от подобных зрелищ за время царствования Елизаветы Петровны, давшей обет "никого не казнить смертью". Никита Иванович помнил, как неприятно был поражен Петербург казнью В.Я. Мировича, ведь столица ожидала помилования. Обильная кровь на московских плахах не могла вызвать восторга у общества Первопрестольной. Партия Панина стремилась прочно связать имя императрицы со страшными событиями крестьянской войны и жестокой расправой над повстанцами. Но одно дело вешать мятежников в далеком Оренбуржье, и совсем другое - в сердце страны, на глазах у всего дворянства. Сам собой напрашивался вопрос, а достоин ли царствовать государь, допустивший в России новую смуту и такую кровавую расправу над побежденными?

Екатерина это прекрасно понимала, и потому так упорно боролась за каждую жизнь в судебном приговоре. В нужный момент она осуществила нажим, и негласно настояла на смягчении приговора. Суд принял решение наказать смертью только самого Пугачева и пятерых его ближайших сподвижников, которые были повешены. В вопросе о выборе способа казни для самозванца тоже развернулась невидимая борьба. По закону Пугачева должны были четвертовать, но палачу было передано тайное приказание императрицы "промахнуться" и сначала отрубить "злодею" голову.

Нелегко прошло и подписание Манифеста о прощении бунта. Провозглашение подобного документа прекращало преследования бывших повстанцев в стране. Оно ставило точку в крестьянской войне, а значит и в полномочиях Петра Ивановича. Во взбудораженной, охваченной карательными акциями России легче было осуществлять намеченные планы.

В феврале 1775 г. царский поезд прибыл в Москву. Восторженный прием, оказанный на улицах города толпами народа наследнику престола Павлу резко контрастировал с той холодностью, с которой москвичи встречали Екатерину II. Ехавший за каретой цесаревича его молодой друг Андрей Кириллович Разумовский шепнул на ухо Павлу: "Ваше высочество, если б вы только захотели..."

Любовь старой столицы к наследнику еще больше убеждала Паниных в возможности осуществления их планов. Но чуткая к любым колебаниям общественного мнения императрица сделала шаг к сближению с сыном, она стала призывать его для обсуждения подготавливаемых ею документов. Братья Панины решили действовать через Павла.

В первой половине марта Екатерина работала над Манифестом "о забвении" всего, связанного с бунтом Пугачева. Она давала его для ознакомления Петру Ивановичу, который продержал документ чуть дольше положенного. Вероятно, он успел переговорить с цесаревичем, прежде чем тот высказал свое мнение матери. В записке Г.А. Потемкину 18 марта 1775 г. она говорила: "вчерась Великий Князь поутру пришед ко мне... сказал,.. прочтя прощение бунта, что это рано. И все его мысли клонились к строгости". Однако императрица не вняла доводам сына. На другой день она прочитала Манифест в Сенате и при его оглашении, по ее словам, "многие тронуты были до слез". Внутренняя смута была подавлена, и меры, предпринятые Екатериной, не позволили Паниным передать корону наследнику Павлу Петровичу.

Во время летних торжеств, посвященных годовщине Кючук-Кайнарджийского мирного договора 10 июня 1774 г., награждали не только отличившихся в войне с Турцией. Усмирители бунта тоже получили свои награды, хотя само название "Пугачевщина" не произносилось, а участвовавшим в ее подавлении офицерам вспоминали только их заслуги на поле боя с внешним врагом. Петр Иванович получил похвальную грамоту, меч с алмазами, алмазные знаки ордена св. Андрея Первозванного и 60 тысяч рублей на "поправление экономии". Панин прекрасно понимал, что на этот раз его партия проиграна и 9 августа 1775 г. вновь подал в отставку. Он продолжал близко общаться с Павлом Петровичем, долгие годы по переписке участвовал в разработке конституционных проектов для будущего императора, но заметной политической роли уже не играл, особенно после того как в начале 80-х гг. панинская группировка в Петербурге была окончательно вытеснена русской партией Потемкина. Никита Иванович удалился от дел и умер 31 марта 1783 г. Петр пережил брата на шесть лет, он скончался 15 апреля 1789 г. в своем селе Дугине под Москвой. Масонские круги старой столицы откликнулись на это событие горестными одами и речами, отмечая в покойном "чуждое всякого пристрастия сердце, непотрясаемую твердость, примерную любовь, усердие, ревность ко главе и всему составу общества". Так ушел из жизни человек, которого императрица Екатерина II боялась увидеть диктатором над своей страной и сделала все возможное, чтобы не пропустить его к власти.

ГЛАВА III

МЕЧЕННЫЙ

В самом конце 1775 г. в зимнюю стужу по первому санному пути в Москву прибыл новый герой. Ему предстояло играть на сцене Первопрестольной заметную роль более 30 лет. Этот человек - граф Алексей Григорьевич Орлов. Один из глав гвардейского крыла заговорщиков во время переворота 1762 г., соучастник трагедии в Ропше, фактический руководитель знаменитого рейда русской эскадры в Средиземное море, герой Чесменского сражения 1770 г., похититель княжны Таракановой ... Светлые и темные пятна в его биографии наложены так густо, что порой за ними пропадает образ реального человека.

Когда-то в молодости сержант Преображенского полка Орлов получил в кабацкой драке от артиллерийского ротмистра А.М. Шванвича удар палашом по лицу. От этого удара остался длинный рубец и Алексея стали называть balafre - человек со шрамом или меченый. Тогда будущий генерал-аншеф и первый Георгиевский кавалер не подозревал, что это обидное прозвище станет в глазах современников выражением совсем не телесной отметины.

Личность неординарная, богато одаренная от природы, всю жизнь, как губка, впитывавшая знания из самых разнообразных областей науки и военного искусства - Алексей Григорьевич по праву занимал одно из наиболее значимых мест среди сподвижников Северной Минервы. Из всех пяти братьев, по словам французского дипломата Сабатье де Кабра, он был единствен ным по-настоящему "государственным человеком". Императрица умела почувствовать это куда лучше любого иностранного наблюдателя.

Современники по-разному оценивали Алексея Орлова: им восхищались, его презирали. Но было одно чувство, которое испытывали и друзья и враги -страх. Мрачная ропшинская тень неотступно стояла за плечами графа, заставляя думать о нем, как о человеке, способном на все.

Вот уже более двухсот лет сначала современники, а затем историки и беллетристы предъявляют Алексею Орлову счет за убийство Петра III, а между тем никаких реальных доказательств не существует. Алексею была поручена охрана свергнутого монарха, с мызы в Ропше он отправил Екатерине II несколько записок о состоянии здоровья и поведении ее супруга. Часть этих записок сохранилась в подлинниках, а последняя, самая важная, в которой говорится об убийстве императора гвардейцами во время драки за карточной игрой, существует только в копии. Любой добросовестный историк скажет, что копия -- не подлинник, и для доказательства достоверности ее содержания нужно потратить иногда годы работы. В последние годы появились исследования, ставящие под сомнение как подлинность самой знаменитой записки, так и традиционно трактуемые обстоятельства смерти Петра III. Отсылаем читателей к монографии А.Б.Каменского "Под сению Екатерины", к статьям О.Иванова, специально посвященным источниковедческой разработке данного вопроса, и биографии Алексея Орлова, написанной В.А. Плугиным. Для нашего же повествования важно не столько то, был ли в действительности Алексей Григорьевич виновен в гибели свергнутого императора, сколько то, что его считали виновным.

В глазах современников Орлов оказался запятнан кровью монарха. Согласно православным представлениям грех цареубийства - один из самых тяжких. "Не прикасайтесь к помазанным моим", -- сказано в Псалтыри. Пока Орлов находился в силе, он мог не обращать внимание на отношение публики к себе. Ему ни кто не осмелился бы отказать от дома или не подать руки. Но вот настал час отставки и Алексею предстояло испить всю чашу неприязни, которая накопилась в Первопрестольной по отношению к Орловым. Граф мог отправиться в свои обширные имения и избежать встречи с московской знатью. Но он принял бой.

Жизнь нашего героя начиналась в Москве на тихой Малой Никитской улице в Земляном городе, где его отец, бывший новгородский губернатор, Григорий Иванович Орлов владел домом. Известно, что человек возвращается в места своего детства и принимается за старые, некогда любимые им занятия, именно в сложные минуты жизни, когда ему нужна душевная поддержка. В такой поддержке Алексей Григорьевич нуждался. Совсем недавно он потерпел поражение при дворе. С начала 70-х гг. партия Орловых стала терять силу, сначала в противостоянии с Паниными, затем с Г.А. Потемкиным. Наконец, он был вынужден оставить службу. Поняв, что его усилия поколебать могущество светлейшего князя тщетны, Орлов решил надолго обосноваться в Москве, сжиться с московской оппозицией правительству в Петербурге и использовать ее в своих интересах.

Алексей поселился в великолепном доме неподалеку от Донского монастыря, где, согласно традиции, начал держать открытый стол. На его обеды мог без приглашения прийти любой "человек из общества", и лишь, если гость оказывался без мундира, хозяин справлялся о его звании. Открытый стол - одна из отличительных черт быта вельможи XVIII - как бы с самого начала показала москвичам, что граф не собирается прятаться от общества. Более того, любой приехавший в старую столицу дворянин мог рассчитывать на гостеприимство Орлова, что в глазах людей того времени, без сомнения, говорило в его пользу. По воскресным дням в доме у Донского монастыря обедало до 300 человек.

Чтобы привлечь симпатии общества старой столицы, граф стал заниматься устройством любимых развлечений москвичей: скачками, кулачными боями, петушиными драками, псовой охотой. Согласно веяниям времени, он создал свой дворовый театр, поскольку Москва тогда считалась признанной театральной столицей России. В те времена Нескучное было селом. Здесь долгие годы существовал т.н. "воздушный театр" Алексея Орлова, представления давались под открытым небом . Вместительная галерея полукружьем огибала сцену, для которой обсаженные вокруг нее кусты и деревья заменяли декорации. Это нововведение пришлось очень по вкусу московской публике, и на необычные спектакли к графу Орлову стало собираться лучшее общество.

Сад Нескучного Алексей Григорьевич гостеприимно открыл для общественных гуляний, которые так любили москвичи. Расположенный на холмах и взгорьях, разбитый на множество дорожек, искусственных прудов, окруженных купальнями и беседками, этот сад сразу приглянулся московской знати. Летом каждое воскресенье в Нескучном для увеселения публики граф устраивал праздники с фейерверками и угощениями.

Одной из самых популярных московских забав, посмотреть на которую охотно собирались не только мужчины но и дамы, были кулачные бои. Они устраивались обычно в зимнее время под старым Каменным или Троицким мостом. Еще мать Петра I царица Наталья Кирилловна любила ездить сюда в санях и любоваться удалью сражающихся. От небольшой запруды речка Неглинная в этом месте образовывала пруд, тянувшийся во всю длину современного верхнего Кремлевского сада. На льду искусственного водоема происходила любимая народная потеха.

Орлов не только сам участвовал в боях, причем очень часто выходил из поединков с победой, но и организовал первую в России школу для кулачных бойцов, куда отбирал мужиков из соседних деревень и своих крепостных. Создание профессиональной школы и введение в борьбу жестких правил, не позволявших калечить противников, сразу принесло Алексею огромную популярность. Публика специально собиралась болеть за графа - кулачного бойца. Первый Георгиевский кавалер, ближайший друг и сподвижник Екатерины II не гнушался выходить на утоптанный и посыпанный опилками снег, чтоб принять участие в любимой народной потехе. Алексей стал кумиром. Его примеру последовали и другие представители благородного сословия, давно мечтавшие, но не решавшиеся переступить через грань приличий.

Школой кулачных бойцов Алексей Григорьевич занимался всерьез. Он отвел для нее помещение в своей городской усадьбе, где проводились тренировки. Английский путешественник Уильям Кокс, посетивший Москву в конце 70-х гг. XVIII в., описал одну из таких тренировок в доме графа Орлова. Кокс был очарован Алексеем и тем, как граф умел управлять огромной толпой собравшихся бойцов. "В одно время между собою могли бороться только двое, - писал англичанин, - на руках у них были одеты толстые кожаные перчатки... Положения у них были совсем иные, чем у борцов в Англии... Когда же иной боец своего противника валил на землю, то его объявляли победителем, и тот час же прекращалась борьба этой пары... Иные из бойцов отличались необычайной силой, но их обычай в бою мешал несчастному случаю, также мы не заметили перелома руки или ноги, которыми обычно кончаются бои в Англии". Кокс с увлечением сравнивал русские приемы единоборства с английскими. Интересно, что при глубокой несхожести культур жители России и Британских островов отдавали предпочтение одним и тем же видам развлечений - бокс и лошади.

Приехав в Москву, Алексей организовал бега на поле под Донским монастырем. Он первым ввел моду кататься по городу в легких беговых санках с русской упряжью. Место, избранное им для катаний, было очень удобно, и многие московские аристократы обращались к нему за разрешением принять участие в бегах. Граф ни кому не отказывал, но ставил условие употреблять русскую упряжь. С этого времени знать старой столицы отказывается от тяжелых вызолоченных немецких саней, очень неудобных для движения на улицах города.

Скачки были давним пристрастием Орлова. Со свойственным графу деловым подходом он сумел превратить это азартное зрелище в особую отрасль своего московского хозяйства. Во время военных действий в Средиземном море он задумался о создании собственного конного завода. Из Египта ему привезли 30 жеребцов и 9 кобыл, еще больше лошадей удалось приобрести в Англии. Граф не постоял за ценой, но стремился забрать лучшее. Потянулись долгие годы селекционных работ, поскольку Алексей поставил целью вывести совершенно новую породу рысистой лошади, годную для природных условий России. По мысли Орлова, быстроту и благородство внешнего вида арабского скакуна необходимо было соединить с выносливостью и статью фрисландских рысаков. Граф выписал для своего завода специалистов из Германии и Англии. Они занялись обучением русских конюхов, превращая их в классных тренеров и жокеев.

Селекция новой породы заняла в жизни Алексея Григорьевича то место, которое некогда отводилось службе. Это не было развлечением скучающего отставного вельможи, но настоящим делом, которое могло принести не меньшую пользу, чем военный рейд в Архипелаг. С 1785 г. граф завел в Москве публичные скачки на призы. Бега завораживали зрителей, изысканная красота лошадей, выведением которых занимался Орлов, не могла не восхищать, щедрость призов, раздаваемых графом, даже если победу одерживали не его лошади, заставляла говорить о нем, как о человеке справедливом и бескорыстно увлеченном своим делом. Словом, Алексею удалось купить сердца москвичей. Но это было еще не все.

Для возвращения в большую политику Алексей нуждался в поддержке реальной силы, он должен был войти в ряды московской оппозиции правительству и из общего любимца превратиться в признанного руководителя общественного мнения Первопрестольной.

Между тем именно в это время по возрождающейся репутации Орловых был нанесен мощный удар. И не врагом или политическим соперником, а самим Григорием Григорьевичем, который в феврале 1777 г. женился на собственной двоюродной сестре Е.Н. Зиновьевой. Браки в такой степени родства считались кровосмесительными и отвергались церковью. Венчание Г.Г. Орлова вызвало скандал в Петербурге и бурю возмущения московского общества. На заседании Государственного Совета было решено расторгнуть брак и обоих постричь в монастырь. Екатерина II отказалась подписать решение Совета, пожаловала Зиновьеву статс-дамой и послала к ней ленту св. Екатерины. Петербургское общество вынуждено было замолчать. Чего нельзя сказать о московском. Когда покинувшие столицу молодые по пути в деревню проезжали Москву, толпы возмущенных горожан бросали вслед их карете камни и грязь.

А что же братья? Они не приняли брака Григория Григорьевича. Впервые знаменитая дружба Орловых, вошедшая в поговорку, дала трещину. На свадебном торжестве в деревне 5 июля 1777 г. никто из четверых не присутствовал. ( Показательно, что в истории со свадьбой Григория Алексей остался на стороне традиционно мыслящих кругов московского дворянства. Он уже приобрел в этом обществе заметное место и не намерен был подвергать себя новой волне осуждения, поддерживая брата). Поступок Григория бросил тень и на остальную семью. Споры и сплетни не утихали в старой столице, поэтому в 1780 г. Алексей предпочел совершить недолгий вояж по немецким землям.

Эта поездка стала для Орлова еще одной попыткой вернуться к политической деятельности. В 1780 г. происходит сближение между Петербургом и Веной и намечается заключение союзного договора. Инициатором такого альянса был Потемкин. Противниками союза с Австрией выступили не только приверженцы прусской партии Панина, но и такие крупные государственные деятели, такие как П.А. Румянцев и А.Г. Орлов, которые низко оценивали военные возможности "цесарцев". Впервые Алексей оказался заодно со своими злейшими врагами - Паниными. Его "частная" заграничная поездка, встречи и консультации с прусскими дипломатами были направленны против сближения России и Австрии.

Миссия Орлова не принесла успеха. Несмотря на серьезное противоборство, союз между Екатериной II и Иосифом II состоялся. Однако поездка имела другое, более важное для жизни Алексея значение. Граф стал задумываться о необходимости завести собственную семью. Ему было уже 45 лет, несметные богатства, могли обеспечить безбедное существование целой когорте маленьких "орлят". Но сама мысль о браке долгие годы была ему противна после знаменитой истории с похищением Таракановой, которую Алексей завлек на корабль именно под предлогом венчания.

Сказать, что у Орлова совсем не было семьи, было бы не правдой. В Москву он привез своего "воспитанника" Александра, которого многие среди публики считали ребенком несчастной княжны Таракановой. Алексей Григорьевич не знал, что его пленница умерла от чахотки в Петропавловской крепости через два месяца после прибытия в Россию. Смутные московские слухи донесли до него известие, что примерно в то же время, когда он вез самозванку в Петербург, из северной столицы в Москву тайно прибыла женщина, постригшаяся в Ивановском монастыре под именем инокини Досифеи. Она приняла строгий обет молчания, ее почти никто не видел, содержалась необычная монахиня самым лучшим образом, ей привозили много книг, но общаться Досифея могла лишь со своим духовником и настоятельницей. Неудивительно, что Алексей увидел в этой затворнице обманутую им жертву и, по одной из московских легенд, старался никогда не проезжать мимо стен Ивановского монастыря.

Семейные предания рода Разумовских говорят, что Досифея была дочерью императрицы Елизаветы и Алексея Григорьевича Разумовского, до того тихо проживавшей в одном из поместий на Украине и не помышлявшей о короне. Ее спешно привезли в Петербург, и после долгой беседы с глазу на глаз с Екатериной II она приняла решение постричься в монахини, чтоб ее имя не стало причиной новых возмущений в России. Достоверно из всей этой таинственной истории известен только один факт: когда в 1810 г. Досифея скончалась, на ее похороны собралось все многочисленное семейство Разумовских.

Время постепенно тушило самые неприятные слухи вокруг имени Алексея. Наконец, в 1782 г. он решился. Граф посватался к Евдокии Николаевне Лопухиной, одной из самых красивых и богатых невест Москвы, которой шел 21 год и... получил согласие. Тот факт, что представители старинного дворянского семейства, находившиеся в родстве с императорской фамилией, согласились выдать одну из девиц Лопухиных за незнатного, хотя и очень богатого Алексея, показывает, как высоко ставили графа в московском обществе в начале 80-х гг. 6 мая 1782 г. он венчался в своем подмосковном селе Острове с Лопухиной. На свадьбу была приглашена вся знать старой столицы. Евдокия Николаевна, по свидетельствам современников, отличалась добродушным и приветливым нравом и была очень набожна.

Алексей, в отличие от своего брата Григория, вовсе не слыл волокитой и сердцеедом, хотя всегда нравился женщинам. Судя по его портретам, он не был красив лицом, но стать, удаль и необыкновенное обаяние делали Алексея Григорьевича неотразимым. Только через три года у Орловых родилась дочь Анна. "Я не считаю его особенно способным воспитывать девочек, - писала по этому поводу Екатерина II доктору Циммерману, поэтому желала ему сына". Императрица ошибалась. Трудно себе представить, что в этом хладнокровном, порой жестоком человеке найдется столько нежности и ласки для маленького беззащитного существа, вскоре оставшегося без матери. В августе следующего 1786 г. после тяжелых вторых родов умерла Евдокия Николаевна. Память маленькой Нинушки, как Алексей называл дочь, не сохранила образа матери, но в доме ее имя было овеяно таким почитанием, что, повзрослев, Анна Алексеевна всегда подчеркивала свое особое расположение к материнской родне.

Летом 1787 г. началась вторая русско-турецкая война, и перед овдовевшим Алексеем вновь замаячил призрак возвращения к государственным делам. В Москве его ничто не удерживало, кроме грустных воспоминаний. Императрица звала графа в столицу, т.к. намеревалась назначить командующим формируемой на Балтике новой эскадры, которая, по мысли Екатерины, должна была повторить рейд в Архипелаг. И тут интересы самого Орлова пришли в столкновение с интересами московских оппозиционных кругов, поддержки которых он так долго добивался. В Москве новая война на юге была крайне непопулярной, присоединение Крыма в 1783 г. тоже не вызвало здесь восторга. Один из самых ярких вождей правой дворянской оппозиции правительству князь М.М. Щербатов в своем выступлении в Дворянском собрании Москвы открыто обвинил императрицу и Потемкина в разжигании конфликта с Турцией. Деньги, потраченные на освоение новых южных земель, строительство там городов и создание флота назывались выброшенными на ветер. Ту же мысль высказывал и Алексей, забывая, что прежде, когда власть находилась у него в руках, он был самым твердым сторонником активной внешней политики России именно на юге и составлял проекты, касавшиеся возмущения греческого населения турецких владений и захвата Константинополя.

В конце 80-х гг. Щербатов и Орлов стали союзниками, о чем говорит знаменитый памфлет князя "О повреждении нравов в России". Памфлет этот не издавался на родине более ста лет, но в списках начал ходить по рукам сразу после написания. Орловы оказались единственными фаворитами Екатерины II, на головы которых автор не метал громы и молнии. Напротив, Щербатов заявлял, что при них "дела довольно порядочно шли".

И вот теперь Екатерина II вновь звала Алексея в столицу, намереваясь доверить командование флотом. Соблазн был велик. Граф заколебался, он не хотел потерять поддержку московской оппозиции, но и вернуться к делам тоже не терпелось. В ноябре 1787 г. Орлов приехал в столицу сам. Здесь Алексей повел себя очень двойственно: соглашался вернуться на службу при условии получения фельдмаршальского чина. Тогда он бы мог управлять флотом, не имея над собой прямого начальника, кроме императрицы. Условие невыполнимое, ибо эскадра направлялась в помощь севастопольскому флоту под начальство Потемкина, поэтому Екатерина не могла пойти на удовлетворение просьбы графа.

Между тем Орлов выдал себя, проявив к подготовке эскадры излишнюю заинтересованность. "Граф Чесменский ездил недавно в Кронштадт для осмотра приготовляющихся к походу кораблей", - доносил на юг управляющий Потемкина в Петербурге М.А. Гарновский. В одном из январских писем нового 1788 г. Екатерина рассказывала светлейшему князю: "Графы Орловы отказались ехать во флот, а после... граф Алексей Григорьевич сюда приезжал и весьма заботился о сем отправлении флота и его снабжении; но как они отказались от той службы, то я не рассудила за нужное входить уже во многие подробности,.. почитая за ненужное толковать о том с неслужащими людьми". В словах императрицы слышится обида, она как бы отгородилась от дельных советов Алексея Григорьевича глухой стеной, решив, что он в трудный для страны момент занят личными амбициями. Алексей сам загнал себя в угол и, поняв это рассердился еще больше. "Просил паспорт ехать за границу к водам, заканчивает рассказ Екатерина, - но, не взяв оный, уехал к Москве". Последний поступок Алексея говорил о неуравновешенном состоянии, в котором он пребывал в эти дни.

Какие чувства теперь вызывала у него старая столица? Ради того, чтоб не раздражать ее дворянское общество, он десять лет назад отвернулся от брата. Ради поддержки ее оппозиционных кругов, отказался от политических идей молодости. И что же? Григорий умер в 1783г. Надежда вернуться в большую политику оказалась иллюзорной. Вскоре он показал обществу Первопрестольной, насколько в действительности невысоко ценит его мнение.

Среди многочисленной и разветвленной московской родни Орловых было и семейство калужского губернского прокурора князя Семена Семеновича Львова. Знаменитый герой Чесмы познакомился с начавшими выезжать дочерьми князя в середине 1780-х гг. Алексей обратил внимание на Марью Семеновну. Настойчивые ухаживания пожилого кавалера вызвали серьезные опасения родителей девушки, поспешивших подыскать ей более подходящую партию. Княжна Львова стала женой Петра Алексеевича Бахметева, состоятельного вдовца с сыном на руках. По отзыву известной московской мемуаристки Е.П. Яньковой, Бахметев был человеком "предерзким и пренеобтесанным... одним словом, старым любезником".

Брак не удался, муж был жесток со второй супругой. Воспоминания современников рисуют Марию Семеновну как натуру эмоциональную, увлекающуюся, своенравную и самолюбивую. Могла ли она сносить унижения от мужа? В XVIII в. развод для представителей благородного сословия был делом куда более обычным, чем в XIX в., однако супруги чаще предпочитали не расторгать брак, а "разъезжаться", т.е. жить в разных домах и вести себя как свободные люди. И развод, и разъезд были возможны лишь с согласия супруга. В противном случае муж мог требовать возвращения жены домой. Мария Семеновна покинула мужа и скрылась под покровительство Орлова. Вся Москва три года с интересом наблюдала за романом шестидесятилетнего отставного вельможи с дамой на 30 лет моложе его. Следовало ожидать, что открытое сожительство графа Чесменского с любовницей не вызовет одобрения в Москве. Однако дело обернулось иначе. Среди русской переписки и мемуаров конца XVIII в. мы не найдем ни одного слова осуждения по поводу действий Алексея. Любовь к графу в Москве была так велика, что любое его действие только прибавляло ему популярности.

Бездетная Бахметева привязалась к Нинушке, и между ними установилась очень теплая дружба, Анна Алексеевна именовала Марью Семеновну "голубушкой-сестрицей". Впрочем семейное счастье Алексея нельзя назвать идиллическим. Марья Семеновна не умела сидеть без работы, вокруг нее все закручивалось в вихре новых начинаний, она шила, разводила коров, переписывалась с уймой родственников. Словом, рядом с Бахметевой Алексей мог найти что угодно, только не покой. Время от времени жизнь в доме взрывалась из-за того, что граф позволил себе передвинуть швейный столик своей возлюбленной в другое место, или пытался предложить ей деньги для поправки ее собственных хозяйственных дел. Финансово она считала себя независимой от своего покровителя, была на редкость щепетильна и не терпела даже разговоров о помощи с его стороны.

Но всему приходит конец. Пришел он и веселому существованию Орлова в Первопрестольной. Осенью 1796 г. Алексей Григорьевич поехал в Петербург для получения заграничного паспорта, т.к. собирался отправиться на лечение в теплые края, но в столице узнал о кончине Екатерины II. Новый государь Павел I приказал перенести тело свергнутого Петра III из Александро-Невского монастыря в Петропавловский собор, где покоился прах всех императоров, нести корону перед гробом несчастного монарха было приказано Алексею Орлову, как убийце последнего. Павел в этом не сомневался. Известны его слова, брошенные Орлову: "Бери и неси!" Алексей с каменным лицом исполнил приказание Павла.

Очевидец этих событий секретарь саксонского посольства Гельбиг пишет об Алексее Григорьевиче: "Один из первых чинов при императорском дворе,.. он должен был сделать пешком трудный переход и на всем этом пути был предметом любопытства, язвительных улыбок и утонченной мести!" Больше 30 лет Алексей Григорьевич старался смыть с себя позорное клеймо ропшинской трагедии, теперь император вновь превращал его в "Меченого".

После помпезных "торжеств" перезахоронения Орлов получил приказание покинуть Россию. Он взял с собой дочь, а вскоре к изгнанникам присоединилась и Марья Семеновна, которой перед этим часто писала Анна Алексеевна, прося приехать и поддержать их с отцом. За границей Бахметеву принимали как "графиню Орлову", чета путешественников не стремилась развеять это заблуждение. В Дрездене, Лейпциге, Карлсбаде для знаменитого сподвижника Екатерины II устраивали великолепные праздники. Орлов был чрезвычайно популярен. Возвращения домой не предвиделось, и многие немецкие друзья стали советовать графу навсегда поселиться за границей. "Если б так поступить, то лутче дневного света не видать", - с тоской писал Алексей родным в Россию.

В 1801 г. после убийства Павла I и вступления на престол Александра I, Орлов получил возможность вернуться в Россию. Граф участвовал в коронационных торжествах, бывал на официальных званых обедах в Кремлевском дворце, новый император благоволил к сподвижникам своей бабки.

Известный московский мемуарист начала XIX в. профессор Московского университета П.И. Страхов оставил зарисовку появления Орлова на улицах Москвы: "И вот молва в полголоса бежит с губ на губы: "едет, едет, изволит ехать". Все головы оборачиваются в сторону к дому графа Алексея Григорьевича. Множество любопытных зрителей всякого звания и лет разом скидают шапки долой с голов... Какой рост, какая вельможная осанка, какой важный и благородный и вместе добрый и приветливый взгляд!" "Неограничено было к нему уважение всех сословий Москвы, - подчеркивает другой мемуарист С.П. Жихарев, - и это общее уважение было данью не сану богатого вельможи, но личным его качествам". Доступный, радушный, обустраивавший все вокруг себя на русский лад, граф импонировал москвичам своей национальной колоритностью. Он, как никто другой, отвечал представлениям того времени о поведении вельможи в обществе.

Шли годы. Алексей Григорьевич все больше болел ногами, но продолжал выезжать на скачки, время от времени случались ссоры с Марьей Семеновной, они были привычны, как изменение погоды за окном. Подросла Анна, и отец все пристальнее приглядывался к вьющимся около самой богатой невесты России женихам. Но Алексею так и не суждено было устроить судьбу дочери. 24 декабря 1807 г. в рождественский сочельник Орлов скончался. Говорили, что уходил граф тяжело, громко стонал и каялся, так что было приказано играть домашнему оркестру, заглушая крики умирающего. Провожать тело Алексея собралась вся Москва, несколько тысяч человек с открытыми головами встретили вынос гроба. Похоронили героя Чесмы в подмосковном имении Отрада, рядом с тремя братьями в фамильной усыпальнице. Это место граф еще при жизни выбрал сам.

Страдания отца перед смертью произвели страшное впечатление на Анну Алексеевну. По православной традиции, такая тяжелая кончина постигает нераскаянных грешников. Дочь боготворила Алексея Григорьевича, она была религиозным человеком. Анна Алексеевна нашла себе духовного наставника в лице архимандрита Фотия, настоятеля новгородского Юрьева монастыря. Благодаря пожертвованиям графини, этот монастырь приобрел свое богатство и значение. Анна перевезла туда прах отца и двух его братьев - Григория и Федора - участвовавших в заговоре. Сама вела при этой обители аскетический, почти монашеский образ жизни. В свете графиню жалели, над ней смеялись, считали обманутой, экзальтированной, несчастной, но она продолжила свой путь, справедливо полагая, что такая душа, как душа ее отца заслуживает спасения.

ГЛАВА IV

КАВАЛЕРСТВЕННАЯ ДАМА

Когда черная чугунная решетка Нескучного сада остается за спиной, а желтое величественное здание Александровского дворца вырастает за гладью круглого фонтана, невольно задумываешься о том, с какой сказочной роскошью и поистине великосветским достоинством должен был доживать здесь свой век знаменитый герой Чесмы. Ныне этот особняк принадлежит Президиуму Российской Академии Наук. Не самая плохая судьба для памятника прошлого, не правда ли?

Его внутреннее убранство украшает парадный портрет Екатерины Романовны Дашковой - первой ( и заметим: последней) женщины директора Российской Академии Наук. Какие неожиданные шутки порой играет судьба с людьми уже после их смерти. Орлов и Дашкова при жизни ненавидели друг друга, и Екатерина Романовна утверждала, будто не может дышать с Алексеем Григорьевичем одним воздухом, а он в свою очередь в течение двадцати лет не сказал ей ни единого слова. Правда в глубокой старости оба по православному обычаю примирились. На дворе стояла другая эпоха, им нечего было больше делить, но это не значило, что, если б время вдруг повернуло вспять, и они вновь очутились при дворе Екатерины II, их противостояние не повторилось бы с новой силой. Зная характеры наших героев, можем сказать, что каждый прошел бы свой путь так, как он его прошел. И в том, что двести лет спустя великолепный портрет Дашковой едва ли не по-хозяйски смотрит со стены дома Алексея Орлова, сквозит ирония времени.

Об этой картине следует сказать еще несколько слов. Несмотря на то, что перед нами помпезный парадный портрет, сверкающий дорогими тканями и игрой света на драгоценных мехах, лицо самой кавалерственной дамы как бы лишено обычной для подобного рода портретов светской лакировки. Тяжелые нависающие веки, пронзительный колючий взгляд небольших глаз, раздраженная складка губ. Куда бы вы не повернулись, Екатерина Романовна смотрит на вас, смотрит оценивающе, без симпатии. Специалисты по иконографии Дашковой утверждают, что перед нами один из наиболее достоверных портретов знаменитой женщины.

В трудной жизни Дашковой, полной перипетий и взлетов, многое связано с Москвой. Старая столица принимала ее в годы опал и немилости. В самом характере Дашковой , властном, деятельном, порой деспотичном, так много московского, что при чтении истории ее жизни в голове невольно всплывают известные грибоедовские строки из "Горя от ума", описывающие московских дам: "Скомандовать велите перед фрунтом , // Присутствовать пошлите их в Сенат".

А ведь по происхождению и воспитанию Дашкова вовсе не принадлежала к кругу московской знати. Она родилась в 1743 г. в Петербурге, в семье графа Романа Илларионовича Воронцова, генерал-поручика, сенатора, одного из крупнейших русских масонов того времени. Екатерина Романовна выросла в доме своего дяди Михаила Илларионовича Воронцова - вице-канцлера, а с 1758 г. канцлера Елизаветы Петровны. С Москвой Екатерина Романовна связал, брак с молодым представителем старинного московского княжеского рода Михаилом Ивановичем Дашковым. После замужества молодая княгиня попала в новый для нее семейный московский клан, группировавшийся вокруг воспитателя великого князя Н. И. Панина. Дашков был его родным племянником и продвигался по службе под протекцией дяди.

Перед Екатериной Романовной открылся мир не только чужой, но и совершенно чуждый ей. Воспитание бывшей графини Воронцовой строилось на европейский манер. Русскому языку детей не учили. Жизнь в Петербурге резко отличалась от московского быта. Не малую роль в формировании вкусов и пристрастий Дашковой сыграли англофильские настроения, царившие в доме канцлера. Англофилия - любовь к Туманному Альбиону - стала в России XVIII столетия заметной культурной тенденцией, принявшей форму восхищения фундаментальными законами и общественным устройством Англии. Юная Дашкова разделяла эти взгляды, уже после переворота 1762 г., она говорила английскому послу графу Джону Бакингемширу: "Почему моя дурная судьба поместила меня в эту огромную тюрьму? Почему я принуждена унижаться в этой толпе льстецов, равно угодливых и лживых? Почему я не рождена англичанкой? Я обожаю свободу и пылкость этой нации" . Мы приводим эту цитату для того, чтоб показать, что к середине XVIII в. в сознании русского образованного общества уже сложился один из важнейших стереотипов восприятия России.

С такими представлениями Дашкова очутилась в Москве -- городе, нарочито бравировавшем своей русскостью. Внешне старая столица уже давно перенимала европейские формы быта: одежда, книги, новые здания - многое напоминало картины родного Петербурга, но было одно глубокое отличие, сразу ставившее Екатерину Романовну в положение чужой. В московском дворянском обществе продолжали говорить по-русски. "Передо мной открылся новый мир, новая жизнь, которая меня пугала, тем более, что она ни чем не походила на все то, к чему я привыкла. - вспоминала Дашкова много лет спустя в своих "Записках". - Меня смущало и то обстоятельство, что я довольно плохо изъяснялась по-русски, а моя свекровь не знала ни одного иностранного языка". Новая родня, по словам Дашковой, относилась к ней "очень снисходительно", "но я все-таки чувствовала, - продолжает княгиня, - что они желали бы видеть во мне москвичку и считали меня почти чужестранкой".

Здесь мы встречаемся с интересным феноменом русского сознания. Лингвисты и психологи давно заметили, что в России главным признаком определения национальной принадлежности является язык. Поэтому современники, общаясь с Екатериной II, прекрасно говорившей и писавшей по-русски, забывали о ее немецком происхождении; а "природную", как тогда выражались, русскую княгиню Дашкову, не знавшую родного языка, воспринимали как иностранку. "Я решила заняться русским языком, и вскоре сделала большие успехи, вызвавшие единодушное одобрение со стороны моих почтенных родных", - с гордостью сообщала в мемуарах Дашкова. Одним из главных трудов Екатерины Романовны в должности директора Российской Академии Наук было составление знаменитого "Словаря Академии Наук", первого русского толкового словаря, которым восхищался А.С. Пушкин. Едва ли этой грандиозной работой "мадам директор" смогла бы так успешно руководить, если б в юности судьба не забросила ее в Москву и не заставила испытать муки немоты и глухоты иностранца в чужой стране.

Прожив в старой столице два года после свадьбы, в 1761 г. Дашковы возвращаются ко двору в Петербург. Теперь в Москву Екатерина Романовна вернется только после переворота, прославившего ее имя. В заговоре Дашкова действовала не одна, а со всем "московским" кланом Паниных, который, по понятиям того времени, и был ее новой семьей, уже более близкой, чем Воронцовы. Каждая группировка придворной знати, объединявшаяся вокруг сильного вельможи, такого, например, как Панин, желала иметь около государя свое доверенное лицо, способное влиять на монарха. В политическом смысле Дашкова и Орлов претендовали на одно и тоже место. В том, что роль первого лица в государстве после себя Екатерина II отдала не ей, княгиня видела предательство императрицы.

И вот внутренне уязвленная Екатерина Романовна вновь очутилась в Москве, теперь уже в составе пышной коронационной процессии на великолепном торжестве по случаю восшествия Екатерины II на престол. Как же выглядела в это время Дашкова? Первый словесный портрет княгини был составлен примерно тогда же прибывшим в Москву новым английским послом в России графом Джоном Бакингемширом. "Княгиня д' Ашков, леди, чье имя, как она считает, будет, бесспорно, отмечено в истории, обладает замечательно хорошей фигурой и прекрасно подает себя. - сообщает в дипломат в Лондон. - В те краткие моменты, когда ее пылкие страсти спят, выражение ее лица приятно, а манеры таковы, что вызывают чувства, ей самой едва ли известные... Ее идеи невыразимо жестоки и дерзки, первая привела бы с помощью самых ужасных средств к освобождению человечества, а следующая превратила бы всех в ее рабов".

Княгиня подробно рассказывает в "Записках", как во время коронации ей пришлось стоять в задних рядах, соответственно скромному чину ее супруга. Подчеркивая немилостивое обращение с собой, Дашкова лишь в одном месте случайно проговаривается. Оказывается, всю дорогу от Петербурга до Москвы она ехала с императрицей в одной карете, а такого недвусмысленного знака расположения могли удостоиться только самые близкие к государыне люди. В романе Л.Н.Толстого "Война и мир" есть примечательное рассуждение об официальной и "невидимой"субординации. Князь Андрей видит, как в кабинет пропускают молодого офицера, в то время как пожилой заслуженный генерал продолжает сидеть под дверью. В случае с Дашковой происходила похожая вещь. На коронационных торжествах она, согласно жесткому придворному этикету, не имела права стоять ни ближе, ни дальше по отношению к императрице, чем это определяли чины ее супруга - полковника. Но реальное место того или иного придворного, степень его влияния на государя определялась именно "невидимой" субординацией.

Напряжение между Екатериной II и Дашковой проявлялось все заметнее. В Москве впервые наметилась грань разрыва. В самый разгар слухов о возможности совершения брака между императрицей и Г.Г. Орловым вспыхивает так называемое дело Хитрово, связанное с именем Дашковой. Несколько гвардейских офицеров, участвовавших в перевороте и недовольных полученными наградами, предприняли попытку отстранить партию Орловых от власти. Склоняя гвардейцев на свою сторону, камер-юнкер Ф.А. Хитрово ссылался на поддержку таких влиятельных лиц как Н.И. Панин, генерал-прокурор Сената А.И. Глебов и Е.Р. Дашкова.

В процессе дознания Хитрово продолжал ссылаться на Дашкову. Оба брата Паниных, немедленно приехали в дом своего племянника и заперлись с Михаилом Ивановичем в отдельной комнате, чтоб обсудить создавшуюся ситуацию. Сама княгиня до совещания допущена не была. 12 мая она родила сына Павла и лежала в постели, поправляясь после родов. Екатерина Романовна испытывала муки Тантала, не имея возможности услышать, о чем говорят Панины с ее мужем за стеной, в соседних покоях. Утром того же дня приехал статс-секретарь Екатерины Г.Н. Теплов с письмом императрицы, но не к Дашковой, а к ее мужу. Михаила Ивановича просили частным образом повлиять на жену. "Я искренне желаю не быть в необходимости предать забвению услуги княгини Дашковой за ее неосторожное поведение. Напомните ей это, когда она снова позволит себе нескромную свободу языка, доходящую до угроз", - писала императрица.

Во время путешествия Екатерины Романовны за границу Дени Дидро записал слова княгини о том, что после дела Хитрово только болезнь избавила ее от ареста. В "Записках" об этом нет ни слова. Однако есть живая картина страданий Дашковой в часы ожидания действий императрицы, совершенно непонятная, если принять версию мемуаров о непричастности Екатерины Романовны к делу. Страх, испытанный молодой женщиной, еще не оправившейся после родов, привел к нервному срыву. "Я почувствовала сильные внутренние боли и судороги в руке и ноге", -- пишет она . После припадка, сопровождавшегося частичным параличом конечностей, княгиня выздоравливала очень долго. О Хитрово Екатерина Романовна сообщает, что он был сослан в Сибирь. Это не так, княгиня со свойственной ей горячностью сгущает краски. Хитрово отправили в родовое имение, а двое его товарищей просто были уволены со службы.

Вскоре двор отбыл в Петербург, а Дашкова вынуждена была остаться в Москве под благовидным предлогом "поправления здоровья". Это была первая кратковременная опала княгини. "Чистый воздух, холодные ванны и правильная жизнь благотворно повлияли на мое здоровье. В декабре я, хотя еще и не совсем окрепши, уехала в Петербург", -- сообщала княгиня в мемуарах. Вновь в Москву Дашкова вернулась только через два года и опять опальной. На этот раз ее имя оказалось замешано в деле подпоручика В.Я.Мировича, предпринявшего неудачную попытку освободить из Шлиссельбургской крепости свергнутого Елизаветой Петровной императора Ивана Антоновича. О роли Дашковой в деле Мировича английский посол Бакингемшир информировал свое правительство в июльских донесениях 1764 г. : "Княгиню Дашкову видели в мужской одежде среди гвардейцев, но за ее шагами внимательно следят, и ей скоро придется отправиться в Москву. Разочарованное тщеславие и неугомонная амбиция этой молодой леди, кажется, каким-то образом повлияли на ее чувства; если бы она удовлетворилась скромной долей авторитета, то могла бы оставаться до сего времени первой фавориткой императрицы".

Пока тянулось расследование связей Мировича в вельможной среде, к Дашковой пришло страшное известие. Ее муж, посланный с русскими войсками в Польшу, способствовать вступлению на престол короля Станислава-Августа Понятовского, скончался. Нервы Екатерины Романовны, и без того натянутые как струна, не выдержали. "Левая рука и нога... совершенно отказались служить и висели, как колодки,.. я пятнадцать дней находилась между жизнью и смертью" -- писала Дашкова.

Горе оглушило княгиню. Ее семейная жизнь не была гладкой: измученный домашним деспотизмом супруг случалось изменял Екатерине Романовне, она ревновала его к императрице. Много лет спустя на одном из московских балов дочь Дашковой Анастасия Щербинина говорила А.С.Пушкину, что ее отец был влюблен в Екатерину II. На многие выходки Дашковой императрица закрывала глаза из-за дружеского расположения к князю. Больше этой защиты не было.

За Михаилом Ивановичем числились очень крупные долги. Дашкова обладала самыми богатыми родственниками в России. Следовало ожидать, что они не оставят княгиню в несчастье. Но, судя по "Запискам", вышло иначе. Панины, которым Михаил Иванович перед смертью поручил опеку над женой и детьми, по службе, не могли заниматься ее имениями и уговорили княгиню саму войти в роль третьего опекуна, т.е. вся тяжесть управления хозяйством легла на плечи неопытной в этом отношении женщины. Воронцовы отвернулись от Екатерины Романовны еще со времен переворота. В старой столице опальную княгиню с детьми ждала крупная неприятность. Ее свекровь, еще недавно благосклонно настроенная к невестке, теперь показала Екатерине Романовне, что такое старомосковские порядки. Она по своему усмотрению распорядилась недвижимостью, и подарила свой московский дом внучке Глебовой, а сама перебралась в монастырь. Оказалось, что Дашковой просто негде жить в Москве, и она приказала везти себя в Троицкое. Почему ни один из московских родственников ее мужа не захотел приютить у себя в доме молодую вдову с двумя маленькими детьми ? В "Записках" Екатерина Романовна об этом не пишет, но ситуация и без того выглядит достаточно прозрачно. На княгине лежала печать царской немилости, и родные просто побоялись сближаться с заподозренной в заговоре особой.

В подмосковном имении Троицком для Дашковой началась совсем новая жизнь. Она сама должна была стать управителем имений и строго следить за выплатой долгов покойного супруга. Впервые Екатерине Романовне пришлось самой иметь дело с крепостными. Известный издатель прошлого века М.И. Семевский справедливо замечал, что, когда речь идет об историческом деятеле XVIII в., нелишне знать, как он относился к своим крестьянам. Екатерина Романовна оказалась суровой помещицей, ее крестьяне часто бунтовали. Взгляды Дашковой на крепостное право вскрылись в ее диалогах с Д.Дидро во время путешествия во Францию. Исчерпав все доводы в пользу освобождения крестьян только после их просвещения, она восклицает:

"Если б самодержец, разбивая несколько звеньев, связывающих крестьянина с помещиком, одновременно разбил бы звенья, приковывающие помещика к воле самодержавных государей, я с радостью и хоть бы своей кровью подписалась бы под этой мерой". Читая эти пламенные строки, надо знать, что цепь, сковывавшая императора и дворян, была разорвана к тому времени уже около десяти лет манифестом Петра III "О вольности дворянства" 1762 г. Об этом в разговоре с философом владелица большого состояния умолчала. Ее крестьяне нередко ударялись в бега целыми деревнями, спасаясь от непосильных оброков. В "Записках" же создается впечатление, что Екатерине Романовне удалось поправить свое имущественное положение исключительно благодаря строжайшей экономии.

О моральном состоянии Дашковой в годы ее первой серьезной опалы свидетельствует переписка княгини с братом Александром Романовичем Воронцовым, чрезвычайным и полномочным министром России в Голландии, единственным родственником Екатерины Романовны, который продолжал тогда поддерживать с ней отношения. В мае 1766 г. Александр Романович намеревался вернуться в Россию, чтоб продолжить службу в коллегии иностранных дел. Дашкова в самых горячих выражениях отговаривала его. "Не одобряю Ваше желание, - писала она. - Имея какой угодно ум и способности, тут ничего нельзя сделать, т.к. здесь нельзя ни давать советы, ни проводить систему: все делается волею императрицы - и переваривается господином Паниным... Маска сброшена... никакая благопристойность, никакие обязательства больше не признаются".

Важная для русского либерального сознания тема о том, что в России "ничего нельзя сделать" - одна из самых ярких в переписке семейства Воронцовых. А ведь на годы изгнания Дашковой приходятся такие серьезные государственные мероприятия как секуляризация церковных земель, освободившая от крепостной зависимости два миллиона крестьян, напряженное законодательное творчество Екатерины II, подготовка Уложенной Комиссии. Но Екатерина Романовна как бы не замечает этих событий, поскольку при их подготовке ни ее советами, ни ее "системой" не воспользовались.

Опала не могла продолжаться до бесконечности. Княгиня в письмах несколько раз просила императрицу отпустить ее с детьми за границу. Но ее послания оставались без ответа. В 1769 г. разрешение было получено. "Наконец я уехала", - радостно восклицает княгиня. При чтении страниц мемуаров Дашковой, посвященных ее попыткам вырваться из Москвы, невольно вспоминаются слезные немецкие письма Алексея Орлова о том, что лучше уж совсем перестать видеть солнце, чем остаться в Германии навсегда. Перед нами две противоположных друг другу культурные традиции, выразителями которых в конце XVIII в. были Дашкова и Орлов.

После двух лет путешествий, Дашкова полная новых впечатлений возвращается в Россию. В Петербурге ее ждал неожиданно теплый прием. Екатерина II подарила ей сначала 10 тысяч, а затем 60 тысяч рублей, княгиня была радушно встречена при дворе. Время могущества Орловых окончилось, партия Панина нанесла им сокрушительное поражение. Теперь вокруг трона плотным кольцом стояли люди из клана Никиты Ивановича, и пожалования как из рога изобилия сыпались на них. Дашкова попала под общий золотой дождь, но в душе так и не примирилась. Вскоре в руках императрицы оказались материалы заговора Панина в пользу Павла Петровича 1773 г., о которых мы подробнее рассказывали в главе "Русский диктатор". Среди заговорщиков была и Екатерина Романовна. Едва вступив на родную землю, она немедленно угодила в новый "комплот".

И вот Дашкова вновь отправляется в Москву, в очередную опалу. Она уже очень богата, и далеко не так одинока как в свое первое московское изгнание - ее дядя Петр Иванович тоже живет в старой столице. Княгиня держится очень по-барски, осознавая себя частью сильной оппозиции. Живя в Троицком, княгиня считает долгом часто появляться в Москве, устраивает имущественные дела своих детей, каждые две недели навещает свекровь. Теперь уже никто из родных ее покойного мужа не осмелился бы закрыть перед княгиней дверь своего дома, хотя за Дашковой тянулся шлейф серьезных подозрений.

Она активно участвует и в общественной жизни старой столицы, которой тогда постепенно начинали руководить московские масонские братства. В России не привились женские ложи, но, принадлежа к двум семьям посвященных - Воронцовым и Паниным, Екатерина Романовна не была чужой в среде братства. Ее привлекают к основанию научного общества при Московском университете - Вольного Российского собрания. Дашкова становится действительным членом этого общества, печатает в его журнале "Опыты трудов Вольного Российского собрания" статьи об общественном устройстве, долге общества перед его членами и о воспитании, проникнутые духом масонской этики. Нравственное стремление воспитать совершенного человека, избавленного от пороков окружающего мира - одна из центральных идей философии Просвещения и морали вольных каменщиков - остро интересовала Екатерину Романовну в эти годы. Она, по словам ее брата Семена Романовича Воронцова, тоже видного масона, мечтала воспитать человека, который не будет иметь ни одного недостатка, свойственного современному поколению. Обязательным условием успеха подобного эксперимента считалась необходимость изъять ребенка из привычной среды, грязные стороны которой он не должен видеть. Постепенно Дашкова приходит к мысли о новом заграничном путешествии для образования сына.

Зимой 1775 г. императрица приехала в Москву, чтоб летом отпраздновать здесь подписание мирного договора с Турцией. Дашкова не была приглашена провести торжества вместе с Екатериной II. В "Записках" княгиня дипломатично пишет, что болезнь ее свекрови и собственные хвори помешали ей лично видеться с императрицей. Но Екатерина Романовна послала старой подруге подарок. "Я не могла лично поздравить императрицу с блестящими успехами ее оружия, но написала ей письмо по этому поводу и послала чудную картину Анжелики Кауфман, изображавшую красивую гречанку. Я намекала в письме и на себя и на освобождение греков, или, по меньшей мере, на улучшение их судьбы". Согласно придуманной княгиней аллегории, она, как и греки, ожидала от русской императрицы освобождения. Подарок был принят, и вскоре Екатерина Романовна имела честь сама просить государыню о разрешении предпринять новое заграничное путешествие, ради образования сына. Императрица холодно согласилась.

Перед отъездом Дашкова совершает шаг, бросивший глубокую тень на всю ее дальнейшую жизнь. В своем подмосковном имении Троицком, тихо и без особой огласки, она выдает дочь Анастасию Михайловну, которой тогда едва исполнилось пятнадцать лет, за состоятельного, но не слишком молодого бригадира Андрея Евдокимовича Щербинина. "Я надеялась, что он даст моей дочери тихую и мирную жизнь, -- объясняла свой выбор княгиня, -- Она физически развилась неправильно и имела недостаток в строении тела, вследствие чего вряд ли могла рассчитывать, что более молодой и веселый муж станет ее любить и баловать". Желание самой Анастасии при этом учтено не было.

Стремление по своему разумению распоряжаться жизнью близких, перешагивая даже через их волю, дорого стоило княгине в будущем. Брак, как и следовало ожидать, не удался. Анастасия с годами обнаружила чисто воронцовское упрямство, а, вырвавшись из-под опеки матери, повела беспутный образ жизни, проматывала свои деньги и деньги мужа, попала под надзор полиции, потом под опеку. Устав воевать с дочерью, княгиня "отрешила" ее от наследства и запретила пускать в дом даже в случае своей смерти для прощания с телом. Биографы Дашковой часто пишут, что дочь и мать были полными противоположностями. Но обычно бок о бок не могут ужиться именно люди с одинаковым характером. Разве не авантюрная жилка в натуре самой Екатерины Романовны толкала ее от одного заговора к другому, и разве не сама княгиня находилась пол жизни под пристальным вниманием властей? Анастасия не интересовалась политикой, ее увлекали финансовые аферы. В остальном же мать и дочь на удивление походили друг на друга. Но вернемся в 1775 г. - Дашкова с семьей отправляется в новое путешествие.

На этот раз Екатерина Романовна провела за границей восемь лет, занимаясь образованием сына. Лишь в 1782 г. Дашкова вновь увидела Петербург. И снова, как и после первого путешествия, она была принята исключительно милостиво.

В начале 80 - х гг. партия Панина потерпела поражение и была отодвинута с политической арены Потемкиным и его сторонниками. Одна, без поддержки крупной придворной группировки, Дашкова не представляла для Екатерины II опасности. Теперь императрица могла рассматривать бывшую подругу не как политического противника, а как частное лицо. Настало время позабыть о болезненном честолюбии княгини и использовать ее глубокий ум.

Екатерина Романовна вступила в полосу больших перемен. Ей ни в чем не отказывали, сын был зачислен в гвардию, а затем стал адъютантом Потемкина, племянница ( дочь Елизаветы Воронцовой ) по особой просьбе княгини, стала фрейлиной, императрице вряд ли это было приятным. Теперь княгиня обедает во дворце, в обществе своей августейшей подруги, посещает ее малые эрмитажные собрания, в знак особого расположения государыня дарит ей свой мраморный бюст, оплачивает долги, жалует имение Круглое в Белоруссии, две с половиной тысячи крестьян, приобретает дом в Петербурге, меблирует дом в Москве. Взамен императрица потребует от Дашковой одного взяться за тяжелую и хлопотную работу по управлению Петербургской Академией наук и Российской академией. Княгиня дала согласие.

Началось интересное и богатое на результаты "дашковское" десятилетие. С головой погрузившись в новую для себя деятельность академии, княгиня, казалось, совсем забыла о Москве. Однако удержаться при дворе без поддержки какой-нибудь влиятельной группировки было невозможно и вскоре княгиня примкнула к новой оппозиции, складывавшейся вокруг ее брата, президента Коммерц коллегии А.Р. Воронцова. Новое охлаждение было неминуемо. Поводом для очередной опалы послужила издание Дашковой в академимческом альманахе "Российский феатр" трагедии Княжнина "Вадим Новгородский". Пьеса была посвящена новгородскому восстанию против Рюрика, действие кончалось "торжеством добродетельного монарха", но нравственный пафос произведения заключался в трагической гибели защитника гражданских свобод и независимости Новгорода. Между императрицей и княгиней произошел трудный разговор, после которого Дашкова испросила отпуск на год и немедленно получила его.

Старая столица встретила ее приветливо. Душевную радость ей доставляли дружеские отношения с братом Александром Романовичем, тоже в это время отбывавшим опалу в Москве и подмосковных имениях из-за своего покровительства А.Н. Радищеву. Английские пристрастия Екатерины Романовны особенно проявлялись на лоне природы, где она много занималась садовым и парковым хозяйством. "Я еще больше украсила свой сад, так, что он стал для меня настоящим раем, - рассказывала княгиня в "Записках", - и каждое дерево, каждый куст был посажен при мне и в указанном мной месте,.. я утверждаю, что Троицкое - одно из самых красивых имений в России и заграницей". В тот момент, когда жизнь Екатерины Романовны складывалась как нельзя спокойнее, скончалась императрица.

Когда Дашковой объявили о случившемся, родные опасались, что пожилая дама упадет в обморок. "Нет, - сказала я, - не бойтесь за мою жизнь; к несчастью, я переживу этот страшный удар; меня ожидают еще и другие горести...". В прошлом Екатерина Романовна не раз участвовала в акциях в пользу наследника Павла Петровича, надеясь на серьезные политические выгоды для себя лично, но после одиннадцати лет жизни при дворе она ближе узнала наследника и поняла, что никакие ее дальнейшие действия не заставят цесаревича забыть о событиях 1762 г. Теперь, когда он мог сказать: "Аз есмь при дверях", - княгиня по-настоящему испугалась.

Месть Павла не заставил себя долго ждать. Сенатским указом он уволил Дашкову от всех занимаемых ею должностей. Родные советовали княгине затаиться и тихо сидеть в Троицком в надежде, что о ней не вспомнят. Но нервная нетерпеливая натура Екатерины Романовны рвалась в Москву.