Операция «Ледышка»

Сторож.

Увидев студента, прачку и зажатого между ними ректора с лицом очень странного цвета[17] и с сосулькой в виде человеческой руки в кулаке, он почти протрезвел.

— В-ваше премордие… — вскочил он с ректорского кресла, роняя недопитую бутыль с чем-то дешевым и вонючим на дар-эс-салямский ковер.

Задетая локтем, тарелка с бутербродами с маринованными корнишонами и хреновой заправой[18] плюхнулась в аквариум.

— А я т-тут… это… р-рыбок… к-кормлю…

Забытая, с утробным бульканьем выливалась под его ногами бормотуха, внося в желто-бело-бежевую гамму шедевра дар-эс-салямского ковроткачества интересное разнообразие.

Механически отметив про себя, что сию порчу школьного имущества[19], наверняка, тоже спишут на него, Агафон сурово насупился:

— Немедленно позови дежурного преподавателя!

— С-сейчас, господин ректор… с-сию с-секунду, господин ректор… — не сводя глаз с ледяного лица Уллокрафта, словно ни Мельникова, ни девушки не существовало, истово зазаикался сторож. — Только ш-шубеньку найду… и ш-шапку… и ш-шапоги… то есть, с-сапоги… и с-сапку… и с-субеньку… т-тоже…

Игла нехорошего предчувствия кольнула студиозуса в то место, которое в книгах политкорректно переименовывается в «сердце».

— Как — шапоги? — дернулся студент, но ударился головой о фонарь, все еще зажатый в кулаке Уллокрафта, и веселые тени заплясали по комнате. — Где дежурный профессор?

— Так ведь это… в-ваше п-придумие… в-вы же с-сами их отпустили… в-всех…

— Куда?! — в первый раз за день совершенно уверенный в своей невинности, возопил Агафон.

— Дык… это… к магир… магиср… маргис… к г-городскому г-голове на ужин! — голос сторожа звучал почти жалобно.

— А лекари где?

— С н-ними…

— А старшекурсники?

— В г-городе… как в-всегда… в-водку пьянствуют… безобразия х-хлюганят…

— А остальные студенты? — утопающих схватился за спускаемый якорь.

— Дык т-тоже… т-там же… т-того же… т-тех же… П-праздник ведь… ваше п-предурие!

— А… А… А…

Вариантов больше не оставалось.

— К-кабуча… — с отчаянным шипением вырвалось между стиснутых зубов чародея.

— Что будем делать? — растерянно глянула на студиозуса девушка.

— Пойдем домой к мэру, — упавшим голосом произнес Мельников, словно вынес себе смертный приговор.

— Но как мы понесем в такую даль мастера Уллокрафта?! — отчаянно вскинула брови Мари, и тут же просветление отразилось на ее лице.

Но добраться до губ не успело.

«Попробуй только скажи „телепортация“ или „левитация“», — оскорбленно сверкнуло в серых очах Агафона[20], и с языка прачки слетело лишь робкое, не громче мышиного писка:

— Может… есть какой-нибудь… способ… каким пользуются… волшебники?

Мельников сурово нахмурился, задумался… и радостно хлопнул себя по лбу:

— Конечно, есть!!!

Тяжелые ажурные ворота отворились потихоньку — ровно настолько, чтобы пропустить покидающих Школу двух людей и одну статую — и в образовавшееся пространство протиснулся Агафон, Мари и огромный медный таз, в самой середине которого был установлен ректор со все еще горящим фонарем в одной руке и с третьей рукой во второй.

— Поехали? — ухмыльнулся студент и натянул постромки — бельевую веревку, продетую через наспех пробитые в краях таза дырки.

Мари, в глазах которой до сих пор плескалось огромное, как Белый Свет, удивление[21], закинула за спину мешок Агафона, прихваченный по пути из сарая на всякий случай, уперлась в спину ледяной фигуры, и процессия двинулась в город.

Впервые за сорок лет после окончания Школы мастер Уллокрафт снова катался на медном тазу, втихаря позаимствованном из кладовой прачек — хоть на этот раз не с горы и не по своей воле.

Погруженный в синюю тьму город, сияя праздничными огнями, елками и искрящимися под луной сугробами, ждал их впереди.

Появление ездового студента ВыШиМыШи, таза то ли с человеком, то ли с памятником неизвестному Дед-Морозу-потрошителю и девушки, вцепившейся мертвой хваткой в спину нарядного старика, вызвало на улицах самое оживленное внимание.

Дети смеялись и показывали пальцами, взрослые подходили и разглядывали ледяную фигуру, мимоходом восхищаясь талантом скульптора и недоумевая, запасная ли у деда рука на случай, если одна отвалится, или мистический символ.

Чтобы отвязаться от бесконечных в своей однообразности и однообразных в своей бесконечности вопросов, Агафон неосторожно брякнул, что это символ. Но, как любил говаривать Шарлемань Семнадцатый, сказал «А» — полезай в кузов, и уже через секунду студиозусу пришлось отвечать на вопрос, а символом чего конкретно являлась протянутая рука.

Подозревая недоброе, но тем не менее, по какой-то непонятной причине игнорировав отчаянно вопивший внутренний голос, Агафон уверенно сообщил, что это символ ни чего иного, как преуспеяния и финансового благополучия в новом году.

И вот тут началось.

Мари от уллокрафтовой спины оттеснили уже на первой минуте. Десятки рук протянулись к фигуре ректора, норовя потрогать, погладить, пощупать, потянуть, оторвать кусочек чего-нибудь на счастье[22]. К нему подносили и подводили детей, лошадей и собак, но когда какой-то припозднившийся с базара крестьянин[23] подтащил двух коров, а из мешка в его руках высунулся и неожиданно ткнулся в щеку ученого мужа маленький свиной пятачок, терпению Агафона пришел конец.

Но никто этого не заметил: в толпе желающих преуспеяния в новом году было гораздо больше, чем психологов и физиогномистов.

— Отойдите, пропустите, все, нам некогда! — рассерженный и испуганный задержкой, студент потянул было вперед свой груз, но с таким же успехом он мог попытаться пройти сквозь стену. — Дайте дорогу!

— Да куда спешишь, парень — праздник ведь на носу! — весело прокричал пьяненький голос из задних рядов.

— Кто потрогал — отходите, не мешкайте!

— А че дают-то?

— Счастье! И деньги!

— Кто последний?!

— Все мы тут последние…

— Меня пустите — я тут уже стоял!..

— Бороду всю не выдирайте, я первый это придумал, а мне еще трем тетушкам и бабке надо!..

— Ноги, ноги берегите!..

— Не толкайся, дядёк!

— У-у, корова…

Агафон растерянно вытаращил глаза: или под Новый год по городу бродило несколько крестьян с одинаковыми коровами и поросенком в мешке, или народ пошел на штурм счастья по второму — если не по третьему — кругу.

— Да отойдите вы, кому говорят!!! — сделал Мельников новую попытку прорваться, лихорадочно перебирая в памяти заклинания, которые можно было бы сотворить без летальных последствий с притиснутыми к бокам руками и отдавленными ногами.

— Не имеешь права нас гнать!

— Счастье — народу!

— Жалко тебе, что ли, талисмана?!

— Да кому жалко? Нам совсем не жалко! Все для вас, горожане дорогие! — неожиданно звонко прозвучал вдруг знакомый голосок слева. — Всего один золотой — и можно трогать три раза! Хоть обеими руками! Покупаем билетики! Деньги пришли и ушли, а счастье дороже! Билеты берем, билетики, на счастье!

И, расталкивая огорошенно притихшую толпу, к Агафону и Уллокрафту пробилась Мари с пачкой розовых бумажек в руке, на каждой из которых была нарисована жирная красная цифра «раз».

— А чего покупаем-то? — медленно отползла от ректорской бороды и спряталась за спину первая рука.

— Мы ничего покупать не хочем…

— Мы ж так… просто… — последовала за ней вторая.

— Подошли поглядеть, и всего-то…

— За погляд денег не берут!

— Всего одна золотая «крепость»! Дешевле только задаром! Кто не хочет трогать — и не надо. А кто уже дотронулся — достаем кошелечки, вынимаем денюшку, не стоим столбами! — не унималась юная прачка.

Студиозус не был уверен, на счет «пять» или «шесть с половиной» толпа вокруг них пропала, но как-то неожиданно одну секунду разнаряженные и надушенные горожане напирали, прорываясь к грядущему преуспеянию, а в другую вокруг них остался только утоптанный снег, десятка три разнообразных пуговиц, дюжина носовых платков, пара бутылок и один поросенок.

Последнего, впрочем, очень скоро подхватил и унес то ли старый хозяин, то ли новый, и остались они снова втроем.

Пока в бурлящем противоречивыми мыслями мозгу студиозуса боролись за право прохода — и не получали его «Это ты здорово придумала!», «А ловко ты их!..» и «Тебя кто-то надоумил, или ты сама?..», на язык пробилась четвертая, не противоречащая покосившемуся мировоззрению чародея:

— Откуда у тебя бумага?

— Я подарок мадам Жюли на Новый год не успела подарить, — потупилась Мари. — Блокнот с розочками. Дорогущий… был…

— А карандаш?

— Это помада, — еще больше смутилась девушка.

— Тоже подарок кому-то? — поинтересовался через плечо впрягшийся в сбрую студент. — И тоже дорогущая?

Мари промолчала, не зная, признаться ли, что вчера вечером она первый раз в жизни купила косметику, чтобы накраситься и понравиться ему[24], или промолчать, если уж мысль о том, что помада может принадлежать лично ей, не пришла в голову ее герою самостоятельно.

Но герои на то и герои, чтобы не ждать ответов там, где их не предвидится, а вооружившись мечами-саморубами, копьями-самотыками, дубинами-самостуками — или даже тазами-самокатами — нестись безоглядно в новые дали.

Наученные горьким опытом, по дальним кварталам и безлюдным переулкам.

Проехав без малого полгорода по почти безлюдным в этот час проулкам[25], где-то в районе свечного заводика они сориентировались на местности и решили, что настала пора выезжать из тени: дом мэра был уже не так далеко. Оставалось повернуть налево, пройти кварталов пять-шесть, обогнуть закоулками центральную площадь, где весь город обычно собирался на встречу Нового года и всю ночь работали трактиры — и заветная цель будет достигнута.

Перед последним рывком студиозус приложил ладони к вискам ледяной статуи, прислушался, улавливая импульсы жизненных сил, и молча покачал головой на невысказанный вопрос девушки[26].

Та пожала плечами: «Тебе лучше знать».

«Ну помрет. Ну и что?» — прочитал язык телодвижений Агафон.

— Да как ты можешь так говорить! — возмутился он.

Мари растерянно заморгала:

— Я думала, тебя это приободрит…

— Если бы ты хоть когда-нибудь вообще думала… — раздраженно прорычал Мельников, проглотил недоговоренную часть предложения[27] и рванул вперед, едва не роняя злосчастного ректора на дорогу.

Верная Мари, глотая обиду вперемешку с непрошенными слезами, вприпрыжку бросилась за ними, чтобы удерживать и страховать — несмотря ни на что.

Перед тем, как повернуть в последний раз, Агафон остановился перевести дух — и тут его внимание привлекло подозрительно веселое столпотворение в устье улицы, впадающей в площадь.

— Интересно, что там такое? — помимо воли отвлеченный от невеселых мыслей, вытянул он шею.

Проходивший мимо пьяненький мужичок заулыбался, подумав, что спрашивают его.

— Люди эльгардского герцога, который приехал, задаром эль разливают! — радостно сообщил он. — Всем желающим! Не мешкайте, такое раз в десять лет бывает!

— Нам надо спешить, — сурово отрезала прачка.

Мужичок зашелся смехом, словно услышал что-то необычайно забавное:

— Ух, суровая у тебя мамзелька, парень! Как у меня прямо! Но ты не слушай ее, как и я — бери батьку и дуй туда! Такого эля вы еще не пробовали, чтоб мне облысеть!

— Нам не до эля! — сердито притопнула Мари, но Агафон — то ли из духа противоречия, то ли чувствуя, что перед встречей с педсоставом Школы его храбрости определенно требуется дозаправка, бросил веревку и вприпрыжку побежал к оживленно гомонящей толпе.

Вернулся он минут через десять, дыша эльгардским элем и сверкая заплывающим глазом.

— Х-халявщики… Пусть с-спасибо говорят, что мне некогда! — чуть заплетающимся языком пробормотал студент, ни слова больше не говоря, впрягся в покинутую упряжь и потянул таз в тихий переулок.