Орлята партизанских лесов

— Иди своей дорогой, — донеслось в ответ. — Мы не подаём!

Володю впустили только в третью хату. Пожилая крестьянка, закутанная в платок, молча поставила на стол миску с холодной картошкой, дала солёный огурец и кружку воды. Пока Володя ел, хозяйка постелила на лавке под окном.

Уставший, замёрзший Володя заснул мгновенно.

Утром он проснулся от того, что кто-то пристально смотрел на него. Володя открыл глаза и увидел мальчика приблизительно одних с ним лет. У мальчика были русые волосы, приветливое лицо.

— Здоров ты спать, — сказал он, улыбаясь. — Я думал — помер…

— Не-е, устал я вчера очень. Меня зовут Володей. А тебя?

— Дмитрием.

— В какой класс перешёл?

— В шестой.

— И я в шестой…

Мать позвала мальчишек завтракать.

— Посиди, я тебе воротник пришью, — сказала крестьянка, взяла Володино пальтишко и ушла в другую комнату.

— Иди сюда, — тихо подозвал Володя Дмитрия. Тот послушно встал рядом.

— Дай честное пионерское, что не проболтаешься!

— Честное пионерское! — прошептал Дмитрий. — Клянусь!

— Ты мне должен помочь, — решительно сказал Володя. Нужно узнать, что задумали немцы и заодно сосчитать их силы…

— Ты — партизан?

— Пока нет, — честно признался Володя.

— А меня возьмут, как ты думаешь?

— Не всем идти в лес, — рассудительно начал Володя и слово в вторил то, что сказал ему Мусиенко. Дмитрий слушал внимательно т согласно кивал головой.

— Что немцы задумали, я и теперь знаю, — сказал Дмитрий. — Сосед наш — полицай. Так его сын, жаба, хвастал, что скоро партизанам — каюк… Немцы каждый день прибывают. Даже два танка есть…

Они договорились, как действовать дальше. Огородами мальчики обошли всё село. Книга «Робинзон Крузо» основательно пополнилась непонятными постороннему человеку значками.

…Карательная экспедиция сорвалась. После боя, в котором немцы понесли большие потери, Мусиенко забрал Володю и Сашу в отряд имени Щорса партизанского соединения А. Ф. Фёдорова. Саша стала медсестрой, секретарём комсомольской организации отряда.

— Ну, хлопец, — сказал, познакомившись с Володей, комиссар отряда Аким Захарович Михайлов, — пойдёшь в связные. И ещё одно: по всем вопросам обращайся ко мне лично.

Володя посмотрел на высокого, худого и очень сурового на вид человека в серой армейской шинели и ответил:

— Слушаюсь, товарищ комиссар!

— Э, да ты, оказывается, у нас военный! — рассмеялся Михайлов.

Не мог знать тогда юный партизан Володя Казначеев, что в его жизнь вошёл человек, который заменит ему родителей. Человек, у которого он учился выдержке, честности и прямоте, умению отдавать предпочтение слову «нужно», а не слову «хочу».

Но тогда, с любопытством присматриваясь к непривычной обстановке партизанского лагеря, Володя забыл и о комиссаре Михайлове, и о сестре. Его можно было увидеть среди бойцов пулемётного взвода — перемазанного ружейным маслом, с чёрными от пороховой копоти руками, самозабвенно копающегося во внутренностях «максима» или «дегтяря». Помогал Володя ухаживать и за отрядными лошадьми. Но сильнее всего тянуло его к минёрам. То ли потому, что подрывники были в отряде на особом положении, то ли потому, что они постоянно что-то мастерили, укладывая толовые шашки в деревянные корытца или в цинковые коробки из-под патронов. Правда, к своему делу они его не подпускали. Даже, случалось, прогоняли подальше. Скоро Володя был в курсе всех дел. Появились новые друзья. Ближе всего он сошёлся с Лёней, Мишей и Валей Гузненками. Их мать и двух братишек тоже расстреляли фашисты. Отец — Александр Фёдорович — ушёл в отряд ещё в сорок первом. Для него война в тылу врага была делом знакомым: он бил немцев ещё в 1918 году, когда служил под началом Николая Щорса. Чтобы не разлучаться с детьми, бывший красноармеец организовал семейную пулемётную тачанку.

Володя завидовал им — Гузненки участвовали в лихих атаках на вражеские гарнизоны. Вернувшись в лес, показывали товарищу свежие пулевые пробоины в бортах тачанки и рассказывали о схватке.

Чем дольше жил Володя в лесу, тем сильнее чувствовал неудовлетворённость. Он заскучал: перестал ходить к пулемётчикам, потерял интерес к лошадям.

— Зайди ко мне вечером, — как-то вспомнил о нём комиссар. — Поговорить нужно.

Михайлов встретил Володю приветливо, как равного. Пригласил за стол, напоил чаем. С разговорами не спешил. Подражая Акиму Захаровичу, Володя сдерживал выпиравшее из него желание нажаловаться на командира подрывного взвода, который пренебрегал им.

— Вижу по глазам: кто-то пришёлся тебе не по душе, — сказал комиссар. — Выкладывай. Только по-военному: чётко и без лишних эмоций. Мужчина должен сдерживать себя.

— Он меня послал щи хлебать! — выпалил Володя. — А я уже взрослый, я за мать должен мстить!

— Подожди. По-порядку и без крика, — сурово осадил Володю Аким Захарович.

— Хочу быть подрывником. Попросился к командиру, а он меня… щи хлебать послал… как он смеет!

— Смеет! Он — командир, и ему виднее, с кем идти на задание. Ты мне лучше скажи: твёрдо решил стать подрывником?

— Да!

— А знаешь, какая у подрывников работа? У каждого партизана смерть за плечами стоит, а у подрывника — сразу две. И от вражеской пули, и от собственной мины! Справишься? Не подведёшь?

— Не подведу! Честное пионерское!

Немало партизанской крови было пролито на подступах к железнодорожной магистрали Ковель — Брест. По обе стороны насыпи немцы вырубили не только лес, но даже мелкий кустарник, через каждые пятьсот метров построили доты.

— Я бы на твоём месте, — сказал Миша Гузненок, протирая чистой тряпицей матово поблёскивавший пулемёт, — не просился в группу, которая на «железку» идёт.

— Хоть один эшелон, да подорву, — упрямо стоял на своём Володя. — За маму!

— Опыта у тебя нет на «железку» ходить! Вон сам Павлов вчера вернулся ни с чем. Его ты знаешь — десантник, подрывник, каких поискать нужно. Тёзку своего, Героя Советского Союза Владимира Владимировича Павлова, Володя знал хорошо. Старался издали увидеть, как он готовит мины. Вот и вчера, когда вернулись подрывники, поспешил к их костру — послушать. Хорошо запомнилось всё, о чём рассказывал Павлов: «Подошли мы к железной дороге. В темноте вышли к насыпи, — рассказывал Павлов, прихлёбывая кипяток из железной кружки. Края кружки обжигали, он морщился, но продолжал пить. — Тихо. Лишь справа на разъезде свистел маневровый паровоз. Вдруг над лесом поднялась ракета. За ней — другая. Над нами пролетели первые мины. Я приказал отходить. В темноте мы сбились с тропы и пошли напрямик через лес. Вскоре под ногами зачавкало болото… За нами гнались… Чудом выбрались на сухое…»

— Если уж Павлов не смог, — сказал Миша, — то какой с тебя толк! «Хороший парень Мишка, но слишком осторожный, — подумал Володя. — Ну как он не понимает, что я в подрывники-диверсанты не для отдыха пошёл? Конечно, в «крокодилы» меня не скоро зачислят, но и в «аллигаторах» ходить не хочу!»

Тут нужно объяснить, что с лёгкой руки Владимира Павлова эти клички широко бытовали в партизанском отряде имени Щорса. «Крокодилами» называли подрывников-диверсантов, которые, рискуя жизнью, незаметно пробирались к железнодорожному полотну и пускали поезд под откос. Для них невыполнимых заданий не существовало. А вот «аллигаторами» окрестили тех, кто под любым предлогом старался отсидеться в лагере или, на худой конец, пойти с группой, но остаться в прикрытии.

— Что ты мне талдычишь? — не выдержал Володя. — На то у нас не один диверсант-подрывник, а вон сколько. Не пройдёт Павлов, пройдёт другой…

— Уж не ты ли? — с подковыркой спросил Миша.

— А чем я хуже других! И вообще, Мишка, не дразни меня…

Но Мишка не был бы Мишкой, если бы отступил.

— Может, поборемся? — отложил тряпочку Гузненок.

— Ладно, — сказал Володя и поднялся. — Пойду лучше с Павловым поговорю, с умным человеком приятнее дело иметь…

Конечно, Володя понимал, что это очень непросто выйти на железнодорожное полотно. Ночью, в темноте, одному. Товарищи остались далеко, и ты должен забыть и о них, и об опасности, что поджидает тебя. Иначе одно неосторожное движение — и чуткий механизм взрывателя сработает. Разве мало было таких случаев!

Но не опасности страшили Володю Казначеева: больше всего он боялся не справиться с заданием. Не сомневался, что никто и слова плохого не скажет. Но не мог представить, что именно он, Володя Казначеев, сможет подвести.

— Ты не думай, что фашисты — дураки, — остудил его пыл комиссар. — Они тоже не лыком шиты. Когда ты ломаешь голову над тем, где бы понадёжнее поставить мину, их специалисты думают, как помешать тебе это сделать! На рожон не лезь! Это не по-нашему, не по-партизански.

— Понимаю, — ответил тогда Володя.

…Но прежде чем Казначеев получил самостоятельное задание, он много раз ходил с диверсионными группами. Они ставили мины-«ловушки» на дорогах, портили связь, оставляли мины-«сюрпризы» в местах, где жили полицаи. Выполняя приказ Михайлова, взрослые всячески оберегали юного подрывника. Володя всё схватывал на лету, и вскоре мог так поставить мину, что даже бывалые подрывники удивлялись, откуда у парнишки такое редкое умение.

Но прошло немало времени, прежде чем Володя Казначеев отправился на «железку».

…Уже вторые сутки, как они вышли с базы. Их было восемь — пулемётчик, шесть автоматчиков и подрывник Володя Казначеев. Ночью группа заблудилась. Никто потом не мог вспомнить, как это получилось. Но только вместо того, чтобы выйти к железной дороге, они очутились в самом гиблом болоте. Партизаны вынуждены были остановиться, потому что стоило оступиться, как человек тут же проваливался по грудь.

Проводник — местный житель — чертыхался, но и сам не знал, куда идти. Партизаны приуныли: они знали коварство полесских болот. Собирался дождик. Стемнело, болото стало совсем чёрным.

Володя отдал мину ближайшему партизану. Тот молча взял её и, как грудного ребёнка, прижал к себе, боясь лишний раз пошевелиться.

Володя осмотрелся.

Болото тянулось насколько хватал глаз. Но недаром Володя родился и вырос в этих местах: совсем малышом брал его в лес отец, показывал, где гнездо горлицы, учил читать следы, определять по муравейникам страны света. Но даже не это было главным в той немудрёной науке: Володя привык доверять лесу, чувствовать себя в нём, как дома.

Сквозь кисею дождя разглядел Володя мелкие кустики, растущие на кочках. К ним-то и направился юный партизан. Он шёл и не оборачивался, словно ощущая молчаливую поддержку товарищей. Его беспокоило время — оно уходило бесполезно: пока они сидели в болоте, по железной дороге катили к фронту поезда. В вагонах были мины и снаряды, пушки и пулемёты, ехали солдаты и офицеры…

Ноги с трудом нащупывали опору. Володя прикидывал — пройдут ли за ним партизаны, ведь он среди них самый лёгкий. Дважды он проваливался по самое горло, и лишь каким-то чудом его не засосала трясина. Несмотря на ледяную воду, ему было жарко, и пот заливал глаза. Он вспомнил, как однажды им пришлось с отцом заночевать па крошечном островке посреди болота. Отец держал его на руках, согревая собственным теплом. Сквозь тонкую рубашку он ощущал, как дрожит отец, ему стало страшно, и он заплакал. Отец сказал: «Никогда не плачь, сыпок, когда тебе страшно! Когда человек плачет, он теряет силы и уверенность, и не знает, что ему делать. А человек должен бороться и победить!»

«Бороться и победить!»

Володя медленно приближался к берегу. Всё чаще попадались твёрдые островки, на которых можно было передохнуть и слегка согреться.

Когда он выбрался наконец из болота, силы оставили его, и Володя рухнул на мокрую траву. Она показалась ему такой тёплой, такой мягкой, что он никак не мог найти в себе силы подняться и отправиться в обратный путь.

— Без тебя, хлопец, сидеть бы нам в болоте, — говорили партизаны, разводя костёр.

— Здесь любой заблудится, — вставил слово молчаливый проводник. — Особенно ночью.

— Другой дороги что ли нет? — не унимался пулемётчик, высокий, красивый парень в кожаной куртке, перепоясанной крест-накрест пулемётными лентами.

На голове у него была бескозырка — подарок выходившего из окружения матроса.

— Есть. Но мы снова пойдём через болото, — сказал Володя.

— Гляди, парень, не зарвись. Как бы нам не утонуть в этой жиже, — со вздохом сказал пулемётчик и поправил сбившуюся бескозырку.

Появилось солнце, партизаны согрелись и обсохли. Жаркие июльские лучи пробивались сквозь листву. Всё вокруг преобразилось, ожило, поднялось настроение и у партизан.

— Теперь и отоспаться можно. А уж ночью пойдём к «железке». Кто же днём это делает?

— Снимаемся через пять минут, — сказал Володя, командир группы. — Мы должны быть у дороги ещё засветло.

Вскоре и проводник определился на местности, разыскал знакомые приметы и уверенно повёл партизан.

Ещё не видя железной дороги, они услышали далёкий шум состава. Чем ближе, тем осторожнее ступали по земле партизаны. Немцы научились делать засады в самых неожиданных местах — сколько диверсионных групп так и не дошли из-за них до железной дороги! Страшная это штука, когда неожиданно, в упор, открывают огонь пулемёты. Редкому человеку удаётся в такие минуты сохранить самообладание и не растеряться. Партизаны часто останавливались, прислушивались и приглядывались к каждому подозрительному дереву. Им нравилась осторожность, с какой Володя Казначеев вёл их к дороге. Но когда он снова предложил лезть в болото и пробираться по едва заметной тропке, даже самые терпеливые возроптали. На что уж проводник — человек ко всему привычный, но и он обратился к Володе:

— Тут есть обход, крюк всего в пяток километров, зато посуху. А здесь намучимся, ой как намучимся!

— Только через болото — немцы перекрыли все подходы к дороге. Нет, мы должны выйти наверняка.

…Вскоре они лежали в негустом подлеске. Высокая насыпь отчётливо рисовалась на фоне чистого голубого неба. Фигурки часовых маячили на расстоянии прямой видимости друг друга. Ряды колючей проволоки, подозрительно чистая полоса изумрудной зелени и тёмная громада дзота, глядящего мрачной квадратной «глазницей», из которой высунулся поблёскивавший на солнце ствол пулемёта. «Здесь идти — всё равно что на расстрел», — расстроенно произнёс автоматчик. Он лежал рядом с Володей и высматривал подходы к дороге в трофейный бинокль. «Именно здесь я и пойду!» — решил Володя Казначеев, подтягивая поближе громоздкую мину.

Они отползли в глубь леса, где их поджидали остальные партизаны. Настроение было невесёлое: вымокшие до нитки, грязные и голодные, люди не могли обрадоваться предстоящей ночёвке в лесу, без костра.

Володя предложил не дожидаться ночи. На то было две причины. Во-первых, фашисты прекрасно знали, что партизаны обычно совершают диверсии под покровом темноты и потому в ночное время с особой тщательностью следили за дорогой. Во-вторых, пользуясь длинными июльскими днями, они пускали последние составы почти в сумерках. Именно этим обстоятельством и решил воспользоваться юный подрывник. «Главное в нашем деле, — любил повторять руководитель школы подрывников старший лейтенант Егоров, — неожиданность. Из тысячи вариантов выбирайте тот, которого меньше всего ожидает противник…»

«Самое время устанавливать мину — немцы меня сейчас не ждут, — решил Володя. — Ещё достаточно светло, чтобы не допускать и мысли о возможной диверсии».

Путь к полотну он наметил ещё раньше, когда изучал подходы к железнодорожной насыпи. Нужно было проползти под самым носом у фашистов, засевших в дзоте. Проползти, прижимаясь к его стенкам.

Партизаны растянулись в цепочку, заняв позиции метрах в ста пятидесяти от дороги.

Изготовились к бою.

Казначеев засунул мину в старый мешок, чтоб не заскрежетал металл на камешках. Автомат отдал пулемётчику в бескозырке. Потуже затянул пояс, проверил карманы, выложил всё из них. Партизаны молча наблюдали за его приготовлениями. Наступал тот момент в опасной жизни диверсанта-подрывника, когда он оставался один на один с врагом, и от того, насколько он ловок и предусмотрителен, зависела и его судьба, и судьба операции.

Маленький и юркий, волоча за собой пудовую мину, Володя пополз к дзоту. Солнце било немцам в глаза. Местность оказалась неровной, и Володя, умело маскируясь, пробирался вперёд. Он вскоре миновал простреливаемое пространство и попал в «мёртвую зону», куда уже не мог достать пулемёт. Володя руками ощупывал впереди себя каждый сантиметр земли. Он уже отчётливо видел каждый сучок на толстых брёвнах, из которых была сложена огневая точка. Из амбразуры доносились голоса немцев.

Когда Володя достиг дзота, он остановился передохнуть. Прямо перед ним возвышалась насыпь железной дороги. Ветерок доносил приятный аромат нагретых солнцем шпал. Далеко-далеко виднелась фигура часового, уходившего в конец своего участка. Дверь в дзот была закрыта, но рядом — достаточно было протянуть руку — находилась амбразура. «Гранату не нужно было бы даже бросать, её можно прямо втолкнуть туда», подумал Володя. Но тут же отбросил эту мысль: «лимонку» он захватил с собой лишь на случаи, если ого обнаружат фашисты… Чтобы, по попасться им в руки живым…

Миновав дзот, Володя почувствовал себя уверенней. По насыпи он поднялся, лишь слегка пригибаясь. Его маленькая фигурка отчётливо была видна партизанам и они держали под прицелом амбразуру.

Лёжа грудью на рельсе, Володя быстро выгребал гравий из-под шпалы. Ногти на его руках давно обломались, и загрубевшие пальцы не чувствовали боли. Земля после дождей была мягкая, податливая. Мина удобно легла в углубление. Теперь важно было так приладить сорокасантиметровый прут, чтобы над ним свободно прошла ось вагона, но задела ось паровоза. Даже если фашисты пустят впереди платформы с песком, мина раньше времени не взорвётся.

Вся работа заняла от силы две минуты, но Володе показалось, что миновала вечность. Он аккуратно уложил камешки поверх утрамбованной земли, да так, чтобы сырыми своими сторонами они уходили в грунт. Остатки земли ссыпал в мешок из-под мины и забрал с собой.

В последний раз осмотрев свою работу, Володя соскользнул с насыпи вниз. Теперь дело за поездом — лишь бы ничто не задержало его на станции. Он не сомневался, что часовой в ближайшее время, во всяком случае до темноты, не вернётся: Володя успел изучить его «расписание».

В дзоте немцы о чём-то громко спорили. Володя задержался на некоторое время, готовясь преодолеть пустошь, отделявшую его от леса.

Он полз, каждую секунду ожидая пулемётной очереди в спину. Но не останавливался.