Возникновение и устройство инквизиции

Генри Чарлз Ли

Возникновение и устройство инквизиции

К концу XII века католическая церковь сделалась владычицей всего западного мира. В истории нет другого примера более полного торжества разума над грубой силой. В эпоху смут и кровавых битв гордые воины должны были склоняться перед служителями алтаря, которые не располагали никакой материальной силой и все могущество которых основывалось на внутреннем сознании верующих. Церковь превратилась в абсолютную монархию, и это породило духовный деспотизм, подчинивший все своей воле.

Глава I

Церковь

Самый скромный священник обладал сверхъестественным могуществом, которое ставило его выше окружающих людей. Как бы ни были велики его преступления, он не был подсуден светскому суду — рука мирянина не могла коснуться его. В подобном же исключительном положении находилась и недвижимость духовных лиц, которая образовывалась из добровольных пожертвований многих поколений набожных мирян; значительная часть плодородных земель Европы принадлежала церкви. Связанные с этими владениями сеньориальные права включали в себя очень широкую светскую юрисдикцию, которая предоставляла их пользователям те же права над личностью, которыми обладали и феодальные сеньоры.

Ставший обязательным после долгой борьбы обет безбрачия резко отделил священников от мирян, всецело закрепил за церковью обширные владения и предоставил к ее услугам бесчисленную армию служителей, для которых она стала и семьей и домом. Человек, посвящавший себя служению церкви, переставал быть гражданином; он не имел ни забот, ни семейных связей; церковь была для него новым отечеством, и интересы ее стали его интересами. В качестве возмещения того, чего они лишились, служители церкви получали уверенность в завтрашнем дне и освобождались от всех забот о хлебе насущном; от них требовалось лишь одно — не выходить из повиновения.

Церковь принимала в свои ряды любого человека, не интересуясь ни его происхождением, ни его социальным положением, тогда как в феодальном обществе с его классовыми перегородками возвышение и переход из одного сословия в другое был почти невозможен. Правда, в церкви происхождение тоже облегчало доступ к высшим должностям, но все же в ней можно было выдвинуться благодаря энергии и природным дарованиям. Происхождение пап Урбана II и Адриана IV точно не известно; Александр V был из нищей семьи; Григорий VII — сын плотника, Бенедикт XII — булочника, Николай V — бедного доктора, Сикст IV — крестьянина, Урбан IV и Иоанн XXII были сыновьями сапожников, а Бенедикт XI и Сикст V — сыновьями пастухов. Просматривая церковные летописи, мы видим, что они полны имен людей, которые вышли из низших слоев общества и достигли высших ступеней в церковной иерархии.

В ряды служителей церкви устремлялось немало способных людей. Часто они меньше заботились о спасении душ, чем о приумножении богатств и привилегий церкви. Самые высшие должности в церковной иерархии обычно занимались теми, кто ставил мирские блага выше идеалов христианства. На вершину нередко всходили люди, искушенные в интригах. Бывало, что должности покупались. Французский король Генрих I на глазах у всех торговал епископскими кафедрами.

Правда, время от времени появлялись среди духовенства люди высоконравственные, но все их усилия восстановить уважение к церкви и поднять нравственность духовенства ни к чему не приводили: зло укоренялось повсюду, и им оставалось только своей личной жизнью подавать благие примеры, следовать которым охотников находилось мало.

Прелаты и бароны одинаково были буйны, одинаково суетны. В 1272 году мы видим епископов в армии Филиппа Смелого, а в 1303 и 1304 годах епископы и прочие духовные лица принимали участие в походе Филиппа Красивого во Фландрию. Когда речь шла об их личных интересах, епископы без всяких уговоров обнажали оружие. Вормсский епископ Лупольд во время войн между императорами Филиппом и Оттоном IV со своими войсками сражался за первого и, когда его солдаты опасались грабить церкви, уверял их, что достаточно просто оставить в покое кости мертвых, а добро можно брать без угрызений совести.

Всем известна история Ричарда Английского и Филиппа де Дрё, епископа города Бовэ. Когда этот епископ, равно прославившийся как своей жестокостью, так и своим знанием военного дела, попал в плен, то он обратился с жалобой к папе Целестину III на то, что плен его является нарушением привилегий церкви. Папа не одобрил склонности епископа к бранным подвигам, но тем не менее начал хлопотать о его освобождении. Тогда король Ричард послал папе железную кольчугу епископа с вопросом, предложенном в Библии Иакову: «Посмотри, сына ли твоего эта одежда или нет?» Папа ничего не ответил на это и взял обратно свое ходатайство. Немного позднее Феодор, маркиз Монферратский, разбил и взял в плен Аймона, епископа Верчельского. В это время находился в Женеве кардинал Тальяферро, папский легат Арагонии; узнав о святотатстве маркиза, он написал ему грозное послание, на которое тот ответил так же, как и король Ричард, причем препроводил ему шпагу епископа, покрытую свежими пятнами крови.

Поведение воинствующих епископов производило на современников отталкивающее впечатление. Они были подсудны только суду Рима; но нужно было дойти до самых крайних пределов отчаяния, чтобы решиться жаловаться на них в Рим; даже и в случае подачи жалобы безнаказанность обвиняемого была более чем вероятна: во-первых, трудно было доказать виновность; во-вторых, дела тянулись бесконечно долго, и, в-третьих, всем прекрасно была известна продажность Римской курии. Обвинения против епископов легко могли кончиться печально для самих обвинителей.

Правда, когда папский престол занимал энергичный и неподкупный папа, вроде Иннокентия III, появлялась некоторая надежда добиться справедливости; число судебных дел против епископов во время этого папы показывает, сколь многочисленны были их прегрешения. Но даже и при Иннокентии III волокита в делах и явное нежелание Рима выносить обвинительные приговоры епископам служили достаточным основанием, чтобы удерживать недовольных от жалоб. Так, например, в 1198 году Жерар де Ружмон, архиепископ Безансонский, был обвинен своим капитулом в клятвопреступлении, симонии и кровосмешении. Вызванные в Рим обвинители, не отказываясь от своих слов, не решились, однако, подтвердить свои претензии, и папа Иннокентий, приведя евангельский рассказ о блуднице, отпустил архиепископа с миром, ограничившись данным ему советом впредь не грешить. Но поведение архиепископа не изменилось к лучшему, и в конце концов в Безансонской епархии религия стала предметом всеобщих насмешек. Жерар продолжал жить с одной из своих родственниц, ремиремонской аббатисой и с другими наложницами, из которых одна была монахиней, а другая — дочерью священника; ни одной церкви не освящал он, ни одного таинства не совершал, не получив предварительно крупной платы; лихоимство архиепископа разоряло подвластное ему духовенство, которое жило беднее крестьян и презиралось своими прихожанами. Монахам и монахиням за взятки архиепископ разрешал выходить из монастыря и вступать в брак. Наконец долготерпение горожан истощилось, и они силой прогнали Жерара де Ружмона, который удалился в аббатство Бельво, где и умер в 1225 году.

Похожими подвигами прославился епископ Туля Маге Лотарингский. Посвященный в 1200 году, он проявил такие хищнические наклонности, что уже через два года капитул обратился к папе Иннокентию с просьбой о его смещении, но прошло целых десять лет в расследованиях и апелляциях, прежде чем он был низложен. После этого Маге Лотарингский весь ушел в охоту, разврат и пиры; любимой его наложницей была родная дочь, прижитая им с одной монахиней. В 1217 году он заказал убийство своего преемника Рено де Санлиса. После этого, видимо, истощилось терпение даже его близких родственников, и Маге был убит своим дядей, герцогом Лотарингским Тибо, который не счел возможным положиться на правосудие.

В Нарбонне архиепископ Беранже, побочный сын Раймунда Беранже, графа Барселонского, не жил в своей епархии, предпочитая ей Арагон, где он пользовался тем, что давало богатое аббатство и Леридская епископия. В Нарбонну он был назначен в 1190 году, но впервые побывал там в 1204 году, хотя и получал с нее огромные доходы, как законные, так и незаконные, от продажи бенефиций и епископских мест. На продаваемые им церковные должности часто попадали люди самого распущенного образа жизни. А случалось и так, что на епископские кафедры назначались совсем еще юноши. Эти почти что дети быстро входили во вкус легкой наживы, начинали торговать алтарями и выворачивать карманы верующих.

В 1200 году Иннокентий III потребовал от Беранже подробного отчета и вызвал его к себе. Архиепископ вызов проигнорировал. Папа потребовал его снова и затем писал к Беранже еще несколько лет, но без особого успеха — архиепископ тянул время. Наконец, выйдя из терпения, в 1210 году Иннокентий предписал своему легату немедленно приступить к рассмотрению дела архиепископа Нарбонны. Но, несмотря на все это, Беранже был отрешен от кафедры только в 1217 году. Да и то только, потому что папский легат Арно Ситоский пожелал занять его кафедру. В ином случае, весьма вероятно, Беранже еще многие годы преспокойно вел бы привычный образ жизни и получал доходы с церковных владений.

Ковентрийский епископ имел обыкновение раздавать церкви детям, не достигшим еще десятилетнего возраста; он ограничивался лишь предписанием, чтобы в этих случаях приходы поручались викариям, пока назначенное лицо не достигнет четырнадцати лет.

Что касается злоупотребления при раздаче духовных должностей, то нельзя было ожидать, чтобы Римская курия положила этому предел, так как она сама в самых широких масштабах злоупотребляла подобными делами. Целая армия прихлебателей и дармоедов, жившая под ее кровом, зорко наблюдала за богатыми бенефициями по всей Европе, и папы беспрестанно писали епископам и капитулам, испрашивая места для своих друзей. Бенефиция, купленная за деньги, являлась простым и спокойным местом, из которого следовало извлекать как можно больше доходов, не стесняясь ни лихоимства, ни всевозможных происков; прямые же обязанности христианского пастыря сводились до минимума.

Вошло в норму, чтобы каждый шаг священника приносил ему определенный доход. Нередко священник отказывался венчать или хоронить, требуя уплаты денег вперед. Кроме того, многие священники преступали правило, по которому, за исключением особых случаев, нельзя было служить более одной обедни в день; желавшие соблюсти внешнюю благопристойность прибегали к остроумной выдумке: они разделяли одну обедню на целых шесть часов и получали за каждую из них соответствующую плату.

Даже труп христианина представлял известную ценность. Часто священник отказывал умирающему в последнем напутствии, от которого зависело спасение его души, если ему не давали за это что-либо из вещей умирающего, хотя бы, например, простыни с его постели. Еще более распространен был обычай пугать умирающих муками вечного огня, если они не оставляли своего состояния на благотворительные цели. Значительная часть церковного имущества была собрана именно таким путем.

Даже и после смерти человека церковь не упускала из виду его душу и извлекала из нее выгоды. Повсеместно существовал обычай оставлять значительные суммы, чтобы церковь своими молитвами смягчала муки чистилища. Даже само предание тел земле было для духовенства крупным источником дохода. В конце концов приходские церкви объявили, что тело всякого прихожанина составляет их неотъемлемую собственность и что никто не имеет права избирать себе по своему усмотрению место погребения.

В 1160 году тамплиеры жаловались Александру III, что все их труды в интересах Святой земли сводятся на нет страшным лихоимством папских легатов и нунциев, которые не довольствуются домами и содержанием, выделяемым им по праву, а вымогают еще и деньги. Папа милостиво предоставил тамплиерам право сокращать аппетиты своих послов — за исключением тех случаев, когда ими были кардиналы.

Еще хуже обстояло дело, когда приезжал сам папа. Избранный папой в Лионе Климент V отправился оттуда в Рим через Бордо. По дороге он и его свита так беззастенчиво грабили приходы, что после их отъезда из Буржа архиепископ Эгидий оказался совершенно разоренным. Пребывание папы в богатом приорстве Граммон настолько разорило монастырь, что приор, отчаявшись поправить дела, удалился на покой, а его преемник был вынужден обложить огромными налогами все приписные монастыри.

Англия — после изъявления королем Иоанном покорности папе — была особенно изнурена папскими поборами. Все богатые бенефиции были розданы иностранцам, которые и не думали жить в них, а между тем суммы, собираемые ими ежегодно с острова, достигали весьма солидной цифры.

Всякий протест, всякое сопротивление подавлялись отлучением от церкви. Если какой-нибудь несчастный отказывался подчиниться незаконному требованию, его немедленно отлучали от церкви, после чего он должен был уплатить не только то, что с него раньше незаконно требовали, но еще и за снятие отлучения.

Продажность многих епископских судов была существенной причиной бедствий народа. О характере судебных прений и о характере защиты в этих судах можно составить себе достаточно ясное представление на основании изучения реформы, предпринятой в 1231 году на Руанском соборе. На этом соборе было решено требовать от адвокатов клятву, что они не будут выкрадывать бумаги противника, предъявлять фальшивые документы и выставлять лжесвидетелей. Не лучше адвокатов выглядели судьи. Они не останавливались ни перед каким вымогательством, чтобы очистить карманы тяжущихся до последнего гроша.

Другой род гнета вытекал из побуждений более возвышенных, но народу от этого легче не было. Примерно в это время вошло в обычай сооружать церкви, украшенные расписными стеклами и пышной отделкой, на что требовались серьезные средства. Несомненно, эти здания были выразителями горячей веры, но еще в большей степени свидетельствовали они о тщеславии прелатов, которые руководили их постройкой.

Особенно щекотливы были отношения между духовенством и мирянами в вопросах нравственного порядка. Жестоко ошиблись те, кто, вводя целибат, рассчитывал через это сделать духовенство целомудренным. Лишенный семейной обстановки священник вместо законной жены заводил себе наложницу или сразу несколько любовниц. Обязанности священника и исповедника предоставляли ему в этом отношении особые преимущества. Мужчины, каясь на исповеди в незаконной связи, не решались назвать имени своей возлюбленной, боясь, чтобы священник не отбил ее.

Следствием обязательного безбрачия духовенства явилось ложное представление о нравственности, что было великим злом как для светского общества, так и для церкви. Раз священник не нарушал открыто церковных канонов и не вступал в законный брак, то ему все было простительно. В 1064 году один священник в Оранже был уличен в прелюбодеянии с женой своего отца, и папа Александр II, который много потрудился над введением целибата, решил, что его не следует лишать права совершать таинства, чтобы он не впал в отчаяние; этому священнику сохранили сан и лишь перевели его на худшее место. Два года спустя тот же папа милостиво сложил епитимию, наложенную на одного падуанского священника, обвиненного в кровосмешении со своей матерью; вопрос же о том, оставить или нет этого священника в духовном звании, папа передал на усмотрение местного епископа. Не трудно представить, как развращающе действовали подобные примеры на народные массы.

Но самой главной причиной деморализации духовенства и возникновения противоречий между ним и мирянами была неподсудность лиц духовного звания светскому суду. Относительная безнаказанность привлекала в число служителей церкви людей испорченных и порочных; не бросая своих мирских привычек, они занимали низшие духовные должности и широко пользовались своей неприкосновенностью, подрывая этим всякое уважение к духовному званию и ко всему, с ним связанному.

Монашеские ордены, в свою очередь, добились неподсудности епископскому суду и отдачи их под непосредственный контроль Рима, и это было одной из главных причин нравственного падения монастырей. В огромном большинстве случаев монастыри сделались очагами разврата и мятежей; женские монастыри походили на публичные дома, а мужские монастыри превратились в феодальные замки; причем монахи воевали против своих соседей не менее свирепо, чем самые буйные бароны. Смерть настоятеля, власть которого, само собой разумеется, не была наследственной, часто вызывала между претендентами споры, междоусобные войны и, бывало, приводила к вмешательству извне.

Правда, не все монастыри забыли, что их богатства создались от щедрот верующих и что это накладывает на них известные обязанности. Во время голода 1197 года аббат Гебгардт, хотя Гайстербахский монастырь и не был тогда богат, кормил иногда до 1500 человек в день; еще щедрее оказался главный Геменродский монастырь, который кормил на свой счет до самой уборки хлеба всех бедняков округи; в это же время один цистерцианский монастырь в Вестфалии пожертвовал все свои стада и заложил все до последней книги и церковные сосуды, чтобы кормить голодных, толпами стоявших у его ворот. Справедливости ради следует сказать, что все крупные издержки, производимые монастырями в подобных случаях, всегда возмещались новыми приношениями верующих. Этими примерами обыкновенно пользуются, чтобы до известной степени поднять уважение к монастырям.

Тем не менее нельзя не признать, что под монастырской сенью укрывалось очень много дурного. В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание, кто давал монашеские обеты. Признается непреложным фактом, что худшие монахи выходили из молодых людей, воспитанных в монастырях, и что именно они чаще всего оказывались вероотступниками. Что же касается людей, вступивших в монастырь в более зрелом возрасте, то разнообразные мотивы, побуждавшие их отречься от мира, всегда были эгоистичны — в лучшем случае это были страх смерти, боязнь ада и искание рая. Часто, вступая в монастыри, избегали заслуженного наказания преступники. Один барон, приговоренный в 1209 году к смерти, был принят аббатом Шонауского монастыря Даниилом в цистерцианский орден и тем самым спасен, поскольку выпал из юрисдикции светского суда. Собор, бывший в 1129 году в испанской Паленсии, постановил, что всякий, кто обольстит женщину или ограбит священника, монаха, богомольца, путника или купца, должен быть изгнан или заключен в монастырь.

Немногим лучше были монахи из тех, кто под влиянием внезапного угрызения совести оставлял мир и удалялся в тихую обитель; эти люди были еще полны сил, и в них бушевали страсти. В 1071 Гербальд, рыцарь, убивший своего сюзерена, впал в раскаяние и отправился в Рим, где, явившись к папе Григорию VII, умолял приговорить себя — в искупление вины — к отсечению руки. Григорий VII согласился и приказал исполнить желание рыцаря; но в то же время он тайно распорядился, что если Гербальд, увидев поднятый топор, отдернет руку, то отрубить ему ее без всякой жалости; но если кающийся не дрогнет — объявить ему помилование. Гербальд, когда над ним вознесли топор, не дрогнул ни одним мускулом, и папа, объявив, что отныне руки его принадлежат Богу, отправил рыцаря в Клюни под начало святого аббата Гуго, где он мирно окончил свои дни смиренным монахом. Но очень часто случалось, что горячие нравом люди, лишь только проходил первый порыв раскаяния, снова возвращались к старым привычкам, внося смуту в монастырский быт.

В разношерстных толпах, ютившихся под монастырским кровом, невозможно было соблюдать основной принцип устава св. Бенедикта — общность имущества. В монастырях процветали кражи, многие занимались накопительством. Григорий Великий, в бытность свою аббатом римского монастыря Св. Андрея, лишил последнего напутствия умирающего брата за то, что в его одеждах нашли зашитыми три золотые монеты. Позднее в этом монастыре явилось на свет постановление, в силу которого всякий монах, пойманный на краже одежды в спальне или посуды в трапезной, изгонялся из монастыря как святотатец и вор. В некоторых аббатствах у каждого монаха был в стене позади его места в трапезной особый шкафчик, запиравшийся на ключ, куда он по окончании еды прятал ложку, чашку и тарелку, чтобы они не попали в руки его сотрапезников. В спальне было еще хуже. Кто мог завести себе сундук, тот каждое утро, вставая с постели, запирал в него простыни; те же, у кого не было сундуков, постоянно жаловались на кражи.

Печальная слава монахов умножалась еще более огромным числом бродяг и нищих, которые под прикрытием монашеской рясы, питаясь милостыней и обманами, торгуя поддельными реликвиями и показывая ложные чудеса, проникали во все углы христианского мира. Часто их ловили на месте преступления и тут же без всякой жалости творили самосуд.

Конечно, не было никогда недостатка в попытках восстановить в монастырских рядах падающую дисциплину. Один за другим различные монастыри подвергались реформам; но вскоре разврат снова свивал в них свое гнездо. Немало было положено труда на создание новых и более строгих уставов; таковы, например, уставы премонстрантов, картезианцев и цистерцианцев, цель которых — не допускать в монастыри людей, не имеющих истинного призвания; но по мере того, как росла слава монастыря, щедрость верующих наполняла его земными благами, а с богатством приходило растление. Бывало иногда и так, что скромная пустынь, основанная несколькими смиренными отшельниками, все помыслы которых были направлены лишь к одному — снискать вечное блаженство, убить грешную плоть, уйти от мирских соблазнов, — становилась обладательницей святых мощей, чудодейственная сила которых привлекала в пустынь толпы богомольцев и больных, ищущих исцеления. Начинали поступать приношения, и тихая обитель превращалась в разукрашенный монастырь, а суровые подвиги основателей отходили в область предания.

Преподобный Гильберт, аббат Жанблу, в 1190 году со стыдом признавался, что монашество — позор и язва, предмет непристойных насмешек и горьких упреков в устах христиан. Под воздействием порочащих свое звание священников и монахов религия стала совершенно отличной от той, которую завещали Иисус Христос и апостол Павел. Это не значит, что люди сделались безразличны к будущей судьбе своих душ; совершенно напротив: ни в одну еще эпоху, быть может, ужасы ада, блаженство рая, постоянные козни дьявола не занимали так умы людей среди забот повседневной жизни. Но религия во многих отношениях превратилась в грубый фетишизм. Грешник верил, что отпущение грехов можно заслужить повторением известное число раз «Отче наш» и «Богородицы», соединенным с магическим таинством покаяния. Когда на Страстной неделе целая толпа молящихся скопом исповедовалась и оптом получала отпущение грехов, то таинство покаяния превращалось в какое-то шаманское чародейство, при котором никто не заботился о состоянии души человека.

Еще более выгодной для церкви и столь же гибельной для нравственности была вера в то, что щедрые пожертвования после смерти на сооружение монастырей или украшение храмов могут загладить жестокости и грабежи, которые грешник совершал на протяжении всей своей жизни; также же считалось, что служба в течение нескольких недель против врагов папы заглаживает все грехи того, кто истреблял своих же братьев христиан.

Не меньше вреда приносили индульгенции, которые вначале были лишь заменой каким-либо богоугодным делам. Однако когда индульгенция превратилась в плату Богу, то решили, что Бог нуждается в особом казначее, каким, естественно, явился папа. Иннокентий IV, проповедуя после смерти Фридриха I крестовый поход против императора Конрада IV, обещал всем участникам похода полное отпущение грехов. При этом крестоносец мог откупиться от службы, уплатив, сообразно своему положению в армии, известную сумму. Но позже такая система показалась чересчур сложной, и приобретение вечного спасения было упрощено: оно стало продаваться за деньги всем желающим. По городам и весям ходили продавцы индульгенций, которые считали себя вправе не только обещать вечное блаженство живым, но и давать освобождение осужденным, уже томящимся в преисподней. Дело было только в цене.

Продажа индульгенций прекрасно характеризует христианство Средних веков. Верующий никогда не имел прямых сношений с Создателем. Необходимым посредником между Богом и человеком являлся священник. Средства, которые давали ему господство над массой — причастие, мощи, святая вода, святое миро, молитва и заклинание бесов, — превратились в своего рода кумиры, одаренные особой силой, которая не зависела ни от нравственного и духовного состояния тех, кто предлагал их, ни от поведения тех, кому они предлагались. В глазах толпы обряды религии были просто магическими формулами, которые таинственно служили ее нуждам.

Латеранский собор 1215 года принял немало канонов, направленных к искоренению главных злоупотреблений. Но это ничего не изменило. Четыре года спустя папа Гонорий III в энциклике, обращенной ко всем прелатам христианского мира, говорит: «Служители алтаря хуже животных, роющихся в навозе; слава их — в бесчестии, как слава Содома. Они — ловушка и бич католиков. Многие прелаты растрачивают данные им на хранение деньги и разбрасывают по публичным местам церковные средства; они дают повышения людям недостойным, расточают церковные доходы на людей дурных и превращают церкви в тайные притоны для своих родных. Монахи и монахини нарушают обеты и делаются такими же презренными, как навоз. Поэтому-то и процветает ересь».

Глава II

Ересь

Церковь, стоявшая, как мы видели, так далеко от своего идеала и так небрежно относившаяся к своим обязанностям, очутилась почти неожиданно для себя перед новыми опасностями, грозившими подорвать в корне ее могущество. Как раз в тот момент, когда она только что отпраздновала победу над своими светскими врагами — королями и императорами, подчинив их своей власти, новый страшный враг выступил против нее; этим врагом было пробуждавшееся сознание людей.

Ересь первоначально распространялась среди массы простого народа. Удары, поставившие существование церковной иерархии в действительную опасность, были нанесены людьми, проповедовавшими между бедными и угнетенными, которые чувствовали, что церковь не выполняет своего назначения, видели, что служители ее суетны, понимали, что в ее учение вкралось немало заблуждений.

Ереси, привлекавшие к себе толпы последователей, делились на два разряда: секты, твердо сохранявшие все основные положения христианского учения, но отрицавшие священство; и манихеи, или дуалисты. Почти всегда сведения о них мы черпаем из сочинений противников ереси; за исключением нескольких вальденских трактатов и служебника катаров, вся литература еретиков погибла. Один инквизитор, объясняя причины успеха ереси, отмечает нравственную грязь духовенства, его невежество и заблуждения, бессодержательность его проповедей, презрительное отношение к таинствам и ненависть, которую питали к нему почти многие верующие. Излюбленными аргументами еретиков против церкви были заносчивость, алчность и распущенность духовенства.

Все ереси, отрицавшие священство, были направлены против злоупотреблений служителей церкви. В XII веке Альберо, священник из Мерка близ Кельна, учил, что таинство, совершенное порочным священником, не имеет силы, но был вынужден отречься от своих слов, так как отцы церкви держались противоположного взгляда; тогда он создал новую теорию, по которой таинства, совершаемые недостойным священнослужителем, приносят пользу только тем людям, которые не знают о недостойном поведении священника. Эта теория также была признана еретической. Тогда Альберо предложил доказать справедливость своего учения посредством испытания огнем, но его предложение было отвергнуто, поскольку посчитали, что колдовство может посодействовать ему вытерпеть пытку и доставить торжество ложному учению. В 1230 году папа Григорий IX постановил, что всякий священник, впавший в смертный грех, временно отрешается от исполнения своих обязанностей в отношении лично самого себя, пока не раскается и не получит отпущение греха, но отправляемые им службы имеют силу, так как он не отрешается от исполнения обязанностей по отношению к другим, если грех не сделался общеизвестным благодаря его собственному признанию или судебному решению.

Около 1108 года на острове Зеланд появился проповедник Танхельм, по-видимому монах-вероотступник, человек ловкий и изворотливый в диспутах. Он отрицал всю церковную иерархию, начиная от папы и кончая последним священником, учил, что причащение нельзя принимать из рук порочного священнослужителя, и призывал к неплатежу десятины. Центром его деятельности стал Антверпен. Этот город был в то время уже многолюдным, богатым и торговым, но тем не менее в нем был только один священник, да и тот, увлеченный связью с одной из своих родственниц, не имел ни охоты, ни времени к исполнению своих пастырских обязанностей. Поэтому население города стало легкой добычей для искусителя — оно последовало за Танхельмом и оказывало ему такое благоговейное уважение, что как святыню хранило воду, в которой он мылся. Без труда собрал он войско в 3000 человек, при помощи которого захватил в свои руки власть в округе: герцог и епископ поначалу были бессильны перед ним, но закончилось все для Танхельма плохо. Он и его спутники были схвачены в Кельне. Правда, самому Танхельму удалось бежать, но в 1115 году ему размозжил голову палкой один священник. В Антверпене последствия деятельности Танхельма давали знать о себе довольно долго; католичество там было окончательно восстановлено только в 1126 году.

Немного позднее с еретической проповедью выступил в Бретани Эон де Этуаль, но это был, несомненно, человек ненормальный. Он происходил из знатной фамилии и уже пользовался славой святого за свою отшельническую жизнь, когда однажды вдруг возомнил себя Сыном Божиим. Сумасшествие заразительно, и скоро вокруг Эона собрались поклонники, с чьей помощью он начал отбирать у церквей неправильно приобретенные ими богатства и раздавать их бедным. Тогда против еретиков были посланы войска. Многие из последователей Эона де Этуаля, не пожелавшие отречься от своих заблуждений, были сожжены живыми, а его схватили и отправили к папе Евгению III на Руанский собор. Здесь Эон так ясно продемонстрировал свое безумие, что его милостиво отдали под опеку аббата Сен-Дени, где он умер в скором времени. Но ученики упорно продолжали верить в него, и упорство приводило их на костер.

Наиболее долговечными и опасными для церкви были ереси, появившиеся в это же время на юге Франции. Первым их проповедником был Петр Брюйсенский. Его учение было полным отрицанием таинств: крещение детей бесполезно, излишни вклады в церкви, раздача милостыни, обедни, молитвы, совершаемые в память умерших, так как каждый будет судим по своим заслугам; сами церкви бессмысленны, и их следует разрушить, так как христианин не нуждается для молитвы в освященных местах — Бог внимает достойным всюду; Церковь Христова есть единение и согласие верующих; глупо обращаться с молитвами к неодушевленному предмету — кресту, и лучше совсем уничтожить эту эмблему, напоминающую о жестоких страданиях Спасителя. Прелаты Эмбрена, Гапа и Ди тщетно старались помешать распространению ереси; в конце концов они прибегли к помощи короля, и Петр, изгнанный из страны, бежал в Гасконь, где открыто — и с успехом — проповедовал целых двадцать лет. Рассказывают, что однажды он, в доказательство своего презрения к предметам, почитаемым духовенством, приказал спилить множество освященных крестов, сложил их в кучу, поджег и изжарил на их углях мясо. В 1126 году, однако, Петр был схвачен и сожжен на костре. Последователи продолжали распространять его учение, и спустя шесть лет после гибели Петра аббат Клюнийского монастыря считал эту ересь настолько грозной, что посвятил ей особый трактат.

На смену Петру Брюйсенскому явился новый ересиарх, еще более опасный для церкви, — Генрих, монах из Лозанны. Явившись в Мане, он строгостью своей жизни вызвал к себе почитание народа. Мансский епископ на публичном диспуте опроверг ересь и принудил Генриха удалиться из своей епархии, но не подверг его никакому наказанию. После этого Генрих проповедовал в Пуатье и Бордо; в Арле его наконец арестовали и в 1134 году отправили на Пизанский собор. Здесь Генриха приговорили к тюремному заключению. Спустя некоторое время его сослали в Лозаннский монастырь, но вскоре он уже оказался на юге Франции, где стал горячим последователем учения Петра Брюйсенского.

Успех его проповеди был невероятный. Св. Бернар, основатель знаменитого монастыря в Клерво, в 1147 году с полным отчаянием описывал положение католической церкви в обширных владениях Тулузского графства: «Церкви без верных, верные без священников, священники без уважения, христиане без Христа. На церкви смотрят как на синагоги; не почитают более святилища Господа нашего и Владыки; таинства не считают святыми, праздники не празднуют, люди умирают в грехах, и души их идут на Страшный суд, не очищенные покаянием, не укрепленные святым причастием. Малые дети Христа лишены жизни, так как им отказано в крещении. Голос одного еретика заглушает соединенные голоса апостолов и пророков, созвавших все народы в лоно церкви Христовой».

Прелаты юга Франции, не будучи в состоянии остановить распространение ереси, взывали о помощи. Св. Бернар был в это время болен; но опасность, угрожавшая церкви, пробудила его рвение, и он, не задумываясь, принял тяжелую миссию. Он вызвал Генриха на диспут, но еретик благоразумно уклонился — отчасти потому, что боялся своего красноречивого противника, отчасти потому, что не был уверен в своей безопасности. Но какова бы ни была истинная причина отказа, уклонение Генриха от вызова дискредитировало его в глазах многих дворян, дотоле ему покровительствовавших, и он был вынужден бежать. В следующем году его схватили и, скованного, привели к епископу. Как, где и когда он умер, нам не известно, но предполагают, что он кончил дни свои в темнице.

В разных странах существовали небольшие группы сектантов, примыкавших к учению Генриха. Под предводительством некоего Понса, который своей строгой жизнью привлек к себе много сторонников среди дворян, священников, монахов и монахинь, они потрясли Перигор. Кроме отрицания таинств, эти еретики, предваряя св. Франциска, проповедовали нищету как необходимое условие спасения и отказывались брать деньги.

Итальянский священник Арнольд Брешианский имел свой взгляд на крещение детей и таинство евхаристии. Но главная его вина в глазах церкви состояла в том, что он энергично бичевал пороки духовенства и возбуждал мирян отбирать у церкви присвоенные ею привилегии и богатства. Он учил, что церковь не должна иметь ни мирских имуществ, ни права суда; что она должна строго ограничиваться отправлением своих духовных обязанностей. Второй Латеранский собор 1139 года попытался подавить возбужденное Арнольдом брожение в городах Ломбардии и запретил ему проповедь, но Арнольд отказался подчиниться. Позже он явился в Рим и, по-видимому, примирился с папой Евгением III. Но в 1148 году они опять разошлись во взглядах, и Евгений III убедил императора Фридриха Барбароссу, что Арнольд — его враг.

Когда на папский престол вступил Адриан IV, он в 1154 году отлучил от церкви Рим до тех пор, пока римляне не изгонят Арнольда, и тот вынужден был удалиться в замок одного из своих друзей. В 1155 году в Рим вступил Фридрих Барбаросса. Покровителям Арнольда было предложено выдать его, и они исполнили это требование. Духовный суд обвинил Арнольда в ереси и передал его уже как еретика светской власти. Ему было обещано прощение, если он отречется от своих заблуждений, но он категорически отказался от этого. Тогда ему оказали особую милость: не возвели на костер, а повесили, а потом уже сожгли труп и пепел бросили в Тибр. Последователи Арнольда в течение столетий тайно сохраняли его учение и чтили его память.

Более серьезным и продолжительным по своим результатам было движение, которое в середине XII века основал Петр Вальдо, богатый лионский купец. Он принялся за изучение Священного Писания и пришел к убеждению, что церковь не сохранила чистоты, которая содержится в учении Иисуса Христа. Увлеченный евангельским идеалом, он распродал все свое движимое имущество, а деньги раздал бедным. К нему стекалось множество последователей, которые проповедовали в церквах, толковали Священное Писание на площадях и всюду находили слушателей — тем более внимательных, что духовенство давно уже забросило проповеди. Себя они называли «лионские нищие».

Начав учить народ слову Божию и толковать правила религии, призывая людей к покаянию и убеждая стремиться к вечному спасению, последователи Вальдо не щадили пороков и преступлений духовенства. Тем не менее с церковью они не порывали и в 1179 году были даже на Латеранском соборе, где предъявили свои толкования Священного Писания. Позднее они просили у Рима разрешения основать орден проповедников, но папа Луций III им в этой просьбе отказал, а вскоре предал их анафеме на Веронском соборе 1184 года.

Вальденсы полагали, что следует повиноваться только тем священникам, которые ведут праведную жизнь, и что только они имеют право отпускать грехи. Тогда как богослужение и требы, совершаемые недостойными священниками, не имеют никакого значения. Вальденсы отрицали индульгенции. Они признавали три существенных требования нравственности: всякая ложь есть смертный грех; всякая клятва, даже и перед судом, запрещена; пролитие крови человеческой всегда недопустимо, даже на войне и по приговору суда. Вдохновенные миссионеры, они переходили из страны в страну, проповедуя свое учение и находя повсюду радушный прием, особенно среди низших классов. Число их быстро росло по всей Европе — во время Вальдо и в эпоху, следовавшую непосредственно за ним, на вальденских соборах в среднем собиралось до 700 человек.

В 1194 году Альфонс II Арагонский начал преследование вальденсов. Им было велено покинуть владения короля в кратчайшие сроки. Всякий, кто даст им приют, кто накормит их и будет слушать их проповедь, отныне мог быть обвинен в государственной измене и подвергнуться конфискации имущества. Первый встречный мог безнаказанно ограбить еретика, не выехавшего через три дня после назначенного срока; всякое насилие и беззаконие в отношении вальденсов, кроме увечья и убийства, рассматривались теперь как поступок в интересах короля. Сын Альфонса Петр II на национальном соборе в Жероне в 1197 году подтвердил указ своего отца. Если же какой-либо знатный сеньор отказывался изгнать вальденсов из пределов своих владений, то ему, согласно указу Петра, угрожал арест. Все чиновники обязаны были явиться к епископу или его наместнику и принести присягу в том, что будут строго исполнять этот указ. На вальденсов смотрели как на очень опасных врагов, которых следует преследовать без всякой жалости.

По мере дальнейшего развития эта секта пришла к отрицанию всех посредников, которых церковь ставила между Богом и человеком. Вальденская система церковной организации была очень проста и стремилась к тому, чтобы стать еще более простой. Мирянин мог исповедовать, крестить и проповедовать; в некоторых общинах в Великий четверг каждый глава семьи причащал своих домашних, освящая для этого хлеб и вино и сам раздавая их. Было, впрочем, и у вальденсов правильно организованное духовенство, члены которого, известные под именем «Совершенные», поучали верующих и обращали неверующих. Они отрекались от всякой собственности и расставались со своими женами; некоторые из них с юных лет сохраняли самое строгое целомудрие. Эти священники обходили область за областью, исповедуя своих приверженцев и привлекая новых последователей; жили они на добровольные подаяния.

Религиозное учение вальденсов было прежде всего нравственным. Один несчастный на суде инквизиции в Тулузе на вопрос, чему его учили наставники, ответил: «Никогда не делать и не говорить ничего дурного; не делать другому, чего не хочешь себе; не лгать и не клясться». Гонимая церковь почти всегда сохраняет свою чистоту, и люди, которые в течение долгих и мрачных веков вынуждены тайно и под вечным страхом костра распространять истинно евангельское, по их мнению, учение, не могли запятнать свою высокую миссию низкими пороками, в которых обвиняли их некоторые противники. И действительно, большинство преследователей вальденсов признавали, что их образ жизни достоин похвалы. Один инквизитор описывает вальденсов в следующих выражениях: «Эти еретики отличаются нравами и языком, ибо они скромны и воздержаны в речах. Они не проявляют суетности в одежде, которая всегда проста и чиста. Они никогда не пускаются в торговлю, боясь, что им придется обманывать и нарушать свое слово; они предпочитают жить личным трудом, как простые рабочие. Они не копят богатств, довольствуясь необходимым. Они умеренны и в пище и в питье. Они не посещают ни кабаков, ни балов, ни других каких-либо мест развлечения. Они умеют сдерживать свой гнев. Всегда найдете вы их за работой; а так как они то учат, то учатся, то у них остается мало времени на молитву. Их можно еще узнать по ясности и скромности их выражений; они избегают в разговоре шуток, пересудов, неприличных выражений, лжи и божбы. Они даже не говорят „истинно“ или „несомненно“, считая это равносильным клятве». Другой инквизитор открыто заявляет, что он не верит возводимым на вальденсов обвинениям в страшной распущенности, так как ему ни разу не удалось получить на этот счет ни одного свидетельства, достойного веры. Никаких фактов, порочащих вальденсов, не находим мы и в судебных процессах против них, пока инквизиторы Пьемонта и Прованса в XIV и XV веках не стали пытками вымучивать у своих несчастных жертв признания в чудовищных преступлениях.

В сущности, главным пороком вальденсов была их благоговейная любовь к Священному Писанию. Пассауский инквизитор сообщает, что у них был полный перевод Библии на простонародный язык. Этот инквизитор лично видел одного крестьянина, который знал наизусть всю Книгу Иова. Многие из вальденсов знали наизусть Евангелие и, несмотря на всю свою простоту, были опасными противниками на диспутах. Мужчины и женщины, молодые и старые, все они без устали учили и учились, и каждый ученик через десять дней учения уже сам искал себе учеников.

Вальденсы умирали исключительно за свою любовь к Иисусу Христу. Как глубоко верили они в правоту своего учения, видно из того, что тысячи из них с радостью шли в тюрьму, на пытки и костер, упорно отказываясь вернуться в лоно церкви, которую они считали удалившейся от истины. В 1320 году одна женщина была приговорена к ужасному наказанию как еретичка за то только, что она, согласно воззрениям вальденсов, отказалась принять присягу; на все вопросы, касающиеся догматов веры, она отвечала как истинная католичка; но, когда ей предложили спокойную жизнь при условии, что она присягнет на Евангелии, она ответила отказом и взошла на костер.

Глава III

Катары

Отличительной чертой религиозных настроений XI–XII веков было то, что самая горячая ненависть к Риму основывалась на учении, которое не имело ничего общего с католичеством; это учение распространялось так быстро и сохранялось так упорно, несмотря на все принимаемые против него меры, что одно время оно угрожало даже самому существованию католицизма.

Речь идет о манихействе, которое возникло в первые века существования христианства. Название это учение получило по имени своего основателя Манеса, который так искусно соединил древнеперсидский дуализм (учение о борьбе добра и зла) не только с христианством, но и с гностицизмом и буддизмом, что нашел себе последователей как в высших, так и в низших классах, как среди образованных людей, так и среди простых тружеников. Манихеи и их преемники с VII века — павликиане отождествили добро с духом, а зло с материей. В учении павликиан мы находим два равносильных начала: Бог и Сатана, из которых первый был творцом мира невидимого, духовного и вечного, а второй — мира видимого, вещественного и тленного. Иегова Ветхого Завета — это Сатана, а пророки и патриархи — его темные слуги, и поэтому, по мнению павликиан, надо было отвергнуть все книги Ветхого Завета. Новый Завет является истинным Священным Писанием, но Христос не был человеком; это был призрак, фантом. Это только видимость, что он родился от Девы Марии, но в действительности сошел с неба, чтобы разрушить культ Сатаны. Таинства признавались павликианами не имеющими никакого значения, а священники и отцы церкви — простыми наставниками. Основы павликианства тождественны основным положениям учения катаров — дуалистов XI–XIII веков.

Катары отрицали весь церковный строй как нечто бесполезное; в их глазах римская церковь была местом обиталища Сатаны, спасение в которой немыслимо. Исходя из этого, они отрицали таинства, обедни, предстательство Девы Марии и святых, чистилище, мощи, иконы, кресты, святую воду, индульгенции и вообще все то, что, по словам священников, обеспечивало вечное спасение, а кроме того, отвергали десятинный налог и приношения, которые делали для духовенства прибыльной заботу о спасении людских душ. Для отправления крайне простого богослужения у них было особое духовенство. Катары называли себя просто «христианами»; над паствой у них стояли избираемые из духовных наставников епископ, старший сын, младший сын и диакон; главной их обязанностью было посещать членов церкви и наставлять в вере.

Ритуал катаров был суровым в своей простоте. Католическая евхаристия была заменена у них благословением хлеба, происходившим ежедневно за столом. Ежемесячно происходила исповедь, на которой присутствовали все верующие общины. Торжественная церемония вступления в церковь катаров, при которой неофит давал обет вести чистую и безупречную жизнь, считалась символом отречения от Духа Зла и возвращения души к Богу. Если вступающий находился в браке, то требовалось обязательное согласие обоих супругов.

У катаров существовало стремление к аскетизму; это было неизбежным следствием дуализма, лежавшего в основе их учения. Так как все вещественное было создано Сатаной и являлось поэтому злом, катары в своих молитвах просили Бога не щадить их тела, рожденные в грехе, но быть милостивым к их душам, заключенным в телесной оболочке, как в тюрьме. Отсюда вытекало требование избегать всего, что вело за собой воспроизведение животной жизни. Чтобы подавлять плотские желания, катары три дня в неделю ели только хлеб и воду; в году у них было три поста по сорок дней каждый. Наиболее ревностные из них выступали за запрещение брака. Катары были убеждены, что занятия сексом помогают Сатане сохранять свою власть над людьми.

На суде Тулузской инквизиции в 1310 году об одном из наставников ереси было сказано, что он ни за какие блага мира не коснется женщины; при рассмотрении другого дела одна женщина показала, что ее отец, после того как над ним была совершена еретификация (так инквизиция называла посвящение в катары), запретил ей прикасаться к нему, и она не нарушала этого запрещения даже у его смертного одра. Аскетизм катаров доходил до полного запрета на употребление в пищу всего, что имеет животное происхождение, — мяса, яиц и молока; исключение делалось только для рыбы. Осуждение брака, запрещение мяса и отрицание клятвы были главными внешними признаками, на которых позже основывалась инквизиция при привлечении их к суду. В 1229 году два видных тосканских катара публично в присутствии папы Григория IX отреклись от своих заблуждений; через два дня они торжественно засвидетельствовали искренность своего обращения, вкусив мяса перед собранием епископов, что и отмечено в официальном протоколе.

Вскоре после основания инквизиции один из обвиняемых, защищаясь пред ее судом в Тулузе, сказал: «Я не еретик, так как имею жену, сплю с ней, имею детей, ем мясо, лгу, клянусь; таким образом, я верующий христианин». Катары, повешенные в Госларе в 1052 году, даже у виселицы отказались зарезать цыпленка; в XIII веке это испытание считалось верным средством узнать еретика. Вообще же инквизиторы не тратили времени на поиск свидетельств в подтверждение заведомо ложных преступлений «Если вы спросите еретиков, — пишет св. Бернар, — то окажется, что они самые лучшие христиане; в речах их вы не найдете ничего предосудительного, а дела их не расходятся со словами. Согласно своему нравственному учению, они никого не обманывают, никого не притесняют, никого не бьют; щеки их бледные от постоянных постов, они не сидят сложа руки и трудами снискивают себе хлеб». Действительно, катары в большинстве были трудолюбивыми работниками; во Франции они были известны как «ткачи», так как ересь особенно сильно распространилась среди представителей этого ремесленного цеха — монотонное занятие давало ткачам много свободного времени для размышлений.

Хотя масса катаров и была необразованна, их наставники являлись сведущими богословами, и у них была богатая народная литература, бесследно погибшая, за исключением перевода Нового Завета и краткого служебника. По всей вероятности, катары уже в 1178 году имели переводы Нового Завета на народные языки; под этим годом записан диспут в Тулузе кардинала-легата с двумя катарскими епископами, совершенно не знавшими латинского языка, но очень начитанными в Священном Писании. Формула исповеди, которую они приносили в своих собраниях, показывает, насколько строго умели они подавлять суетность мысли и слова.

Не было ничего привлекательного в учении катаров для людей чувственных, скорее, оно должно было отталкивать их, и если катаризм смог распространиться с поразительной быстротой, то объяснение этому нужно искать в недовольстве, которое в народных массах вызывала церковь. Хотя аскетизм, возводимый катарами в закон, и был совершенно неприменим в действительной жизни огромной массы людей, но нравственная сторона этого учения была поистине удивительна, и в общем основные его положения соблюдались в жизни строго. Люди, остававшиеся верными церкви, с чувством стыда и сожаления сознавались, что в этом отношении еретики стояли много выше их. Но с другой стороны, осуждение брака, учение, что сношение между мужчиной и женщиной равносильно преступлению, и другие подобные преувеличения вызывали толки, что кровосмешение среди еретиков — обычное явление; рассказывались небывалые истории о ночных оргиях, на которых люди предавались свальному греху; а если после этого рождался ребенок, то его будто бы держали над огнем, пока он не испускал дух, а потом из его тела делали адские дары, обладавшие такой силой, что всякий, вкусивший их, не мог более выйти из секты.

До нас дошло много подобных россказней, которые пускались в обращение с очевидной целью возбудить против еретиков народную ненависть; но не надо забывать, что инквизиторы, то есть люди, знавшие лучше всех правду о еретиках, всегда утверждали, что все рассказы о тайном разврате катаров — пустая выдумка. Во многих сотнях судебных отчетов и приговоров нет даже намека на это — кроме нескольких следственных дел, которые вел в 1387 году инквизитор фра Антонио Секко в альпийских долинах.

Но особенно страшна была для церкви способность катаров к совращению других в свою ересь. Миссионеры катаров по всей Европе призывали к покаянию и обращению: их можно было встретить даже у подножий костров, на которых сжигались их братья. Часто они выдавали себя за католиков и образцово соблюдали все церковные обряды, пока, заручившись доверием соседей, не начинали тайно трудиться над их обращением. Они раздавали свои листки, в которых сулили прощение грехов тем, кто будет читать их и распространять. Много католических священников перешли в ересь благодаря чтению этих листков. Занятный прием был пущен в ход катарами во Франции: они сделали образ Божьей Матери и нарисовали ее кривой и безобразной, говоря, что Иисус Христос, чтобы показать свое смирение, нарочно избрал Себе в матери такую безобразную женщину; затем они стали творить этим образом чудеса исцеления, притворяясь для этого больными; образ этот быстро прославился настолько, что многочисленные копии с него помещались повсюду в церквах и часовнях, пока еретики не открыли своего обмана. Нечто подобное проделали они и с распятием, у которого недоставало верхней перекладины и на котором ноги Спасителя были сложены крестом и прибиты тремя гвоздями. Этот новый тип распятия вызвал много подражаний, пока, к великому смущению многих, не открылось, что он был сделан катарами в насмешку.

Мы с трудом можем представить себе, что, собственно, в учении катаров порождало энтузиазм и ревностное искание мученической смерти; но никакое другое вероучение не может дать нам такого длинного списка людей, которые предпочитали бы ужасную смерть на костре вероотступничеству. Если бы было верно, что из крови мучеников родятся семена церкви, то катаризм был бы в настоящее время господствующей религией Европы. Во время первых гонений, о которых сохранились известия, в 1017 году в Орлеане, тринадцать катаров из пятнадцати остались непоколебимы перед пылающими кострами. Когда в 1040 году были выявлены катары в Монфорте и миланский архиепископ призвал к себе их главу Джерардо, то последний не замедлил явиться и добровольно изложил свое учение, счастливый, что ему представился случай запечатлеть свою веру ценой жизни. Глубокое впечатление на всех тем радостным мужеством, с которым они встретили ужасную смерть, произвели катары, сожженные в Кельне в 1163 году. Когда они были уже в предсмертной агонии, то их глава Арнольд, по словам очевидцев уже наполовину обгоревший, освободил руку и, протянув ее к своим ученикам, сказал: «Будьте тверды в вере вашей. Сегодня будете вы со святым Лаврентием». Во время крестового похода против альбигойцев крестоносцы, взяв один замок, предложили пленным на выбор отречение или костер; нашлось сто восемьдесят человек, которые предпочли смерть. Один хорошо осведомленный инквизитор говорит, что катары, если даже они не отдавались добровольно в руки инквизиции, всегда были готовы умереть за свою веру в противоположность вальденсам, которые ради сохранения жизни не останавливались перед притворным отречением от ереси. Католические писатели изо всех сил стараются уверить нас, что непоколебимая твердость в убеждениях у этих несчастных не имела ничего общего с твердостью христианских мучеников, но была просто ожесточением сердца, внушенным Сатаной.

Вполне естественно, что катаров обвиняли в поклонении дьяволу. Люди, сроднившиеся с повседневной церковной практикой, с покупкой всего просимого и желаемого ценой молитвы, вкладов и добрых дел, конечно, думали, что катары, признававшие Сатану творцом всего вещественного, призывали его, дабы испросить себе земных благ. Но мы не находим ни одного свидетельства, чтобы катары когда-либо поколебались в своей вере в Иисуса Христа или стремились к какому-либо иному благу, кроме единения с Богом.

Почва для восприятия учения катаров была, по всей вероятности, подготовлена павликианством. Около 970 года византийский император Иоанн Цимисхий переселил павликиан во Фракию, откуда они очень быстро распространились по всему Балканскому полуострову. В Далмации павликиане основали приморский город Дугунтию, который стал местопребыванием одного из главных их епископов. В эпоху Иннокентия III число павликиан на полуострове было огромно, они обращали местных жителей целыми толпами и причиняли папе немало хлопот. Даже тогда, когда катары стали очень многочисленны в Западной Европе, они не забывали, что главная их опора находится на правом берегу Адриатики, и обращались к балканским епископам за разрешением возникавших между ними богословских недоразумений и споров.

Вскоре после водворения павликиан в Болгарии влияние их миссионеров сказалось и на Западе. Правда, от этой эпохи до нас дошло мало документальных известий, и нам часто приходится довольствоваться случайными указаниями, но если мы видим, что Герберт д’Аурильяк, избранный в 991 году архиепископом Реймским, счел необходимым в своем исповедании веры заявить, что Сатана творит зло по своей доброй воле, что Ветхий и Новый Заветы имеют равное значение, что брак и употребление мяса в пищу разрешены, то мы вправе заключить из этого, что павликианское учение проникло уже до Шампани, где ему пытались противостоять. К этому же времени относится рассказ о равеннском грамматике Вильгарде, который по внушению злых духов, являвшихся ему в образах Вергилия, Горация и Ювенала, составил из латинских поэтов непогрешимое руководство к жизни и распространял учение, во многом несогласное с верой. По всей вероятности, его учение в основе своей было катарское. Вильгард имел многочисленных учеников по всем городам Италии, которые были частью сожжены, частью перебиты. Эта же ересь распространилась в Сардинии и Испании, где ее подавили с невероятной жестокостью.

Немного позднее катары появляются в Аквитании, и оттуда их учение распространилось по всему югу Франции. В 1017 году эту ересь обнаружили даже в Орлеане при обстоятельствах, обративших на себя всеобщее внимание, — ее распространяли видные лица из числа местного духовенства. Узнав об этом, король Роберт Благочестивый немедленно поспешил в Орлеан. Призванные на допрос еретики заявили, что они скорее умрут, чем отрекутся от катаризма. Тогда их вывели за городские стены и там, перед пылающим костром, еще раз предложили отречься от своих заблуждений; они предпочли смерть, и их мученический конец поразил всех присутствовавших. В 1205 году новый очаг ереси был открыт в Люттихе, но эти еретики проявили меньшую твердость и получили прощение, после того как отреклись от своих заблуждений.

Примерно в это же время появились еретики в Ломбардии, в замке Монфорте, близ Асти; причем среди них оказалась и графиня Монфорте. Около 1040 года архиепископ Миланский Эриберто, объезжая свою епархию, посетил Асти, и еретики явились к нему без всякого колебания по первому зову. Возбужденная чернь, вопреки воле епископа, предложила им выбор между крестом и костром. Немногие сдались, большинство же, закрыв лицо руками, сами бросились в пламя. В 1045 году еретики появились в Шалоне; епископ Рожер обратился к люттихскому епископу Вазо за советом, что ему делать с ними и не следует ли ему обратиться к светской власти, чтобы погасить ересь в зародыше, пока она не охватила всего населения. Вазо уже слышал, будто еретики выделяются бледным цветом лица и что духовные судьи, воображая, что всякий бледный должен быть еретиком, отправили на тот свет огромное число добрых, но бледных католиков. Это заставило его быть осмотрительным в своем ответе: «Те, кого мы считаем врагами Бога, могут быть помещены Им на небе выше нас».

Уже в 1052 году ересь появляется в Германии, где благочестивый император Генрих Черный перевешал много еретиков в Госларе. В XII столетии ересь стала распространяться по северу Франции. Покровителем еретиков считался граф Иоанн Суассонский, но, несмотря на это, суассонский епископ Лизиард захватил нескольких из них и первый применил к ним, в целях обнаружения их виновности, суд Божий, что стало впоследствии правилом. Один из осужденных, брошенный в воду, над которой было произнесено заклинание, всплыл на поверхность; сильно смущенный этим, епископ заключил всех еретиков в тюрьму, а сам отправился на собор в Бовэ (1114 год), чтобы посоветоваться с другими епископами. Но чернь не разделила сомнений епископа: боясь, что добыча ускользнет из ее рук, она ворвалась в тюрьму и сожгла всех еретиков, не дожидаясь решения собора; составитель хроники с похвалой отзывается об этом проявлении благочестивой ревности.

В это же время новый очаг катаризма был открыт во Фландрии. Здешний ересиарх открыто исповедовал свои убеждения; его заперли в хижину, которую подожгли со всех сторон, и он умер, славословя Бога. У него было много сторонников, особенно среди ткачей. По мере удаления от XI века случаи обнаружения ереси становились более частыми. В 1144 году ее выявили в Люттихе, в 1153 году — в Артуа, в 1157 году — в Реймсе, в 1163 году — в Везеле.

В 1170 году катары объявляются в Безансоне, а в 1180 году их снова обнаруживают в Реймсе. Последний случай представляет невероятные подробности, сохраненные нам неким Жерве де Тильбюри. Однажды после полудня он ехал верхом в свите своего архиепископа Гильома, как вдруг его внимание привлекла красивая девушка, работавшая одна в винограднике; недолго думая, он обратился к ней с любезными предложениями, но она отвергла их, говоря, что, если послушается его, будет бесповоротно осуждена. Такая строгая добродетель была очевидным признаком ереси, и архиепископ тут же приказал отвести девушку в тюрьму, по подозрению в катаризме. Обвиняемая была допрошена архиепископом и назвала имя женщины, наставившей ее; последняя была немедленно схвачена и на допросе проявила такое знакомство со Священным Писанием, что ни у кого не осталось сомнения, что ее учил ответам сам Сатана. Сбитые с толку богословы отложили дело до другого дня; обе обвиняемые решительно отказались уступить, несмотря ни на угрозы, ни на обещания, и их единогласно присудили к сожжению. Тогда старшая из женщин вынула из-под платья клубок ниток и, держа нитку за конец, бросила его за окно, громко при этом закричав: «Возьми его!» Клубок взвился на воздух; женщина вылетела за ним из окна и пропала… Молодая девушка осталась и безропотно приняла смерть на костре.

Население германских стран стояло сравнительно в стороне от религиозного движения, хотя близкое соседство рейнских провинций и Франции вызывало отдельные случаи проявления ереси. От 1100 года до нас дошло известие о нескольких еретиках в Трире, которые, по-видимому, остались безнаказанными, хотя двое из них были священниками; в 1200 году в том же городе было снова обнаружено восемь человек еретиков, некоторые из них были преданы суду, но, пока тянулось дело, чернь захватила пленников в свои руки и тут же сожгла их. По-видимому, в Кельне в эту эпоху уже существовала правильно организованная катарская церковь, так как один из сожженных называется епископом. В 1163 году в Кельне выявили восемь мужчин и трех женщин, пришедших сюда из Фландрии, где в то время свирепствовали гонения; они радостно пошли на костер.

В 1166 году в Англии обнаружили тридцать еретиков, мужчин и женщин, по-видимому фламандцев, которые перебрались за море и выступили там с проповедью своего учения. Им удалось соблазнить только одну женщину, да и та отреклась на суде от своих заблуждений; сами же они остались непреклонны. Король Генрих II, желавший подчеркнуть свою верность церкви, собрал под своим председательством собор епископов в Оксфорде, чтобы выяснить вопрос о религиозных воззрениях этих лиц. Еретики были присуждены к наказанию кнутом, заклеймены знаком ключа на лице и в суровую зиму высланы в сельскую местность, где погибли все до единого, так как никто не хотел дать им приюта. Англия оказалась страной, негостеприимной для ереси. После этого случая только в конце столетия было обнаружено несколько еретиков в Йорке, а в начале XIII века раскрыли общину еретиков в Лондоне, и одного из них сожгли на костре.

Сильно была заражена ересью Италия; центром ереси считался Милан; отсюда выходили миссионеры, сюда приходили учиться пилигримы из западных стран; здесь же, наконец, впервые появилось несчастное название «патарены», под которым вскоре катары стали известны у всех народов Европы. В романских наречиях «pates» значит «старое белье»; тряпичники назывались в Ломбардии «патары»; квартал в Милане, населенный ими, назывался Патария. Впрочем, в официальном языке инквизиции XIII века для обозначения еретиков всегда использовалось слово «катар».

В 1198 году на папский престол вступил Иннокентий III, и борьба против ереси тотчас усилилась. В марте 1199 года жители Витербо изгнали своего епископа и поставили во главе города человека, отлученного от церкви. Негодование папы не знало границ. «Если бы, — писал он к жителям Витербо, — стихии сговорились уничтожить вас всех, без различия пола и возраста, предав вашу память на вечный позор, то и это наказание было бы для вас еще мало». Он велел водворить обратно изгнанного епископа и строго соблюдать законы против ереси; если же в течение пятнадцати дней старый порядок не будет восстановлен, то, потребовал папа, жители соседних городов и замков должны поднять оружие и поступить с Витербо как с мятежным городом. Однако Витербо проявил упорство, и только в июне 1207 года, когда Иннокентий сам прибыл в город, он был очищен от патаренов, все их дома разрушены и имущество конфисковано. Более или менее суровые меры, принятые в Милане, Ферраре, Вероне, Римини, Флоренции, Прато, Пьяченце, Фаэнце и Тревизо, показывают, как широко распространилась ересь в Италии.

Но особенно острое противостояние развернулось на юге Франции. Здесь на протяжении нескольких десятков лет соборы один за другим призывали на головы еретиков всевозможные кары, но словами все и ограничивалось: у церкви не было средств вести борьбу со столь сильным врагом. Катары даже созвали собор в Сен-Феликс-де-Карамане, близ Тулузы. Председательствовать на соборе прибыл из Константинополя епископ Никита, высшее духовное лицо катаров; приехали также делегаты из Ломбардии. На этом соборе были избраны епископы на вакантные кафедры Тулузы, Валь-д’Арана, Каркассона, Альби и территории Франции к северу от Луары, а также комиссары для разграничения Тулузской и Каркассонской епархий. Одним словом, дело велось так, как будто это был собор независимой и признанной церкви, предназначенной заменить собой старую римскую церковь.

В 1177 папа Александр III потребовал от Раймунда Тулузского, пользовавшегося властью независимого государя, остановить распространение ереси. Катары составляли большинство жителей Тулузского графства, и многие здешние рыцари и сеньоры тайно или явно покровительствовали ереси. Но Раймунд был настолько благоразумен, что не пожелал истощать силы в борьбе со своими же подданными; при этом, решившись сохранить, по крайней мере, внешние приличия, он обратился к Людовику VII и Генриху Клервоскому, настоятелю ордена цистерцианцев. В самых мрачных красках Раймунд описал положение вещей в своих владениях: духовенство развращено, церкви пусты или, того хуже, лежат в развалинах, таинства в презрении и т. д.

Людовик VII обещал ему поддержку, а затем в дело ввязался и английский король Генрих II, бывший одновременно герцогом Аквитании — территории на юго-западе Франции. Короли послали к Раймунду посольство, в состав которого вошли кардинал-легат, архиепископы Нарбонны и Буржа, Генрих Клервоский и другие прелаты. Посланцам королей были розданы длинные списки еретиков; первой жертвой преследования наметили богача Петра Морана, который пользовался огромным уважением среди еретиков. Чтобы спасти свое состояние от конфискации, Моран отрекся от ереси и добровольно принял унизительное наказание: раздетого до пояса и жестоко бичуемого с двух сторон — епископом Тулузским и аббатом из Сен-Сернена, — его провели на глазах несметной толпы к алтарю собора Св. Стефана, где объявили, что он должен отправиться на три года в Святую землю, а до отъезда ежедневно подвергаться публичному бичеванию на улицах Тулузы.

Это произвело впечатление на катаров, и множество людей вернулось в лоно католической церкви, но искренности в этом не было ни на грош. Когда же легат попытался уничтожить двух ересиархов, катарских епископов Валь-д’Арана и Тулузы, то ничего у него не вышло. Епископы согласились явиться к нему, но им пришлось выдать охранные грамоты, и все их наказание свелось к отлучению от церкви. В конце концов посольство королей вернулось восвояси, не достигнув, по свидетельству хроник, желаемых результатов; правда, по требованию приезжих прелатов Раймунд Тулузский издал указ об изгнании еретиков, но никто не думал его выполнять.

В сентябре 1178 года Александр III созвал Третий Латеранский собор; в приглашении говорилось о плевелах, которые заглушают пшеницу и должны быть вырваны с корнем. Собор объявил крестовый поход против всех врагов церкви; это был первый случай применения столь грозного оружия против христиан. Всем, кто поднимет оружие на защиту святого дела, было обещано прощение любых грехов на два года вперед, а тем, кто падет в борьбе за ее интересы, церковь обещала вечное спасение. Понятно, что подобные обещания привлекли под знамена церковной рати массу воинов, на душе которых лежали всевозможные преступления.

Возглавить крестовый поход в качестве папского легата было поручено Генриху Клервоскому. Со значительными силами он вторгся в 1181 году во владения виконта Безье и осадил крепость Лавор, где со многими видными катарами укрылась дочь Раймунда Тулузского, виконтесса Аделаида. Лавор был взят. Виконт Роже де Безье покорился и клятвенно обещал не поддерживать больше еретиков, а захваченные в крепости катарские епископы Раймунд де Бэмиак и Бернар Раймунд отреклись от ереси. Но стоило распустить крестоносное войско, как выяснилось, что происшедшее нельзя счесть за большую победу. Число еретиков в землях, опустошенных крестоносцами, только возросло.

После этого в течение четверти столетия катарская ересь сравнительно свободно распространялась в Гаскони, Лангедоке и Провансе. Быть может, взятие Иерусалима неверными в 1186 году направило на Палестину сохранившийся религиозный жар, не оставив ничего на поддержание веры в самой Европе. Фактически на ересь не было предпринято ни одного серьезного наступления.

Во время затишья еретики проповедовали и обращали в ересь открыто, без всякой помехи. Они были полновластными хозяевами в округах Альби, Каркассона и Лорагэ (в Лангедоке), вся область между Бордо и Безье была заражена ересью. Еретиков было много в Анжу, Аквитании и Бургундии. Один немецкий инквизитор утверждает, что в Ломбардии, Провансе и в других странах было больше еретических богословских школ, чем истинно католических, что еретики вели публичные диспуты, на которые народ стекался толпами, что они проповедовали на площадях и в домах и что никто не пытался остановить их. У еретиков были правильно организованные епархии; у них существовали не только мужские школы, но и женские, и однажды в одном женском монастыре все монахини перешли в катаризм, не бросив монастыря и не переменив своей одежды.

Вряд ли когда переживала церковь столь опасное положение, как то, в котором она оказалась, когда надел папскую тиару тридцативосьмилетний Лотарио Конти, более известный как Иннокентий III. В своей вступительной речи он заявил, что его главной заботой будет уничтожение ереси, и, несмотря на бесконечные столкновения с императорами и королями, которые отвлекали его от выполнения этой задачи, он до самой смерти оставался верен своему слову.