— Я о вас тоже, — в тон ему отозвался Лют.

Судя по тому, что люди графини схватились за оружие, слава его была громкой и вполне определенного свойства.

— И что тебе надо, Янош Лют? — командир сверлил волколака взглядом.

— Я хочу поговорить с самой Элеонорой, — ухмыльнулся Ян, — А надо — как раз вам!

Потому что у меня есть именно то, а точнее тот, кто вам нужен.

Он резко вздернул со дна повозки Уриэля, ставя его перед собой.

— Спокойно! — осадил Лют вскинувшую арбалеты графскую охрану, тоже не отводя взгляда от вожака, и у обнаженного горла юноши оказался широкий нож, — Если я правильно понял, он ведь вам живым нужен? Так что пусть вон тот красавчик уберет руку от перевязи, да и арбалеты меня нервируют.

Командир подтверждающе кивнул, и по его жесту ближний гайдук сорвался в замок, что бы буквально через мгновение, словно ниоткуда ко всей компании присоединился еще один. Был бы Лют волком — прижался бы к земле с хрипящим рыком, — вот кто настоящий противник, а эти так, шушера.

— Графиня в отъезде, — сообщил он холодным тоном с каким-то металлическим отзвуком, и из глаз, вполне естественного серо-голубого цвета вдруг глянуло нечто иное, — Но все что хочешь, ты можешь обсудить со мной. С чего ты взял, что нам нужен именно он?

— А в монастырь вы просто так заглянули! — ухмыльнулся Лют, — Да и по округе ради удовольствия катались.

— Допустим. Сначала убери нож. Если ты перережешь ему глотку, мои люди нажмут на спуск немедленно.

— А кто мне даст гарантию, что они этого не сделают, если я уберу нож? — резонно возразил Ян, — Я воробей стреляный, так что сначала обсудим условия.

— Я слушаю. Что тебе нужно?

— Я, видишь ли, малость поиздержался.

— Этого хватит? — сероглазый снял с длинного пальца широкое кольцо, закрывавшее всю фалангу: огромный желтый бриллиант в россыпи изумрудов, чистой воды.

— Дешево ценишь! — Ян даже не отвлекся на это великолепие, по-прежнему смотря только в глаза, — И я беру золотом, круглым и полновесным.

— Сколько же ты хочешь?

Лют назвал цену, — такую, что Марта, уже не раз и не два пожалевшая, что не послушалась его приказа и не ушла, пока была возможность, — окончательно уверилась в его намерениях.

— Много!

Торговались как цыгане на рынке.

— Много! — отзывался сероглазый, тоном старого еврея-менялы.

Когда сошлись в цене, в замок снова отправился посыльный, и вскоре у ног Люта оказалось два внушительных мешочка.

Ян спрыгнул на землю, все еще не опуская Уриэля и не отводя ножа.

— Марта, бери деньги и езжай отсюда! — распорядился он.

— Нет, — голос слегка дрогнул, но женщина даже не пошевелилась.

— Пошла вон!!! — рыкнул оборотень, на мгновение отвлекшись от противника, и полоснув по ней таким взглядом, что та отшатнулась.

— Марта, уезжай, — Уриэль впервые за несколько дней нарушил молчание.

— Нет.

— Зря! Ты ничем мне не поможешь. Уезжай!

Никогда не думала Марта, что у нее есть сердце, пока оно не разбилось от этих слов, от умоляющего тона, в котором звенели слезы.

— Уезжай, пожалуйста! Не хочу, что бы из-за меня еще кто-то… — голос прервался.

— Ты его слушай! — бросил оборотень, — Дело говорит. И проваливай, пока тебе никто не помог! А я тебя позже найду.

— Пожалуйста, Марта!!

Марта на миг прикрыла глаза, втянула воздух, бледнея, и послушно стронула повозку с места. Гнала, что есть мочи, — только руки тряслись и плечи вздрагивали.

Лют проследил, что бы она отъехала на приличное расстояние и только тогда опять обратился к главарю.

— Ну, теперь и поговорим.

— Нет, Лют. Опусти нож и отдай нам парня, — не повиноваться ему было трудно, сразу ясно, что он привык приказывать, а не просить, — Деньги ты уже получил, и даже ими распорядился.

— Нас, как видишь, двое было. Деньги — Марте за беспокойство, и мне на черный день. Я пока еще в силе и на покой не собираюсь, однако мне сейчас — разве что в лес в волчьей шкуре. Так что спросить хочу — может, я тебе на что сгожусь?

Сероглазый так подался вперед, что почти лег на шею лошади.

— Волк! — и снова из-за грани выступило нечто жутенькое.

— Он самый! — оскалился Лют.

— Что тебе в том?

— Сказал же, пересидеть где-то надо, подальше от старых мест. И что бы не без выгоды. А вы, я гляжу, на нужду не жалуетесь, — Ян выразительно кивнул на гайдуков.

— Не жалуемся, — согласился главарь, — А не боишься, волк? Не в церковный хор принять просишь.

— Если б я за свою шкуру дрожал, на большак не вышел бы. Тоже не певчий!

Вожак ухмыльнулся.

— Посмотрим! Веди его в замок, — он ткнул кнутовищем в Уриэля, и развернулся, больше не обращая на них внимания.

Лют слегка ослабил хватку, и подчинился.

Шли почти рядом, медленно, не торопясь: Уриэль иначе не мог, а сероглазый вожак не хотел. У Люта по спине гуляли холодные волны: звериным своим нюхом он чуял за красивой картинкой оборотня почище себя.

— А ты, волк, парень бедовый, — скучающим тоном протянул господин из замка.

— Кто не рискует, — тот без барыша. А кто рискует зря — тот без головы, — сухо отозвался Лют, — Вот и я рассчитал, что не зря рискую.

— Хм! Откровенно! — протянул аристократ: а в том, что этот — аристократ самой высшей пробы, сомнений не было, — А скажи-ка мне, волк, какие такие у тебя — в монастыре дела могут быть?

Ой, не хорошо, — совсем, не по-людски сверкнули серые очи!

— Вырос я там, — с вызовом дернул верхней губой Лют.

Господин расхохотался — неожиданно и резко.

— Ну, дела! Элеонора, — он сразу же поморщился, — ничего не может сделать как надо…

Из чего волколак сделал вывод, что не только почтения к графине дворянчик не питает, но и мнения о ней самого последнего. А тот покосился на оборотня:

— Будет здесь и Элеонора, — ты ее не минуешь… Скоро будет. Скорее, чем тебе захочется! Она таких как ты о-чень даже любит!

Намек Янош понял с полуслова, и без глумливой паскудной усмешечки на тонких губах, и вызов принял:

— Краснеть еще ни разу не приходилось!

Дворянчик как-то по-бабьи хихикнул. Тем временем они миновали ворота, и Ян скользнул вокруг беглым взглядом — изнутри старый замок выглядел еще мрачнее, чем снаружи, и укреплен был мощно: как к осаде готовились. Да и народу хватало, так что план Хоссера, как ни гнусно это было признавать, — был единственно возможным и верным. И то, потрудиться придется… Ян одернул себя, памятуя, что здесь одного нахального вида мало: не помыслил ли он уже нечто лишнее, — так, на всякий случай!

— Ну что, берешь меня на службу? — поинтересовался Лют, передавая своего пленника подбежавшим слугам.

— А ты умеешь исполнять приказы, волк?

— Убедись, — предложил Ян.

— Непременно, — пообещал господин, и остановил своих людей, уводивших Уриэля.

Подойдя к юноше, он почти ласково сдвинул повязку, все еще закрывавшую тому глаза: Уриэль заморгал, отвыкнув от яркого света.

— Набегался, малыш? — заставляя почти запрокинуть голову, мужчина погладил его по щеке, палец грубо проехался по губам, — Я успел соскучиться. Но время еще есть, думаю я тебя навещу напоследок…

Уриэль стал белее первого снега, не в силах отвести завороженного взгляда от своего палача, — ужас его был воистину запредельным. Ян отвернулся: хорошо, что Марта не видит, совсем с ума бы сошла.

Юноша бешено вырывался, — ворота еще были открыты. Светлые глаза пошли жемчужными переливами, но почти развернувшийся господин, обернулся. Этот взгляд был подобен удару пудового кулака: Уриэль попросту осел в державших его руках, потеряв сознание.

— Совсем распустился… — констатировал главарь, небрежно поправляя перчатку на узкой кисти, и кивнул Люту, — Да, волк, ты все правильно понял! Все еще не передумал?

— Снявши голову, по волосам не плачут! И я тебе душу пока не закладываю!

— Жаль, — получилось это как-то кокетливо, — Мне такие как ты упрямцы, тоже нравятся!

Аристократ дернул головой, отдавая последние распоряжения на счет вновь прибывших.

18

Лют едва сдерживался, что бы не передергиваться от омерзения: атмосфера, сам воздух давили на плечи, впивались в мозг сотнями игл, стягивали грудь, не давая глотнуть воздуха вдоволь. Все его чувства просто вопили в голос своему хозяину, что отсюда следует держаться подальше. Как могут люди здесь жить… Не эти, а обычные люди: многочисленная прислуга. Хотя, место теплое, а такой обостренный нюх, отнюдь не у каждого… А здесь пахло бедой так, что кружилась голова.

Против воли, Ян не мог отделаться от мысли что будет, например, с этой бойкой вертлявой девицей, то и дело пополнявшей его кружку, когда сюда ворвутся борцы с нечистью. Девизом таких, как они в любом краю было: убивай всех, а зерно от плевел отделит сам Господь. Конюх или кухарка не представляют никакого интереса, а для костров хватает кандидатов поважнее.

Если Хессер рассчитал правильно, ему нужно пережить здесь одну ночь. Завтра не только канун Дня всех святых, но будет нужное положение планет. Он мог бы сделать все уже сегодня ночью, однако приказ был недвусмысленным, да и графини еще нет… Значит ждать, как бы невыносимо это не было.

Лют поднялся, увернувшись от девицы, норовившей мазнуть по нему крутым бедром.

Что хуже — безалаберность или самоуверенность? Предоставленный себе, он сомневался, что ему сразу же безоговорочно стали доверять, просто видимо сочли, что навредить он не сможет. И снова приходилось признать правоту своего заклятого врага: ему самому ни в каком угаре не могло привидеться, что он будет сотрудничать с инквизицией. Вот уж действительно лучшей кандидатуры на роль лазутчика подобрать было трудно: как не поверить, что разбойничий атаман и отщепенец-оборотень ради собственной выгоды готов на что угодно. Хотелось набить самому себе морду, вспоминая Уриэля… Рассуждая трезво, шансов на его спасение нет. Тем более, что если шатание Яна по двору, от кухни к караулке, треп со слугами и солдатами — выглядели абсолютно естественно, то сомнительно, что бы его пригласили в графские покои.

Хоть бы Марта взялась за ум и гнала бы куда подальше — одним камнем на душе было бы меньше. Ему надо выжить, выбраться, и вернуться за отцом Бенедиктом, — не позволять же, что бы за его похождения расплачивался такой человек!

Лют потянулся с хрустом и устроился на выданном ему тюфяке. Но стоило только уснуть поглубже, как в сон ледяной струей стремительно ворвалась тревожная нота.

Страх, боль, отчаяние ударили в сердце холодным железом… Даже не просыпаясь Ян удивился: кошмарами он не мучился. Всплеск — Лют резко вскидывается, не понимая, что это было: словно взмах ресниц и вниз срывается одинокая слеза… Жуткое ощущение, когда на смену потоку разверзается сосущая липкая пустота… Сон, как рукой сняло!

Наваждение оборвалось вместе с сонливостью, а Ян долго еще не мог перевести дыхание. Вокруг все было спокойно, но это было спокойствие жухлой листвы, прикрывающей наточенные колья. Впервые Люту стало по-настоящему страшно. Он сам сунулся в капкан, почти позволил одеть на себя ошейник… Что дальше?

Сомкнуть глаз так больше и не удалось. Вынужденное безделье, растянутое ожидание тяготили больше, чем самые бешенные стычки, преследования и прочая кутерьма, но иначе было нельзя. Однако терпение, как и смирение, никогда не были его сильными качествами. Скрипнув зубами, Ян отправился в караулку, еще издали уловив характерный стук костей, что б хоть как-то убить время, а заодно и примелькаться.

«Холодно… как холодно…» Уриэль лежит, прижимаясь щекой к полу, открывать глаза не хочется, да и не за чем — он все слышит и так: шаги, звук отставленного бокала… Рубин никуда не уйдет — значит, ночь будет долгой… Тем более, что теперь можно не церемонится, ведь он должен прожить лишь до следующей ночи — меньше суток.

Легко ли знать, что ты жив только потому, что назначенный час еще не настал, потому что тебя просто некем заменить, ведь произведшая тебя на свет ведьма, после этого стала бесплодной — такая досадная нелепость, когда разрушенная матка становится препятствием для запредельных по масштабу планов! Иногда он жалел, что не умер тогда же, что его сразу не пустили на ингредиенты для зелий.

Как сейчас… Уриэль молился бы, что бы эта кошмарная ночь кончилась быстрее, если бы следующая не была последней. Даже инквизиторы милосерднее — перед костром, могут удушить.

Страшно. Страшно знать, что даже смерть не будет тебе избавлением. Можно кусаться, огрызаться, а все равно страшно. Знать, что на смену холоду придет Геена и неволя пуще этой. Можно бы не верить, — а как, когда вот оно доказательство рядом, и он может дотянуться до сапог.

Шорох, манерный вздох — Рубин скучает. Рубин всегда скучает, особенно по ночам — Уриэль это слишком хорошо знает. Хорошо… хорошо, что Элеоноры нет, но сейчас он был бы рад и ей…

На него обрушивается волна чужой воли. «Это все, что тебе осталось, демон, в этом мы одинаковы, просто ты сильнее. Именно поэтому ты можешь делать со мной такое, когда людей приходится убеждать и соблазнять. Тебе наверное приятно чувствовать свою силу, утвердить хотя бы ее остатки…» Воля сминает и давит, влезая в самые заповедные уголки, ледяные пальцы выкручивают сознание, как чуть раньше тело.

«Нет! Не дам…» — Как ты смеешь, маленький выродок! Менее, чем ничтожество… Ты смеешь убегать, ты смеешь сопротивляться… — голос вкрадчив и нежен, только стальная хватка перекрывает доступ воздуха в легкие, — Что ты можешь понять… Что стоит низвержение в Ад, по сравнению с низвержением в мир?! Как можешь ты, оценить на сколько я жалок теперь?! На сколько слабо это тело?! Не зная ничего иного…

Кара! Куда уж хлеще: быть одним из червей в вашей куче перегноя! Пятнадцать лет: оказывается это очень долго!

«Быть человеком не так уж плохо! Только что такое быть человеком?…» Во рту вкус крови…

«Элеонора купается в крови, что бы сохранить молодость, а тебе нужна боль, чтобы становиться сильнее. Моя… Что такое боль тела, когда рвут на кусочки душу, подбираясь к самому сокровенному… Уйди!!! Мне есть, что помнить! Немного, но есть! И я не позволю тебе этого даже коснуться!» — Ого! — узкая ладонь гладит волосы с обманчивой лаской, — Из тебя может быть вышел бы толк! Какая жалость, что мы с Элеонорой связаны контрактом и я не могу пока выбрать никого другого вместо нее… А это значит… Ты ведь знаешь, что это значит.

Уриэль молчит. Давление, выворачивающее все существо на изнанку, становится невыносимым, и сознание плывет. Он уже не понимает, где он. Холодно…

«Сострадание и одобрение в темных глазах невозмутимого монаха… Марта, перевязывает ему ожог… Его держат сильные руки, можно положить такую тяжелую голову на крепкое плечо… Это бред, поэтому можно делать все, что угодно…

Даже просить… Ян, очень холодно… Ян!» Резкая боль оборвала грезы и вернула четкость восприятия. Рубин вывернул руку, заставляя разжаться кулак и открыть метку от креста.

— Забавно. Хм, и почему же она тебе так дорога? — голос шуршит на ухо перекатом металлических бусин в шкатулке.

«Зачем ты научил меня надеяться, Лют?!

Господи, какая долгая ночь сегодня…