Шаманы крови и костей

  Шиалистан не стал спорить. Дед тут же заявил, что проголодался с дороги и его старым костям нужен покой и теплый очаг. Шиалистан, получив передышку, отдал распоряжения Черной деве. Она покорно выслушала его приказы и молча покинула регента, даже не потрудившись спросить, действительно ли господин желает, чтобы она перестала охранять его покой. Сперва регент разозлился на ту легкость, с которой Живии оставила его, а потом мысленно поблагодарил Черную деву. Что бы он ответил на ее вопросы? Соврал бы, сказав, что больше не нуждается в ее защите, или сказал бы правду? Оба варианта унижали его.

  Вернувшись в комнату, Шиалистан достал ониксовый "глаз". К удивлению регента, дядя ответил почти сразу, стоило его позвать. В темной маслянистой поверхности его лицо казалось расплывчатым, но даже это не смягчило жесткого выражения в глазах рхельского царя.

  - Иногда мне кажется, что тебя родила ослица, - сразу начал Ракел. - Битый час дожидаюсь разговора, мы будто бы договорились, что всегда в этот час... Я уж думал, что тебя поветрие взяло!

  - Волновался? - Шиалистан опустился в кресло, не сводя с дяди глаз.

  - Нам день за днем приносят тяжелые вести. А ты, вместо того, чтобы доносить мне, что у тебя твориться, неизвестно чем занимаешься.

  - На меня пошел войной один из дасирийских военачальников. У него семь тысяч воинов и старые счеты лично со мной, так что прости, дядя, что я не облизал носки твоих сапог.

  Даже в переливчатой поверхности "глаза" было видно, как забегали желваки на скулах Ракела. Шиалистан никогда не позволял себе грубый тон с царственным родичем, но терпение регента иссякло в разговоре с дедом. Некстати пришлись и слова Ракела об ослице. Слишком много воспоминаний о матери нынче роилось в голове регента, чтобы он запросто стерпел дрянные слова.

  - Откуда вести, Шиалистан? - Царь первым нарушил затянувшуюся паузу.

  Регент передал ему разговор с дедом.

  - Что-то мне чудится тут провокация. - Ракел потеребил бороду. - Ты же сам говорил, что его в замок было не затащить, а тут сам приехал да еще и с воинами. Ты их видел?

  - Они остались за стенами Иштара. В городе дохнут начнут, как мухи. Впрочем, за стенами не менее безопасно, но лучше уж там, - повторил Шиалистан слова деда, сказанные ему самому. Отчего-то разговор с Ракелом утомлял сильнее перепалки с Раваном.

  Всему виной была дядина подозрительность. Покопавшись в памяти, Шиалистан едва ли припомнил больше двух-трех разговоров, когда Ракел не заставлял его сомневаться. Дядя будто нарочно вселял в него неуверенность, заставлял бояться собственной тени. Или так оно и есть? Тот, кто думает, что круг него одни враги, охотнее станет принимать помощь друзей.

  - Я верю ему, - сказал Шиалистан. - Он множество раз помогал мне, поможет и теперь.

  - Не впускай воинов в город. - Ракел будто не слышал его последних слов. - Не зря Раван прибыл теперь, слишком уж легкая нынче добыча золотой трон.

  Шиалистан махнул рукой, незаметно для дяди шепнув слова заклинания. Ониксовый шар погас. Ракел не простит такой наглости, но регенту было все равно. Дед прав - никогда ему не стать императором, пока будет ходить по чужой указке. Не птица он, чтоб щебетать другим на потеху. Еще раньше Шиалистан решил не принимать рхельского золота, теперь настал черед не принимать и рхельской помощи. Не для того столько времени потрачено, чтобы после стать марионеткой в руках Ракела.

  Шиалистан поднялся, поглядел на ониксовый шар с тоской.

  - Я - настоящий и единственный наследник на дасирийкий трон, - сказал он "глазу", будто где-то там, далеко, на другом конце земли, Ракел еще мог услышать его слова. - Никто не станет приказывать мне. Сперва я покорю Дасирию, а после, когда Верховная служительница благословит меня на императорство, я подожду послов из Рхеля. И тогда уж мы поговорим на равных, как должно.

  Регент небрежно толкнул шар рукой. "Глаз" покатился по столу, на мгновение замер у самого края, словно предлагал Шиалистану передумать... и свалился на пол. Гладкая поверхность распалась на три куска, испуская из каменных внутренностей сверкающую дымку.

  Арэн

  Глаза Бьёри были широко распахнуты. Северянка лежала на полу, странно вывернув руки на одну сторону. Ноги разъехались в стороны, сорочка задралась неприлично высоко.

  - Нужно... - Миэ попыталась выйти вперед, но Арэн задержал ее. - Подумай о ней, срам же...

  - Уйди, - процедил дасириец сквозь зубы, не сводя глаз с пятна крови на животе северянки.

  Оно расползлось от самой груди и терялось где-то в промежности. Огромная многоножка, что будто пожирала Бьёри. Дасириец слышал ее жадные лакающие звуки. Она пожирала его нерожденного сына, и радостный детский смех неумолимо отдалялся.

  - Нужно все осмотреть здесь, - настаивала таремка. - Может, выйдет понять, что произошло.

  Дасириец молча указал на веревку, что болталась у самого окна.

  - Скажи мне - ты видишь этого румийца?

  - Нет, но...

  - И я не вижу. Убирайся. Боги мне свидетели - зашибу и глазом не моргну.

  Волшебница не стала испытывать его терпение, вышла и прикрыла за собой дверь. Но даже оставшись один, Арэн не спешил двигаться с места. Его ступни будто вросли в пол, а глаза не видела ничего, кроме крови на животе Бьёри.

  Бесчисленное количество раз он проживал в голове весь тот день. Шаг за шагом, каждый вдох и каждое слово. Как вышло, что он не заметил подвоха? Не углядел, что северянка не пила вина, которое с охотой подливала остальным. Как мог он не заподозрить худого, когда она вызвалась сварить зелье для Раша? Они ведь постоянно были вместе, спали в одной постели. Видел ли он хоть раз, чтоб женщины бросали карманника? Никогда. Будь их воля, каждая волочилась бы за ним до самого Края.

  Дасириец склонился над девушкой, дрожащей ладонью тронул ее волосы. А может, это боги повелел карманнику убить ее? "За наши грехи", - проскочила в голове Арэна мысль. Он присел на пол, рядом с северянкой, боясь дотрагиваться, словно девушка могла исчезнуть. "Она и так уже исчезла", - нашептывал какой-то надоедливый зуд в голове.

  В ладони Бьёри лежал ключ. Арэн не мог понять, что за харстовы козни заставили девушку разыскать ключ, и пойти в комнату, где был привязан карманник. Но мертвые - верные стражи своим секретам.

  Он оплакивал девушку и сына, хоть глаза его были сухи. Сколько прошло времени - Арэн не знал. Кажется, за окнами то темнело, то светлело, но было ли то игра природы или день и вправду сменила ночь, дасириец не знал. Растревожила его громкая перепалка в коридоре. Один из голосов принадлежал таремке, другой, судя по разговору, хозяину "Лошадиной головы".

  - Нечего в моей гостинице мертвячку держать! - донеслись до Арэна слова. - У меня чай не усыпальница и не склеп, чтоб покойников оплакивать. Тихо всегда было, так нет же - обязательно надобно развести болото, чтоб от меня все честные торговцы разбежались.

  - Мы заплатим за неудобства, почтенный, - пыталась вразумить его Миэ.

  - Что мне толку с вашего золота, если скоро мою гостиницу все стороной обходить будут? Сказано вам - есть охота слезы лить над мертвой, так забирайте ее и где в ином месте оплакивайте.

  Арэн поднялся, в последний раз посмотрев на девушку. Если бы он не знал, что северянка мертва, мог бы поклясться Ашлоном, что выражение ее лица сделалось укоризненным.

  - Девушку следует похоронить, - сказал он хозяину, как только покинул комнату. - Она северянка, думаю, ее следует хоронить по обычаям артумцев.

  Тот кивнул, мигом переменившись в лице. Арэну невыносимо было глядеть на его перепачканный кровью передник. Должно быть, дурные вести застали хозяина "Лошадиной головы" за разделкой туши. И чем больше дасириец смотрел на темные разводы по краям передника, тем более блеклыми они становились. Вскорости ему стало казаться, что они и вовсе выцвели, как трава на жарком солнце.

  - Миэ, дай этому доброму господину столько золота, сколько потребуется, чтобы Бьёри получила достойное успокоение.

  И, не став ждать до чего договорятся эти двое, вернулся в комнату таремки. Он не мог спать, не хотел есть и не находил себе места. Когда вернулась волшебница, дасириец метался по комнате, словно загнанные зверь в клети бродячих скоморохов.

  - О ней позаботятся, - осторожно начала Миэ.

  - Зачем она взяла ключ? Зачем пошла к Рашу?! - Арэн что есть силы приложил кулаком стол. Деревянная столешница скрипнула, будто огрызнулась на удар.

  - Я не уверена, что Раш убил ее, - попыталась вступиться за беглеца волшебница. - Что ты видел? Мертвую Бьёри ... и ничего больше. Зачем бы ему убивать северянку? Она боялась его больше проклятья, стала бы заходить к нему в комнату по своей воле? Да еще и одна? Сам посуди - ты глядишь туда, куда тебе пальцем тычут, а нужно смотреть туда, где меньше всего видно.

  Арэну сделалось противно. Еще не успела застыть кровь Бьёри, а таремка уже выгораживает лживого румийца. Сговорились они что ли? Арэн обернулся на нее, смерил тяжелым взглядом. После предательства Хани, стоит ли так же беззаботно позволять себе оставаться быть слепым? Кто знает - может, волшебница с ними заодно, только в угоду какой-то иной цели осталась с ним. И теперь изо всех сил пыжиться, чтоб заставить его не видеть правды.

  - Ты осталась, чтоб за мной следить, да? - прямо спросил дасириец, чтоб не ходить вокруг да около. Очень уж хотелось поглядеть, как она изворачиваться станет.

  - Ты, я вижу, совсем умом ослаб, - нахмурилась таремка. - Теперь будешь и в отхожее место смотреть, прежде чем на него зад примостить - вдруг, оттуда кто подглядывает? Вот уж не думала, что придется оправдываться. Потому сразу тебе скажу, Арэн из Шаам - если ты меня в чем подозреваешь, так разойдемся здесь и сейчас, чтоб не доводить до худого. Я найду какого-нибудь приличного караванщика, который меня в Тарем доставит. А ты ступай своей дорогой, боги тебе судьи. Только прежде чем ответить, послушай хорошенько такие мои слова: не следует слепо верить всем вокруг, но недоверие тебя отравит. Подозрение - самый тяжкий яд. И если Раш тебя обманул, не стоит думать теперь, что всякой твари в Эзершате одна радость - тебе досадить. Если уж на то пошло, Бьёри мне противна была с самого первого дня, как ты решил ее за собой тащить. Вдруг, это я ей потроха выпустила, а?

  - Следи за словами, женщина, - прорычал Арэн.

  - А ты следи за головой, дасириец. Ноги следует держать в тепле, а голову - в холоде, так оно вернее всего. Тебе остыть сперва нужно, а уж после решать, что дальше делать. Северянку нам не вернуть уже, боги отняли ее жизнь, и им же ее и воротить под силу, если придет такая нужда. Сдается мне, не бывать такому чуду, но ты волен поклоны отбивать, если тебе свет не мил без этой девчонки.

  - Предлагаешь мне все забыть?

  - Иногда, это самое разумное решение, - кивнула она. - Ты будто бы к отцу своему спешил, вот лучше подумай о том, что ему твоя помощь полезнее будет, чем если ты станешь за карманником по всему Эзершату гоняться. Раша, верно, уже и след простыл. Здесь на многие мили вокруг - леса да горы. Раш, если захочет, схоронится так, что ты его и за тонкой березкой не углядишь. Не хуже моего тебе о том известно. Боги им судьи.

  - Ты понимаешь, что он мог шпионить за нами все это время? Несколько лет, что мы топтали все стороны света, этот румиец прикидывался и высматривал за нами. Что же я за дасириец тогда такой, если не могу одного паршивого румийца сыскать.

  - Паршивого? - Таремка невесело улыбнулась. - Думается мне, если бы этому паршивому румийцу вздумалось тебя прирезать или меня, давно бы гартисовы слуги поджаривали нас в мертвом царстве. Ты подумай хорошенько, прежде чем такое говорить. Уж не знаю, отчего этот румиец за нами таскался, и, по правде говоря, знать не хочу, но ничего худого он не сделал ни мне, ни тебе, а возможностей у него было предостаточно. Он дважды становился с северными воинами, и оба раза мог умереть так же, как и всякий. Вот об этом ты поразмысли, как голова остынет.

  Чем больше она говорила, тем сильнее Арэна разбирала досада. Таремка права, со всех сторон верны ее слова. Только отчего же легче не становится? В середке пусто и липко, словно в болоте. Мысли разбегаются, словно потревоженная мошкара, стоит только потянуться хоть за одной. Дасириец потер лоб, мысленно уговаривая себя хоть на короткое время забыть об окровавленной Бьёри. В самом деле - зачем бы Рашу убивать девушку? Чтобы досадить ему?

  - Раш говорил, что сестра его нас всех перережет, если узнает, что он попался, - вспомнил дасириец.

  - Говорил, - согласилась таремка. - Думаю, не врал, чтоб себя выгородить.

  - Ее нужно найти! - Арэн бросился к двери, не обращая внимания на протесты таремки.

  В зале было шумно и многолюдно. У дасирийца зарябило в глазах от обилия пестрых одежд, скроенных на самый хитроумный лад. Должно быть, в Рагойр прибыло сразу несколько караванов: среди посетителей "Лошадиной головы" появилось много смуглокожих жителей Иджала и черных эфратийцев. Высмотреть среди разномастной братии хозяина оказалось делом не из легких. Арэн сомневался, что Бьёри могла убить румийка - она казалась такой же беспомощной и худой, как Хани, только немного опережала северянку в росте, а Бьёри была девушкой рослой и вряд ли так просто дала бы себя убить. С другой стороны, Арэн не раз становился свидетелем тому, как щуплый Раш разделывался с теми, кто был вдвое больше его самого. К тому ж Фархи - румийка. Кто знает, какими погаными заклятиями она пользовалась, чтоб усилить свое тело. Дасириец только теперь вспомнил, что так и не выспросил у карманника, как так вышло, что румийцы вовсе не те, кем их привыкли считать. Ни сам Раш, и его сестра, не походили на кривых, побитиях разными хворями и проказами, уродов. Арэну захотелось хорошенько врезать себе за все совершенные промашки.

  Когда взгляд дасирийца заприметил среди прочих хозяина гостиницы, дасириец не мешкая бросился к нему. Мужчина, завидев его, нахмурился и, едва Арэн поравнялся с ним, начал трещать про то, что девушку уже взяли служители и скоро она отправиться в мертвое царство. Арэн сглотнул, поблагодарил его, чувствуя, что голова снова становится тяжелой, будто храмовый колокол.

  - Я разыскиваю пилигримку, - поспешно сказал дасириец. - Красивая девушка, вот такого роста, очень худая, темноволосая. Ее нельзя было не приметить, почтенный.

  - Одну еще не схоронил... - заворчал мужик, но Арэн вцепился в его плечи железной хваткой, возвращая к своему вопросу. - Отбыла нынче с рассветом ваша красавица, господин. Только странная она пилигримка: никогда ни я, ни прислужницы мои не видали, чтоб она молилась богам. Еще и сверх меры золота оставила, как съезжала. Откуда только взяла его; в мою молодость эти богомольные бедны были, что храмовые мыши.

  - Не сказала, куда направляется?

  Мужик крякнул, но тут же притих, напоровшись на тяжелый взгляд дасирийца.

  - Вы вот, господин, мне непременно станете докладывать, в какую сторону отправитесь и за какой нуждой?

  - Мы может и не станем, - раздался позади голос Миэ, и таремка нарочно повертела перед носом хозяина золотой монетой. - А вот кто-то из твоих мальчишек наверняка присматривает, кто и куда едет. Не мы первые, кто тебе такие вопросы задает, уж я-то вашу торгашескую братию знаю.

  Хозяин "Лошадиной головы" забрал монету, по привычке попробовал ее на зуб. "За жуликов он нас принимает что ли?" - подумалось Арэну, и дасирийцу пришлось собрать остатки благоразумия, чтобы сдержать гнев.

  - Видели, как она через западные ворота Рагойр покидала. Ехала одна, а лошадей две, и вторая - верховая, из дорогих.

  Сказал это - и тут же растворился между шумно болтающими эфратийцами. Арэн мысленно махнул на него рукой.

  - На запад здесь дорога одна только - в Дасирийские земли, - сказала Миэ.

  - Знаю. Как думаешь - для чего ей второй конь-то?

  Волшебница пожала плечами.

  - Она будто бы говорила, что отправляется на север, - вслух размышлял дасириец. Чтобы им с Миэ не мешали, чуть ли не силком усадил таремку на свободную лавку за столом, рядом с пирующими рхельскими купцами. Они так шумели, что смело можно было говорить в полный голос, не боясь быть услышанным. И все же дасириец не стал рисковать. - Если эта поганая девка едет обратно, туда, откуда только воротилась, значит, на то есть достаточная причина. Должно быть, они с Рашем еще раньше сговорились где-то встретиться. - Арэн тут же припомнил их разговор о судьбе Хани. Кажется, тогда оба они решили, что из Рагойра путь только на запад, в дасирийские земли, а уж оттуда - во все стороны света. Вряд ли карманник рискнул пойти на юг, в бесконечные степи - теперь там стало неспокойно из-за дшиверских кочевников. И уж точно они не воротились бы в Артум. - Если боги пристанут на нашу сторону, мы нагоним беглецов в пути. Собирайся, выезжаем без промедления.

  Миэ посмотрела на него с грустью.

  - И не простишься со своей северянкой?

  Он скрипнул зубами, но слова ее оставил без ответа. Судя по лицу таремки, он ей и не требовался. Они вместе поднялись в комнату, где по очереди переоделись. Пока волшебница приводила в порядок волосы и собирала свои пожитки, дасириец побрился. Когда небо заволокли сизые предзакатные облака, в комнату робко постучали: на пороге стоял один из служителей, который взялся проводить Арэна до места, где тело Бьёри должны были предать огню. Дасириец послушно последовал за ним. Служитель, совсем еще молодой, но уже с плешивой макушкой, смиренным тоном рассказал ему, что пути богов смертным неведомы, но если они забираю кого-то раньше срока, значит там, в мертвом царстве, тот человек нужнее. Арэн молчал. Он не знал, каким богам было угодно отобрать у него полужену и нерожденного ребенка, зато мог найти того, кто убил их.

  Глядя, как пламень жадно пожирает ложе из хвороста, на котором лежала северянка, дасириец принес молчаливую клятву богам: не найти успокоения, пока не будут наказаны его враги. Оба румийца. И предательницу Хани. И пусть Ашлон примет его клятвы, и станет стражем над ними.

  Арэн остался около погребального костра до последней тлеющей головешки. Он видел, как высохла Бьёри, как ее осенние волосы истлели, кожа почернела и осыпалась с мяса. Он не позволил себе закрыть глаза или отвернуться. Даже когда девушка превратилась в безобразный обгорелый скелет, он продолжал смотреть. Если Миэ права и Бьёри убила румийка, Раш и Хани все равно виновны. Ведь ради побега карманника северянка сварила дурман. И Арэн, будь он в ладу со своим разумом, ни за что бы не позволил Бьёри ходить в комнату к пленнику. Чем больше дасириец думал о череде совпадений, что привели к смерти девушки, тем яснее понимал - виновен и он сам, не меньше остальных, а, может, и больше. Все, что сталось - плата за доверчивость. А ведь отец бесчисленное количество раз увещал его никому не верить. Теперь-то Арэн понял цену тем советам, только заплатила ее ни в чем неповинная девушка. И младенец, которому не суждено было родиться на свет.

  Миэ ворчала и всеми силами противилась поспешному отъезду, но дасириец стоял на своем. Они и так потеряли время, пока валялись одурманенные в своих постелях. Шансы поймать беглецов истощались так же стремительно, как снег на жарком солнце, но Арэн продолжал верить.

  До заката оставалось несколько часов, которые дасириец и волшебница провели в бешенной скачке. Влажная от утреннего дождя земля налипала на копыта лошадей, и те щедро отбрасывали ее на дорожные плащи всадников. Вскоре Арэну начало казаться, что на зубах хрустит земля и плохо перегнившая с прошлого года трава, а комки мокрой грязи забрались даже за шиворот. Когда дорога расширилась настолько, что на ней могли бы разминуться два обоза, Миэ взмолилась об отдыхе. Дасириец, нехотя, согласился. Звезды высыпали на небо щедро, будто кто из богов обронил миску с пшеном. Таремка сетовала на больную спину и не притронулась к еде. Не стал ужинать и Арэн: перед глазами еще стоял обугленный труп северянки, а далекие перепевы ночной птицы казались затихающим детским смехом.

  Спал Арэн тревожно: сперва ему чудились шаги крадущегося Раша, и дасириец несколько раз хватался за меч, готовый сразиться с румийцем, после ветер стал приносить вонь погребального пожарища. Когда дасириец разогнал марево сна, солнце уж вышло из ночной обители и стремительно взбиралось вверх по небесному своду. Арэн так и не смог заставить себя съесть хоть кусок из того, что Миэ разогрела на собранном наспех костре.

  - Ты не хуже моего понимаешь, что Раш никогда бы не поехал по торговому тракту, - сказала таремка, заваривая травы, которые купила еще в первый день приезда в Рагойр. Вода в глиняной кружке сделалась мутно-желтой, но аромат, что курился над ней, будоражил нюх дасирийца. Невольно, он потянулся попробовать, но волшебница живо отбила его руку. - Это женские травы, нечего тебе пить их, если только нет охоты сиськи отрастить и в бабу наряжаться.

  Арэн поморщился, и вернулся на прежнее место. Хоть родившийся нынче день выдался погожим и безоблачным, промозглый северный ветер пробирался в каждую прореху одежды, и студил путников. Сон одолел дасирийца только, когда на горизонте посветлело.

  - Он мог свернуть где угодно, - продолжила бормотать таремка. Говорила будто бы себе под нос, но делала это слишком громко, чтоб Арэн не догадался, чьим ушам предназначались слова. - Нам теперь никак его не выследить. Тем более, оба мы ничего не смыслим в разведывании следов и троп. Да хоть бы и были следы - дождь давешний все смыл.

  - Боги будто против нас, - пробормотал дасириец, грея ладони у костра. - Отчего так? Я доброе дело сделать хочу, наказать тех, кто служит черной богине.

  - Шараяна сильна, - резонно заметила волшебница. Она обмотала кружку тряпицей, чтоб не обжечь пальцы, и через тряпицу же отпила немного варева, жмурясь, точно обласканная кошка. - Иные боги берегут нас, а темная так же ревностно сторожит своих детей. Уж не знаю, как-то она станет привечать северянку, только Рашу и его сестрице точно всякая поддержка будет. Не зря же говорят, что Шараяна всем румийцам мать, каждого хранит, как первенца. Оттого и ближе она к своим последователям, является им чаще и на молитвы охотнее откликается. Так что неведомо еще, на кого из нас больше божественной милости ложится.

  Дасириец не стал спорить. Все знали, что Шараяна хранить румийцев больше зеницы ока: ее повелением остров, куда боги сослали зарвавшихся шаймерских магов, был окутан непроходимым туманом, ее же воля многократно усилила магию румийцев, позволяя им творить более могущественные чары. Иные боги Эзершата молчали, оставаясь почти безучастными к судьбам людей. Миэ права - румийцы обласканы черной богиней, и, может статься, именно она теперь отводит от Раша погоню.

  - Я поклялся на ее костях, - сказал Арэн, поздно понимая, что произнес слова в полный голос.

  - И что? Кости Бьёри не станут от тебя ответа требовать. Теперь о ней Гартис позаботиться, и, если будет его воля, отпустит северянку к Скальду, чтоб душа ее получила новое рождение. Твои клятвы ей муки не облегчат.

  "Облегчат мою совесть", - мысленно ответил дасириец.

  - И не гляди на меня как на по́хотный гнойник, - проворчала таремка, шумно отхлебнув от кружки. - Твоя клятва тебя же и погубит. Видала я таких, верных каждому слову - жаркие, будто прут раскаленный, тронь только - мигом все вокруг вспыхивает. Только в том жару сами же и горят.

  - Хватит пустопорожних разговоров. - Дасириец поднялся, отряхнул сенник. Разговоры с таремкой досаждали, словно голодные мухи: будто бы и вреда от них никакого, а надоедает, потому что жалят все в одно место. Может, волшебницы и права была, только от такой правды легче не становилось. Воротило от себя самого: что же он за воин такой, если данных клятв сдержать не может?

  - Как скажешь, только ты все ж подумай о моих словах. Ветер этот кстати - может, выветрит дурь из твоей башки.

  Несколько дней они ехали по тракту, не встретив ни единой живой души. Дни сменялись ночами, ночи - рассветами. Дорога вела их через многовековые черные леса: густые кроны старых древ густо так переплелись верхушками, что солнце терялось в них, а внутри царил сырой сумрак. В конце концов, сырость выстудила Миэ, и таремка расхворалась. В тот день их нагнал иджальский караван: смуглокожий торговец, покоренный красотой таремки, охотно взял ее на один из своих обозов. Миэ тут же скрылась за пологом, и до самого вечера дасириец не видел ее. Зато купец оказался словоохотлив и рот его практически не закрывался. Он рассказал, что возвращается из Артума, где выгодно продал зерно и оружие. Оказалось, весть о напастях северян расползлась по Эзершату скорее, чем думалось Арэну, и предприимчивые торгаши спешили нажиться на чужой беде. Арэн, как мог осторожнее, спросил у него, не встречались ли ему по пути всадники, двое или трое: беловолосая девушка, воин, изувеченный ожогами и красавица в одеждах пилигрима. Вдруг беглецы переждали где-нибудь в укромном месте и после повернули обратно, чтобы наверняка избавиться от погони. С другой стороны, на Румосе теперь самое безопасное место для обоих. По крайней мере до тех пор, пока лица их не сотрутся из памяти остальных. Впрочем, дасириец никогда не считал Раша настолько глупым, чтоб тот поверил, что его обман канет в небытие. Карманник горячился и был не воздержан на язык, но никогда не совершал глупостей. Один его обман чего стоит. Арэн оправдывал свою слепоту только тем, что, как и все жители Эзершата, привык считать румийцев изуродованными недолюдьми. Интересно, сколько же их ходить по миру? Никем не узнанные черные румийские волшебники, на уме которых только одно - посеять раздор, насадить волю своей матери Шараяны?

  - Арэн, Арэн! - Миэ высунулась из-за полога крытого обоза. Глаза ее блестели так, будто таремка успела влить в себя крепкого хмеля. - Книги.

  - Книги? - переспросил дасириец.

  - Те книги, которые я нашла в пещерах под Хеттскими горами, - торопливо пояснила волшебница. - Я все никак не могла понять, кем бы они могли быть написаны. Словосложение старое, каким написаны древние шаймерские письмена, но с некоторыми оговорками. И хронология теперешняя. А тут у меня в голове все эта история верится, с румийцами, вот я и подумала...

  - Говори уже, - поторопил дасириец.

  - Думаю, что так хорошо шаймерскую речь знать могут только шаймерцы. Те, кто ею говорил с давних времени, и у кого она не стала собирать всякие соседние диалекты. Я знаю только одних чистых потомков шаймерцев.

  Она выразительно посмотрела на едущего рядом торговца, которые, став невольным свидетелем их разговору, округлил глаза и слушал. Потом перевела взгляд на Арэна, словно говоря: "Не скажу при нем, но ты сам догадаться должен, я и так достаточно сказала".

  Арэн догадался.