Шаманы крови и костей

  - Госпожа, а где мы остановимся на ночлег? Сама же говорила, что стен каменных здесь не строят, а вокруг одни разбойники...

  - ... и один из них стережет меня, - закончила за него таремка. - Шатер поставим поблизости, а остальное купим у торговцев. Надобно же делать вид, что прибыли сюда не только расспрашивать, но и золото тратить.

  С приходом рассвета их потревожили. Многоликий спал у полога, как делал всегда, когда Катарина брала его в путешествия. Когда край тяжелой ткани шелохнулся, мальчишка мигом вскочил на ноги, пятясь в сторону, точно рак. Он был готов ударить в любой момент, но в брешь сунулась голова одного из наемников. В треноге догорали остатки поленьев, и света от них едва хватало, чтоб осветить лицо наемника. Но Многоликий ясно видел, его припухшие ото сна веки и рассеянность во взгляде. Хороши наемники, со злостью подумал мальчишка, и показался ему из тени.

  - Чего тебе? - спросил коротко, и зевнул в кулак.

  - К госпоже пришли, - сказал воин.

  Многоликому хотелось обрушить на голову наемника и незваного гостя все известные ему проклятия, но вместо этого он разбудил Катарину. Проснулась таремка нехотя: вечером она опорожнила несколько кубков местного кокосового рома - мальчишке начало казаться, что та-хирцы кладут эту дрянь в каждое кушанье - и провалилась в сон прямо на раскладном стуле. Теперь в шатре стоял спертый воздух, полный запаха перебродившего хмеля, а сама женщина с трудом могла разлепить глаза. Она схватилась за голову, и какое-то время мычала что-то бессвязное; потом потребовала вина и, жадно выпив поданный мальчишкой кубок с козьим молоком, спросила, какого перепуга ради ее подняли в такую рань. Услыхав про гостя, таремка сразу посерьезнела, завернулась в тканое одеяло, и вышла наружу. Многоликий последовал за ней.

  Прохлада только что рожденного утра одурманивала. Дурманящие запахи ночных цветов ударили в голову. Мальчишка почувствовал легкую тошноту, и песок под ногами будто ожил, заколыхался неспокойным морем. Катарина пошатнулась и, не подставь Многоликий вовремя плечо, упала бы, сокрушенная многоголосьем ароматов и похмельной немочью. Она была простоволоса и припухшие глаза казались по рыбьи выпученными.

  Встретили их трое всадников. Все та-хирцы: синеглазые, длинноволосые и одетые пестро, точно павлины, которых мальчишка видел в вольерах Замка на Пике. Лошади под ними были длинные и тонконогие, будто нарочно кормленные вдове меньше положенного.

  - Ты Катарина из Первых? - спросил один из всадников, с красной перевязью на лбу, расшитой золотой ниткой. Брошкой в форме краба к ней был пристегнут короткий плюмаж перьев.

  Таремка хмуро осмотрела их с ног до головы и ответила, что она та, кто им нужен. Всадник справа что-о шепнул говорившему, и мужчина кивнул головой, очевидно соглашаясь с его словами.

  - Шепелявый будет с тобой разговаривать. Только у нас указание есть - тебя привести одну. - Синий взгляд уткнулся в Многоликого.

  - Это мой личный и самый преданный охранник, - сказала Катарина. Голос таремки сделался жестким - идея отправится в пиратское логово одной, очевидно, пришлась ей не по душе. Мальчишка мог спорить на свой мизинец, что она даже пахнуть стала иначе, как испуганная кобылица, которой грозят хлыстом.

  - Знала же, куда плывешь, - хохотнул третий из пиратов. Одна его щека была изуродована несколькими шрамами, на второй ожег в форме подковы, словно на та-хирца наступил один из огненных жеребцов Эрбата. - Если так боишься за свое бабское сокровище, так сидела бы там, где муж и ребятня малая.

  Последние слова добавили Катарине морщин. Многоликий так и видел, как в не клокочет злость: она, сестра Первого лорда-магната, женщина, чьей руки добивались мужчины из высшей знати всех Серединных земель, самая утонченная леди Тарема - и вдруг такое сравнение?! Женщина вцепилась в края покрывала, несколько мгновений ее челюсть танцевала от напряжения, но таремка справилась с собой.

  - Мой охранник останется при мне, - повторила она еще жестче, чем прежде. - Если вас и вправду послал Шепелявый, то ему знать должно, что я никогда не стану чинить ему никакого зла. А если бы хотела - так не искала бы встречи с глазу на глаз. Тот человек никогда бы не стал отдавать такие нелепые приказы.

  Многоликий затаился, молча дожидаясь исхода словесного поединка. Он чувствовал бы себя увереннее, будь в ладони рукоять любимого кинжала, но мальчишка не стал рисковать и тянуться за ним. Лица всех троих не обещали ничего хорошего тому, кто хоть только попробует первым тронуть клинок. Но Многоликий не сомневался в своих силах - случись что, сумеет постоять за себя. Позади шатра густым частоколом разошлись джунгли. Если придется уносить ноги - станут годным пристанищем. Мальчишка надеялся, что дело решится миром, но все три пары морских глаз смотрели на них с Катариной слишком настороженно.

  - Собирайся, госпожа, - снова заговорил тот, что носил красную перевязь с перьями. - И щенка с собой бери, если так тебе угодно. Только уж не обессудь... - Он спешился и выудил из седельной сумки отрезы темной ткани. - Мы глаза вам завяжем, так велено. Если тебе не по душе такое условие - разойдемся каждый при своем.

  Слишком быстро пират, еще недавно говоривший с нескрываемым гонором и спесью, вдруг сделался любезным и покладистым. Многоликий нашел такой перемене одно объяснение - этот Шепелявый, кем бы он ни был, знал Катарину, и знал о ее статусе в Тареме, и разумно предупредил своих шавок, чтоб не гавкали на слона почем зря.

  - Дайте мне немного времени - не хорошо старых приятелей навещать в ночной рубашке, меня все крабы в округе на смех поднимут. - Катарина переняла миролюбивый тон разговора, и, поманим за собою Многоликого, направилась к шатру.

  Она никогда не стыдилась переодеваться перед ним. Наверное, как и многие женщин в ее летах, Катарина считала, что всякий, кто на десяток лет ее моложе, должен исходить слюной на один только вид ее голых сисек. Многоликого нисколько не волновала ни она, ни ее женские прелести, тем более, что грудь его госпожи неумолимо высыхала, как сочный плод, оставленный на солнцепеке.

  На этот раз Катарина собиралась торопливо, приговаривая, что у та-хирцев в голове ветер один, надоест ждать - развернуться и поминай, как звали. Никто им не указ.

  Та-хирцы посадили их на своих лошадей, выполнив угрозу и перевязав глаза. Мальчишке повязка мешала не больше, чем лошади хомут. В братстве бесчисленное количество раз их науськивали, как нужно двигаться в крошеной тьме: наставники хорошо дрессировали преемников, учили их слышать дорогу ушами, и чувствовать направление по запаху. Многоликий "слышал", что путь их зашел сперва в джунгли, потом под копытами лошадей захрустел влажный песок, затрещали пустые ракушки. Дальше снова были джунгли, но в этот раз просторные - лианы лишь изредка цепляли его своими длинными пальцами. Потом был длинный мост, который расшатывался из стороны в сторону, словно паутина на ветру. Мальчишка был даже благодарен, что его глаза связаны. Страх высоты - единственный предел, который он так и не смог переступить. Он-то и стал отметкой, после которой Многоликий понял - никогда ему не стать в братстве тем, кем он отчаянно желал быть. Носителем смерти, ревностным служителем одного только бога - Картиса, Мертворукого. Наставник говорил: настоящий хасисин ничего не боится, он очистился от страхов и пороков, он дарит смерть безмолвно и быстро, приходит и уходит никем не замеченным, точно само время. Многоликому же нравилось глядеть, как жертва исходит агонией. Он нарочно растягивал время до последнего вздоха, подолгу задерживаясь над жертвой, чтобы смотреть, как смерть гасит последние искры жизни. В такие моменты Многоликий видел в себе божественную волю, справедливость, которая вершилась с дозволения высших сил.

  Вспоминая последний разговор с наставником, Многоликий беззвучно фыркнул. Старик уверял, будто не случалось еще такого, чтоб хасисины покидали орден Послесвета, и жили после того долго и беззаботно. К своим словам он прибавил новую жертву, которой должна была стать сестра Первого лорда-магната, леди Катарину Ластрик. Уже тогда Многоликий чуял - больше в братство он не воротится.

  Ему казалось, что мост никогда не закончится, таким бесконечно долгим был переход. Когда лошади снова ступили на вязкую землю, всадники дали им плетей, и в волосах Многоликого зарезвился ветер. Скакали не долго. Скоро лошади перешли на шаг, перебирая ногами воду. Многоликий слышал шум прибоя, от морских брызг, во рту сделалось солоно. Наконец, им позволили спешиться и сняли повязки. Несколько мгновений перед глазами все плыло, алое зарево на горизонте перемешалось с зеленым морем, словно боги затеяли варить похлебку, и щедро замешивали пейзаж невидимой ложкой. Когда в глазах прояснилось, мальчишка увидел корабль. Причудливая чехарда черных прямых и косых парусов, сбила мальчишку с толку: он видел много суден в Тареме, который по праву считался столицей кораблестроения, но такого - никогда. Высокие борта изрешетили темные проемы, мальчишка не видел, но чуял, что из каждого за ним с Катариной наблюдают зоркие соглядатаи.

  - Я так и думала, - проворчала таремка себе под нос. - Где еще жить старой рыбине, как не в море.

  Услышали ли та-хирцы ее слова или нет - виду они не подали. Один из них поднялся на борт первым, а остальные остались стоять у трапа. Спустя немного времени, третий появился вновь и окрикнул их, предлагая подняться на корабль. Катарина снова зашипела, что не собака, чтоб ее подзывали, но сделала это так тихо, что даже Многоликий едва смог угадать слова.

  Палуба влажно поблескивала, но на досках явственно виднелись рыхлые впадины старости. Этот корабль вовсе не был какой-то диковинкой, как сперва показалось Многоликому, точнее сказать - диковинкой он стал только для него одного. Все здесь, кроме разве что, парусов, дышало старостью, каждая выщерблина хранила отпечатки битв. Интересно, скольким пограбленным толстосумам он сниться в ночных кошмарах, сколько людей просят богов наказать обидчика? Многоликий вдруг подумал, что очень охотно может представить себя у штурвала похожего мрачного красавца, вольным пиратом, которому не будет судей, кроме собственной совести. А с последней мальчишка распрощался еще до того, как родители продали его братьям Послесвета.

  Их уже ждали. В другом краю палубы, устроившись на стуле с высокой спинкой, сидел старик. Он выглядел таким старым, что, казалось, малейшего легкого бриза хватит, чтоб развеять его старые кости. Лицо та-хирца было гладко выбрито, но кожа на щеках обвисла и старый пират напоминал мальчишке таремских бойцовых тастифов. Однако, стоило Катарине подойти ближе, взгляд его будто ожил, вспыхнул любопытством старой кошки, которая уже не может поймать мышь, но продолжает с аппетитом на нее облизываться. Круг него не было охранников, только те трое та-хирцев, которые доставили их с Катариной на корабль. Вспомнив пустые "глазницы" в бортах, Многоликий понимал причину такой уверенности.

  - Катарина, ты сделалась похожей на своего отца, чтоб его харсты имели трижды на дню! - крякнул пират, и погрозил таремке костлявым пальцем. - Тот тоже быстро высох. Время вас не жалует, я погляжу.

  - Тебя тоже, - дерзко ответила она.

  Многоликий надеялся, таремка знает, что говорит и делает, иначе, прежде чем она чихнет, их обоих изрешетят

  - Остра на язык, как я погляжу. Ничего не меняется. - Он будто бы смягчился, его губы покривились, но под морщинами тяжело угадывалось - улыбка то или злая усмешка. - Между нами все дела давно закончены, счеты сведены. Я хоть и стар, но разум еще при мне. Если ты из-за Фиранда прискакала, так зря все.

  - Я не хуже твоего помню и про счеты, и про то, что пират пирату не станет указывать. Я приехала не мести ради, но, если наш разговор сложится, мы оба останемся в выгоде, Шепелявый.

  - Не зови меня так, несподручно мне при сыновьях-то.

  - Как скажешь, Саламан, - согласилась Катарина. - Славные у тебя сыновья.

  - А ты, я слыхал, решила у брата быть на привязи.

  - Откуда только знаешь все, - игриво пожурила она, и только Многоликий мог бы расслышать в ее голосе досаду. - У меня есть одна занятная расписка, хочу, чтоб ты поглядел.

  - Только то? - Старик поддался вперед, его плохо остриженные желтые ногти поскребли подлокотники.

  - Именно так, - продолжала улыбаться Катарина.

  Не спеша, видимо опасаясь, что ее движения могут быть неверно истолкованы, таремка выудила откуда-то из рукава пергамент. Многоликий узнал его - это был тот самый документ, который он лично выкрал у Фиранда. Неужели Катарина не вернула его брату? Должно быть, тот уже успел поднять по этому поводу переполох. Мальчишка мысленно покачал головой, скалясь с досады. Стоило осторожничать с воровством, чтобы все открылось так рано? И чем она только думала? Или, может, нарочно поступила именно так, в надежде показать брату, кто на самом деле хозяин Замка на Пике?

  Изувеченный шрамами та-хирец взял у Катарины письмо и передал отцу. Мальчишка очень удивился, когда старик развернул бумаги и занялся чтением. Ему казалось, что в таком-то возрасте глаза уже слепы, хоть бы как ярко они не горели. Однако же старик пират прочитал все и положил пергамент на колени. Какое-то время он молчал, снова и снова перебирал в памяти написанное.

  - И ты взаправду думаешь, что сыщешь с помощь этой писульки иголку в стогу сена? - спросил он уже серьезно.

  Катарина позволила себе сделать несколько шагов ему на встречу, на что та-хирцы отреагировали мгновенно: как по команде все трое выступили вперед, загораживая родителя спинами. Катарина недоуменно вскинула брови. Старик велел сыновьям идти к китовой матери, и подальше с его глаз. Те не скрывали недовольства таким решением, но убрались. Многоликий провел их взглядом, раздумывая на тем, не скинут ли их с Катариной в пропасть с того моста, на обратом пути.

  - Совсем из ума выжили, меня от женщины загораживать, - сетовал старый пират.

  - Должно быть, тебе бы стоило ими гордиться, Саламан - дети пекутся о твоей спокойной старости, и хотят, чтобы ты отошел к Одноглазому когда придет черед, а не впереди положенного времени.

  - Они пекутся только о том, кому достанется это старое плавучее бревно. Я пообещал Велашу, что когда он меня кликнет, приплыву под полными парусами. Вот они и переживают, как бы я не спалил корабль, когда подыхать буду.

  - И ты вправду отдашь корабль огню?

  -Я всегда слово свое держал, тем более то, которое Одноглазому давал. Сколько раз его воля меня от погибели спасала - пальцев не хватит, чтоб пересчитать. Мы, та-хирцы, сволочи, но если уж слово даем, так оно нас за глотку держит крепше двойного узла.

  Тут он снова прервался, перечел пергамент и вернул его Катарине.

  - Я помню, что в ту пору ничего без твоего согласия не делалось, - продолжила Катарина, пряча пергамент обратно.

  - Много ты знаешь, Катарина, - фыркнул он, и уголки его губ наполнились мутной слюной. - Если бы все по моей указке только решалось, я бы троих-то детей не настрогал, а уже давно бы в море был. Кроме меня хватает всяких советчиков. А ты знать должна не хуже остальных, что если кому в голову взбредет поохотиться на галеру в море, так ему ни флаг, ни герб не указ.

  Она только согласно кивнула. Многоликий, устав стоять, уселся в ее ногах, выбрав свою любимую позу, из которой удобнее всего схватиться на ноги, если будет в том нужда. Пока эти двое будут байки травить, можно пожалеть ноги, а заодно послушать, о каких секретах Катарина собирается расспрашивать та-хирца. Мальчишке дела не было до ее тайн, но послушать россказни старого пирата хотелось, тем более, иного занятия не нашлось.

  - Я стар уже, и многое из моей памяти ветра выдули, но человека, о котором в твоей писульке написано, хорошо помню. Может, ты подивишься тому, что я скажу, но у пиратов есть свои принципы. И первый из них - никогда не делать такого, от чего могут пострадать его братья. Одно дело грабить пришлого в море толстосума, и совсем иное - нападать на императорский флот.

  - Или галеру Первого лорда-магната, - очень вкрадчиво добавила Катарина, на что старик насупился, будто она ему оплеуху отвесила.

  - Полудурков везде хватает; некоторые на императорском золотом троне сидели, и никто не говорил, что все дасирийцы дуралеи. Та-хирцы меж собой расчетов и войн не ведут, Велаш - вот единственный судья всякому нашему поступку. Но и помогать таким тоже никто не станет, сами они в забаве, сами и горести. Если Фиранду вздумается охотой покуражиться, - Саламан выразительно посмотрел на Катарину, - пусть. Зуб за зуб. Но ежели станет других задирать, кто его бороды не трогал - пусть на себя пеняет.

  - Ты уж и про бороду знаешь! - Катарина деланно всплеснула руками, и позволила себе отпустить несколько шуток по поводу того, что еще у брата долго, а что коротко, и отчего он так бесится.

  Когда они со стариком всласть насмеялись, Катарина осторожно вернула его к тому, ради чего прибыла на Та-Дорто, не забыв прибавить к сказанному раньше, что такая услуга зачтется, и, при случае, она воротит ее равноценной. Многоликий знал, что она блефовала - всем заправлял Фиранд, и он ясно дал это понять, но Катарине, как всякой женщине, хотелось оставить последнее слово за собой. Впрочем, мальчишка так же верил и в то, что таремка слишком тщеславна и хитра, чтобы не вывернуть всякое дерьмо иным боком, с которого оно не смердит, а пахнет незабудками.

  - Так от меня-то тебе что надобно? - Та-хирец перестал улыбаться, и его облезлые брови дернули вверх, морщиня над собой дряблую кожу.

  - Жив он, тот пират, о котором в письме речь идет?

  - Жив. Гадостный человек, смердит жадностью за версту. Про таких у нас говорят, что оно в воде не тонет само, а Велашу, видать, недосуг вонью себе досаждать, вот и не торопится за его потрохами.

  - Мне бы с ним парой слов обмолвиться. Знаю, что без твоего, Саламан, слова, мне здесь ни одна собака не поможет, а, чего доброго, еще и жизни лишат, если много и разного буду спрашивать. Я тут перед тобой стою, какая есть, без всякого умысла за пазухой. Помоги - и я не останусь в долгу перед давнишним другом Ластриком.

  - Эко ты щебечешь, точно птица райская, - огрызнулся старик. - Больно твой папаша ласков был со мной, когда с ним последний раз виделись, а братец, небось, так и вовсе ни сном, ни духом не знает, отчего флот Ластриков та-хирцы меньше всех потрошат. А тут, вдруг, так сладко заливаешь, даже муторно. - Он покосился на Многоликого, будто проверял - что тот станет делать, если его госпожу зацепить неласковыми словами.

  Мальчишка нарочно зажмурился, подставляя лицо теплому утреннему ветру. Но даже с закрытыми глазами он видел обоих так ясно, будто исподтишка подглядывал за ними. Катарина начала переступать с ноги на ногу, ее ноги устали и теперь таремка изо всех сил храбрилась, делая вид, что топтаться ее подстегивает нетерпение, а никак не усталость.

  - Что взамен предложишь? - Саламан поднялся.

  Стоял он уверенно, даже не пользовался палкой, как это делали другие старики. Он сутулился и грудь его впала, будто кто нарочно вдавил ее, выпучив горбом на спине, но это не мешало та-хирцу идти резво. Он подошел к Катарине, ухватил ее за подбородок и заставил таремку смотреть на него. Многоликий дернулся, вскочил на ноги и уже собирался оглушить старика ребром ладони, но госпожа остановила его.

  - Фиранд затеял на вас охоту открыть, - быстро заговорила она. Пальцы старика держали ее за челюсть, и речь Катарины сделалась невнятной. Однако женщина и не выглядела обеспокоенной.

  На всякий случай Многоликий отошел всего на пару шагов, не спуская с нее глаз. Плох бы он был, не вступись за свою госпожу, подумал мальчишка, прикидывая, сколько у старика шансов спастись, случись им скрестить клинки. Хотя, что у него есть, этого сушеного осьминога? Гонор - плохая защита против кинжала.

  - Дай мне поговорить с Ларо, - продолжала увещать таремка. - Я привезла с собой гравюру Сиранны - этому человеку только надобно будет взглянуть на нее, и если девчонку он признает, тогда будет разговор. Если нет - ты и вовсе в выигрыше остаешься, потому что я, взамен, скажу Фиранду, где искать предателя-пирата. Брат получит свое и потешит гордость, а та-хирские головы останутся целыми. Справедливая цена за безделицу.

  - Ну, а если откажу? - тут же спросил пират. По его лицу трудно было угадать, пришлось ли ему по душе предложение Катарины, или старик не считал его равноценным.

  - Та-хирцы любят звон кратов, - честно призналась она. - Если ты не скажешь, скажут другие. Этот путь долгий и не безопасный, но я так или так, но получу свое. Ты же знаешь.

  - Я знаю вашу, ластриковскую, породу - собаки бешенные, если во что вцепились, с роду из пасти не вырвать. - Саламан отпустил ее, и Катарина демонстративно потерла покрасневшую кожу.

  Сколько же силы еще в этом старом пне, подумал Многоликий, когда увидел на лице Катарин проступившие следы пальцев, в том месте, где пират держал ее. Но таремка не жаловалась.

  - Ладно, будет тебе Ларо, - согласился старик после затяжной паузы. - Только ты нынче гостья у меня, так что мои сыновья притянут этого падальщика на "Черный ветер". Поговорите о чем нужно, и на том разойдетесь. Так-то мне спокойнее будет, что твой зверь ему кишки не выпустит.

  Многоликий даже ухом не повел на такие слова, но идея задержаться на корабле пришлась ему не по нутру. С одного боку ему нравился шум прибоя и чистый соленый воздух; здесь он по крайней мере не смердел сладковато-приторным кокосом. А с другой - мальчишка не чувствовал себя в безопасности. Но пират ясно дал понять, что это не предложение, а приказ, и Катарине остается либо подчиниться, либо убираться вон, и искать правды в другой стороне. Она выбрала второе.

  - Только покажи, куда зад примостить, а то мочи нет стоять на ногах, - насмешничала таремка. - И дай чем-то живот наполнить, иначе всему Эзершату растрезвоню, какой ты никудышный хозяин.

  - Ну, так я тебе язык отрежу - и всего делов, - совершенно серьезно отозвался он.

  Однако же вскорости, когда старый пират скрылся из виду, на палубу высыпали матросы. Они быстро разобрали навес, который подарил Многоликому и Катарине приятную прохладу - рассвет окреп, и солнце ползло вверх по небу, словно неповоротливая колесница, щедро обдавая жаром все вокруг. К тому часу, как полог был сложен, мальчишка порядочно вспотел, и с тоской глядел на манящую прохладу за бортом "Черного ветра". Их досыта покормили креветками и омарами, мидиями, морской капустой, такой соленой, что Многолики даже много времени спустя не мог унять жажду. За едой к ним снова присоединился Саламан, но в этот раз они с Катариной предавались старым воспоминаниям и обменивались шутками, смысл которых Многоликий так и не смог уловить. После их не самой теплой первой встречи, смотреть на такое лицемерие не хотелось, но мальчишка продолжал исполнять то, ради чего Катарина приволокла его чуть не на Край Эзершата - оберегать ее жизнь.

  Когда солнце стало клониться к закату, вернулись двое из сыновей Саламана. За ними следовал человек, который в полной степени мог бы походить на скомороха их бродячего балагана. Одет был пестро: присмотревшись, мальчишка увидел, что его штаны и кафтан сшиты из множества лоскутков самой разной ткани. Его шею перехватывал платок алого цвета, завязанный нескладным бантом. Под кафтаном, не прикрытая нижней рубашкой, виднелась густая рыжая поросль, в тон волосам и клиновидной острой бородке. Мужчина двигался уверенно, широко улыбался и, увидав Катарину, порывисто шагнул к ней. Многоликий выждал мгновение, но пират только припал к руке таремки, и растекся лестью ее неземной красоте.

  - Не сожри мою гостью, - прикрикнул на него Саламан, когда та-хирец обслюнявил всю ладонь Катарины. Таремка несколько раз пыталась высвободить руку, но пират всякий раз удерживал ее, чтобы обрушить новую порцию хвалебных речей.

  Многоликий впервые слышал столько разных слов, которые можно было бы сказать женщине. Приструненный капитаном "Черного ветра", та-хирец отошел, всем видом давая понять, что готов разрыдаться из-за расставания с ладонью женщины.

  - Это моя гостья... - представил таремку Саламан. - ... Катта, из славного Тарема. Большая охотница на всякие редкости и диковинки. Я сказал ей, что если есть среди та-хирцев человек, который знает секретов больше моего, так это Ларо.

  - О, Саламан, ты всегда умел расположить собеседника! - воскликнул пират. Говорил он на удивление складно, держался ровно, и даже в чертах его лица угадывалась порода. Глаза пирата были светло зелеными, будто выгорели на солнце, а кожа, в отличие от месных, лишь едва подернулась загаром.

  Для себя Многоликий решил, что Ларо, вернее всего, не всегда был пиратом, более того - родился в других краях. Что же получается: та-хирцы принимают к себе всякого, кто годен держать штурвал? Воображение услужливо показало мальчишке его самого, стоящего под вздутым парусом "Черного ветра", отдающего приказы верным матросам. Он так увлекся, что не сразу услышал начавшийся разговор. Ларо представился: он называл себя "морским змеем", и утверждал, что давным-давно бабка заколдовала его от всякого яда и хвори, на что Саламан пошутил, мол, теперь-то есть кого слать на пограбиловку Дасирийских кораблей. За время плаванья Многоликий лишь в одно ухо слышал, будто в Дасирии разошлось черное поветрие, от которого люди мрут, будто мухи. Здесь же, близь южного Края Эзершата, о чуме шутили, точно о поносе.

  Богам одним известно, сколько бы еще растекался словесами та-хирец, если бы Саламан не перебил его. Пират в ответ на грубость скорчил кривую рожу и посмотрел на Катарину, будто рассчитывал найти у нее поддержку.

  - Я прослышала про одну историю... - начала таремка, чуть наклоняясь к нему.

  - Я весь ваш, прекрасная госпожа, - закивал он так услужливо, будто знал, с кем разговаривает на самом деле.

  Многоликий никак не могу увязать злого и подлого пирата и этого галантного, слащавого прилипалу. И мальчишке сделалось досадно от того, что нюх, которому его научили в братстве, понемногу перестает подчиняться.

  - До меня дошла одна забавная история, которую, должно быть, уже давно так обмусолили, что теперь и не узнать, где правда, а где - ложь, - Катарина старалась говорить осторожно, старательно подбирая слова, будто боялась спугнуть собеседника слишком резким натиском. Старый пират опустился на скамью, которую матросы принесли, как только на палубе "Черного ветра" сделалось многолюдно. Саламан не скрывал своей настороженности, и здесь Многоликий был с ним заодно.

  А таремка, тем временем продолжала.

  - В той истории по морю шла галера. Самая большая, которая только могла быть в то время. На белом парусе той галеры, был вышит золотой кленовый лист, и везла она наиценнейшее сокровище - красавицу-принцессу.

  Ларо приподнял одну бровь, и потянулся за кружкой.

  - В тех разговорах, что я слыхивала, принцессу похитил отважный пират, такой красивый и статный, что о его красоте трубадуры поют. А недавно, мне посчастливилось встретить торговца стародавними редкостями, у которого я раздобыла пергамент. Я привезла переписанную его копию, потому что брать в долгие плаванья столь редкие вещи, было бы слишком неразумно...

  - Неразумно госпожа Катта, приплывать на Та-Дорто и сверкать здесь своей божественной красотой, - пожурил пират. - Вы ничуть не меньшее сокровище, чем какой-то старый пергамент.

  У Многоликого даже ладони засвербели, так захотелось засадить кинжал ему в глаз, по самую рукоять, да прокрутить для верности, чтоб башку продырявить с другого боку. Он не любил госпожу, но благосклонность Катарины принадлежа ему одному, и мальчишке пришелся не по душе легкий румянец на ее щеках, когда Ларо в очередной раз тронул губами тыльную сторону ее ладони. Если еще немного времени назад таремка старалась избавиться от назойливого флирта, то теперь, похоже, она его распробовала.

  - Я прошу вас, капитан, взглянуть вот на это. - Таремка протянула пирату пергамент.

  Тот быстро перечел его и вернул женщине. Даже бровью не повел.

  - Катта, я хожу под парусом с тех самых пор, как брат выкинул меня из родного дома в канаву, и пожелал на прощанье поскорее сдохнуть от какой-нибудь хвори. Нет такого моря, где бы я не покормился всласть. Неужто вы думаете, что я помню всякого, кому продавал рабов? Думаю, что каждый второй невольник в Эзершате так или иначе куплен у меня.

  - Но вы не можете не помнить ту галеру,- в голосе таремки появилась жесткость. - О том разбое говорили много лет. Судно принадлежало дасирийскому императору, и на его борту была принцесса Сиранна. А этот, - она помахала свитком перед самым носом пирата, - пергамент - свидетельство сделки с обозначенным торговцем. Сумма, указанная здесь, слишком велика за простую девчонку.

  - Я всегда знал, с какого боку подступиться к торговцу, чтоб он сделался мягким да щедрым, - пожал плечами Ларо, и тут же прибавил: - но даже если так - вам-то что от меня надобно?

  - Ее вы продали? Эту девушку? - Женщина сунула руку в сумку у пояса, достала из нее миниатюрный портрет, вставленный в дорогую раму, и сунула его под самый нос пирату.