Кремлевский пасьянс

Ермаков выбрался на карниз и, тяжело дыша, прижался к отвесной стене. Сейчас снайперам не так просто будет до него добраться. Но в его нынешнем положении есть и свои минусы. При желании они могут забросать его гранатами.

Ермаков увидел распростертое тело и наклонился к нему. На голове черный шерстяной шлем, пестрая длиннополая одежда в пятнах крови. Под халатом черный комбинезон. Он стащил с головы убитого шлем и негромко выругался.

Это был не моджахед. Белый. Европеец.

Ну что, Ермаков? Ты все еще веришь, что Фомин здесь ни при чем? Что Фомина подвели информаторы, вследствие чего мы нарвались на засаду, а сам Фомин трусливо сбежал? Ты продолжаешь верить в белых наемников и американских инструкторов?

Прижимаясь спиной к склону горы, он продвинулся еще несколько метров по направлению к тропе, ведущей к пещерам. Там он наткнулся на второй труп.

И этот был не афганец. Белый.

Он сбросил с себя лишнюю одежду, стащил каску и бронежилет, нацепил патронташ поверх тельняшки. Он сдернул с «лифчика» две «Ф-1» и разогнул усики. В голову ему пришла неожиданная мысль, но он отогнал ее, как назойливую муху.

Мне наплевать, кто вы. Пусть даже черти из ада. Держите гостинцы!

– Ну ты и заводной, командир! – восхищенно произнес Калайчев, когда в пещерах загрохотали взрывы. Он перенес огонь чуть правее, где мелькали темные фигурки. После нескольких коротких очередей звонко клацнул затвор и пулемет замолчал.

– Какого черта! – выругался Калайчев. – На самом интересном месте! Надо было с собой цинк с патронами захватить.

Он с тревогой посмотрел на гору, где громыхнули еще два взрыва, и в сердцах отбросил бесполезный пулемет в сторону.

Ермаков на одном дыхании преодолел два десятка выбитых в скале ступеней и ввалился в пещеру, предварительно закатив туда парочку РГД. Он с удовлетворением воспринял стоны, донесшиеся из глубины, и добавил для верности несколько очередей. Чьи-то руки обхватили его сзади за плечи, но Ермаков для начала ударом тяжелого кованого ботинка размозжил коленную чашечку противника, затем вывернулся и нанес молниеносный удар снизу вверх в незащищенное горло. Удар был настолько резким и сильным, что голова нападавшего практически отделилась от тела.

Он отшвырнул в сторону обмякшее тело и устремился в боковой проход.

– Фомин! – хрипло позвал Ермаков. – Я здесь! Ну что же ты, трус! Я тебя все равно достану!!

Он бросил в галерею последнюю гранату и подождал за выступом, пока просвистят осколки. Галерея привела его в другую пещеру, более просторную. Он нажал на курок, чтобы подсветить, но очередь получилась короткой, магазин опустел.

– Страшно, Фомин?! Я так и думал, что ты трус!

Ермаков выщелкнул опустевший магазин и едва успел отклониться от направленной ему прямо в лицо автоматной очереди. Сухо кашлянул пистолет, и очередь оборвалась.

– Я здесь, Ермаков, – донесся знакомый голос из противоположного угла пещеры.

Вспыхнул фонарь и на какое-то время ослепил Ермакова.

– Я здесь. Вы меня искали?

Все решали доли секунды, Ермаков разжал пальцы и выпустил ставший бесполезным автомат. Продолжая движение, его рука направилась к кобуре, но затем изменила направление. Он успел наполовину извлечь из ножен тяжелый десантный нож, когда негромко щелкнул выстрел из пистолета и острое невидимое жало впилось ему в грудь.

Он падал долго, целую вечность.

Калайчев снял каску, стащил шлем и, не мигая, смотрел в сторону горы. Гора молчала, но в его ушах продолжали греметь выстрелы и взрывы гранат. Он развернулся и совершенно открыто, не прячась, направился к выступу скалы, за которым оставил раненого старшину.

– Ну что там?

Калайчев нагнулся, пощупал пульс и потянулся за новой ампулой промедола.

– Хватит, – простонал Витвицкий. – Ты и так вкатил лошадиную дозу. Что там, на горе?

– Все, – глухо ответил Калайчев.

Старшина что-то неразборчиво простонал, но его силы иссякли, и наркотический сон наконец избавил его от боли и страданий.

Калайчев взвалил на плечи тяжелое тело старшины и, пошатываясь, направился в сторону плато. Они были беззащитны, и любой стрелок легко мог уложить их одной пулей. Но Калайчев не думал об этом. Он боялся только одного – нарушить последний приказ командира.

Вертолеты прибыли в восемь утра, один из них был с красным крестом на фюзеляже. Они сняли с плато десантников и направились в Джелалабад.

Чуть позже возле кишлака появились два «Ми-8». Они несколько раз облетели вокруг горы и зависли над террасой. Как только два десятка людей, одетых в камуфляж без знаков различия, покинули борт, вертолеты развернулись в сторону Кабула.

Примерно в полдень над кишлаком появились хищные силуэты двадцатьчетверок. Они сделали широкий круг и принялись по очереди пикировать на гору и прилепившийся к ней кишлак. Из подбрюший вырывались дымные трассы ракет, затем они сбросили бомбовую нагрузку и расстреляли весь боекомплект.

Теперь никто не сможет с уверенностью сказать, что здесь произошло в ночь с 15 на 16 февраля 1985 года.

Командир Отдельного Кабульского батальона ВДВ майор Васильев был убит в этот же день прицельным выстрелом снайпера в голову. Это случилось на одном из отрезков шоссе Кабул – Джелалабад, считавшемся до того времени спокойным и безопасным. Майор медленно сполз из верхнего люка вниз, и солдаты долго не тревожили его, думая, что их командир решил подремать.

Часть вторая

Глава первая

То, что случилось, – случилось в феврале 1985 года.

Февраль и март 85-го. Что мы знаем о них? Скупые строки официальной хроники, путанные высказывания очевидцев, немногочисленные и какие-то торопливые эпизоды в мемуарах первых лиц. Странное умолчание… Или заговор молчания?

1985-й. Год поворотный. Именно здесь хранятся ответы на некоторые неразгаданные до сих пор тайны. Именно отсюда берет начало грандиозная ложь, невиданная по своим масштабам мистификация, жертвой которой стали миллионы людей.

С тех пор минуло десять лет. Время подводить итоги и задавать вопросы. Прежде всего самому себе, зная что не ты первый задаешь эти вопросы и вряд ли будешь последним. Слишком много вокруг всего этого лжи и раскопать правду будет не так-то просто.

Что с нами происходит? Когда это началось? И чем все закончится? Вот уже десять лет мы послушно следуем за новыми пастырями. У них благообразная внешность и лексика пророков. Они обещали по капле выдавить из нас рабов, но выдавили остатки человеческого. Они присягнули вывести нас в страну обетованную, но мы потеряли собственную страну. Мы так слепо верили, мы были так глупы и наивны, нам так хотелось лучшей жизни, настоящей свободы и настоящего равенства, что мы легко дали себя одурачить, разрушив собственными руками все, чем гордились наши предки.

С нами происходит какая-то странная метаморфоза. Мы перестаем быть людьми. Мы превращаемся в хищника с человеческим лицом. Но человек и без этого уже достаточно страшен и непредсказуем.

У нас отняты все права, кроме одного, – всеми доступными способами, включая самые низкие и подлые, бороться за выживание. И мы боремся. Из нашей груди вырываются хриплые стоны, мы пускаем в дело любые средства, включая собственные зубы и ногти, лишь бы выжить, лишь бы уцелеть в смертоносных безжалостных джунглях новой жизни.

Там, за кордоном, нас по-прежнему боятся и не понимают. Нас боялись и раньше, когда мы были сильны и хорошо вооружены, но это был страх перед грубой силой. Сейчас, когда мы слабы и почти безоружны, нас боятся еще больше. И те, которые испытывают страх перед нами, правы. Это страх перед неизвестностью. У нас почти не осталось ограничителей и тормозов, и мы готовы на все. Ради того, чтобы выжить.

Нет, нас нельзя назвать даже падшими ангелами. Мы еще падаем и никто не знает, как долго будет длиться падение.

Февраль и март 1985 года. Что мы знаем о них? Эти два месяца – белое пятно на исторической карте России. Терра инкогнита. Целина. Что за тайны хранит в себе это время? И будут ли они когда-нибудь преданы огласке? Нет, автор не рискует брать на себя такое бремя – быть первопроходцем. Еще живы многие очевидцы и участники тех событий. У них еще есть шанс. Сказать правду, покаяться или промолчать – это дело их совести.

Подождем. Мы научились ждать за эти годы. А чтобы не скучать все это время, расскажем свою историю.

Эта история – плод воображения автора. Любые совпадения с истинными событиями февраля – марта 1985 года являются случайными. Имена и фамилии некоторых реально существующих людей, без упоминания которых нам не обойтись, изменены. Пусть им ничто не помешает. У них еще есть время сказать правду.

Глава вторая

В блоке «А» центрального корпуса «Кремлевки» в эти дни было тихо и малолюдно. Объясняется это просто, из шести палат блока в настоящий момент занята только одна – под номером первым. Несмотря на дневное время, внутри палаты царит полумрак, все шторы задернуты, слева от кровати единственного пациента горит ночник. В темноте светятся рубином и изумрудом шкалы и экраны многочисленных приборов, изредка раздается попискивание самописца. Кроме самого больного, в палате несут круглосуточное дежурство врач и опытная медсестра. Время от времени к больному заглядывают лечащий врач профессор Галазов или академик Чанов – начальник Четвертого управления Минздрава СССР. Они перекидываются парой-тройкой фраз с дежурным врачом, скользят рассеянным взглядом по показаниям приборов и торопливо уходят, словно боятся, что ЭТО случится именно в их присутствии. Затем расходятся по своим кабинетам, чтобы строчить бюллетени о состоянии здоровья своего пациента. Бюллетени поступали в один из кабинетов Секретариата ЦК КПСС. Отсюда по особому списку они направлялись членам Политбюро. Но не всем. Список был коротким. Доступ к секретной информации имели пятеро: двое секретарей ЦК, министр обороны, председатель КГБ и министр иностранных дел.

Читатель уже успел догадаться, что пациент палаты № 1 не был простым человеком. Его титул звучал длинно и маловразумительно, поэтому ограничимся двумя словами – Генеральный секретарь. Этому человеку было семьдесят два года, когда судьба вытянула для него счастливый жребий. Но та же судьба сыграла с ним злую шутку – к тому времени, когда он стал правителем самого большого государства в мире, одной из двух сверхдержав, его организм уже был разрушен неизлечимой болезнью. Похоже, в силу своих болезней он так и не успел осознать собственное величие. Передвигался он с большим трудом, плохо понимал происходящее вокруг, каждая прочитанная по бумажке речь давалась ему с трудом. Болезнь Генсека не составляла секрета для его соратников. Наоборот, именно это обстоятельство и сыграло главную роль в том, что этого немощного человека, по меткому выражению одного из всемогущей пятерки – «эту серую канцелярскую мышь», поставили на столь ответственный пост.

На этом посту он устраивал всех, ибо был неопасен. По сути, он был Никто. Страной и половиной мира от его имени правили другие. И накапливали силы для решающего сражения за престол.

Человек по имени Никто умирал.

Во втором часу дня в центральном корпусе «Кремлевки» поднялся переполох. В вестибюле появилась группа людей в штатском, обслуживающий персонал и немногочисленных посетителей вежливо попросили пройти в боковые крылья здания. Часть дверей была заперта, остальные взяты под охрану.

К парадному входу подкатила кавалькада черных правительственных автомобилей, захлопали дверцы машин, и группа представительного вида мужчин поднялась в вестибюль. В фойе, отделанном мрамором и карельской березой, их встречали академик Чанов и профессор Галазов. Они обменялись рукопожатиями с двумя мужчинами из этой группы, не обращая внимания на остальных: со вторым лицом государства секретарем ЦК Лычевым и Председателем КГБ Черновым. Внешне эти двое поразительно напоминали братьев близнецов: примерно одного возраста – под шестьдесят и роста – не выше среднего. Оба внушительной комплекции, седина на висках, пальто одинакового темно-серого цвета, возможно даже скроенные у одного портного. На голове у Лычева меховая шапка, Чернов одет в генеральскую папаху из серебристо-черной мерлуши. Разные у них были только глаза – у первого взгляд покровительственно-барственный и даже пренебрежительный, у второго глаза пустые, как у замороженной рыбы, лишь изредка в их глубине вспыхивали недобрые огоньки.

– Как он там? – начальственным басом спросил Лычев. – Скоро загнется?

Чанова передернуло, но он сохранил вежливую полуулыбку на широкоскулом лице и кивнул в сторону лифта, намекая тем самым, что разговор не для чужих ушей. Оставив свиту в вестибюле, они вчетвером поднялись на третий этаж, где размещались палаты блока «А».

– Плохо, – виноватым голосом произнес академик, когда они подошли к дверям палаты.

– Я и без тебя знаю, что плохо, – недовольным тоном бросил Лычев. Они вошли в просторное помещение с двумя столами, уставленными телефонами правительственной связи. Обычно на весь период болезни Генсека эти столы занимают его помощники, но сегодня помещение пустовало. Больной две недели назад потерял речь и держать здесь людей не было никакого смысла. Смежные помещения занимала охрана, контролирующая немногочисленный персонал, допущенный для работы в блоке «А».

– Ты мне лучше скажи, когда он загнется? – громко пробасил Лычев. – Когда, наконец, сдохнет наш дорогой и горячо любимый товарищ? – со смешком добавил он, сбрасывая пальто, тут же услужливо подхваченное Галазовым.

Второе лицо имело привычку говорить всем «ты». В прежние времена он умел быть вежливым, обходительным и полезным и, благодаря во многом этим качествам, быстро поднимался по ступеням партийной иерархии. Но сейчас он был на самом верху и прятать свое истинное лицо не было никакой нужды.

– Десять дней, – сухо произнес академик, набрасывая на плечи Лычева белоснежный халат. – От силы пятнадцать. Вы хотите к нему пройти?

– А ты думаешь, я ради твоих красивых глаз сюда приехал? – коротко хохотнул Лычев.

– Василич, – повернулся он к своему спутнику, – подожди меня здесь.

Лычев толкнул дверь в палату и остановился у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку.

– Посидите пока в предбаннике, – попросил академик дежурного врача и повернулся к медсестре: – Вас это также касается.

Когда они остались вдвоем, Лычев подошел к кровати и склонился над больным. Какое-то время он молча вглядывался в лицо своего бывшего соратника, затем резко отшатнулся, словно испугался, что тот сможет прочесть его мысли.

– Он в сознании? – почему-то шепотом спросил Лычев.

– Нет, – покачал головой академик. – Он редко приходит в себя. По правде говоря, он уже почти мертв.

– Лучше бы он был настоящим трупом, – пробасил посетитель, заметно осмелев, и принялся с интересом разглядывать многочисленные трубки и датчики, связывавшие тело больного с приборами и системами жизнеобеспечения.

– А если проявить к больному гуманность? – вдруг спросил он.

– Гуманность? Это как?

Чанов сделал вид, что не понял намек Лычева.

– Как, как… – передразнил его Лычев. – Вот так!

И продемонстрировал характерный жест, как бы отключая по одной трубке и шланги.

– И все, – вздохнул он напоследок. – И отпустили бы бедолагу. Сам же говорил, что он уже почти труп.

– Зачем вы так? – В голосе Чанова поневоле прозвучала обида. – Сами же меня потом в порошок сотрете…

– Правильно, сотру, – легко согласился Лычев. – Ладно, считай, что я пошутил. Это останется между нами, так?

– Да, врачебная тайна, – выдавил из себя улыбку академик.

– Ну вот и прекрасно!

Посетитель хлопнул его по плечу и направился к выходу.

– Значит, десять дней?

– Возможно, и пятнадцать, – осторожно заметил Чанов. – Но это максимум.

– Две недели, – коротко бросил своему спутнику Лычев, усаживаясь в правительственный лимузин. – Поедем вместе. Нужно обсудить ситуацию.

– Много, – покачал головой Чернов. – С каждым днем этот выскочка становится все сильнее. Зря мы посадили в кресло серую мышь. Надо было давать бой.

– У нас не было стопроцентной уверенности, – нахмурился Лычев.

– Сейчас ее еще меньше.

– Зато у нас есть план, – многозначительно сказал Лычев. – Все готово?

– Почти, – уклончиво ответил Чернов.

– Что значит «почти»? – вскипел Лычев, но быстро остыл. – Ладно, давай не будем давить друг на друга. Дело сложное, я бы сказал, деликатное, надо обкашлять. Едем к тебе. Водитель, площадь Дзержинского!

Не прошло и часа, как «Кремлевку» навестила еще одна важная персона. Все повторилось с точностью до деталей. Люди в штатском очистили вестибюль, к подъезду подкатила кавалькада машин, из них высадилось полтора десятка представительных мужчин и направилось внутрь здания, где гостей уже встречали академик Чанов и профессор Галазов. На этот раз они выделили из толпы прибывших только одного человека, вежливо поздоровались и направились вместе с ним в блок «А». Этот человек был еще сравнительно молод, чуть старше пятидесяти, среднего роста, подвижен, крепкого телосложения. Так уж случилось, что у Генсека не было официального преемника, зато неофициальных было сразу двое – Лычев и Сергеев. Оба к этому времени успели стать заметными фигурами в партии и государстве, каждый из них представлял в Политбюро не только самого себя, но и интересы двух партийно-государственных элит, цели и задачи которых в последнее время заметно рознились.

– Как он? – спросил Сергеев, вглядываясь в лицо больного. – Как себя чувствует наш дорогой и горячо любимый товарищ?

– Он без сознания, – тихо подсказал академик.

Сергеев сразу потерял интерес к больному и пытливо посмотрел на Чанова.

– Сколько?

– Две недели.

Академик пожевал губами и добавил:

– В худшем случае десять дней.

Сергеев поскреб подбородок и задумчиво произнес:

– Мало. Могу не успеть.