Вынужденная оборона

Радио продолжало приглушенно играть, и в этом пребывании с глазу на глаз с трупом было нечто одновременно нереальное и привычное, внушавшее ужас.

Ноэль так никогда и не узнал сколько времени он оставался там. Инстинкт самосохранения заставил его внезапно выпрямиться.

Ноэль встал и, покачиваясь, ущипнул себя, чтобы вернуться к ощущению реальности. «Я — убийца! — не веря, повторял он себе. — Мне нужно уйти, если я не хочу, чтобы меня схватили…»

Он дотронулся рукой до лба, сообразил, что так и не снял автомобильные перчатки. Это избавляло его, подумал он словно во сне, от необходимости вытирать рукоятку колотушки и дверные ручки. Осталось проверить, что он не потерял ничего личного. Он ощупал карманы, машинально пересчитал пуговицы своего пальто. Все было на месте.

«В любой момент, — сказал еще себе Ноэль, — кто-нибудь может прийти и застать меня!»

Но сам не очень-то в это верил и продолжал торчать посреди комнаты, словно парализованный волнением человек в горящем доме. Он сделал поползновение выключить радио. Эта музыка, эти далекие голоса были как бы свидетелями, коих он оставлял за собой! Но он не смог решиться протянуть руку, настолько испытывал теперь отвращение ко всему окружающему.

Нескончаемые минуты! Позднее Ноэль вспоминал о них с запоздалой тревогой. Хрустальный звон часов возвестил половину первого и с четким ощущением опасности вернул ему свободу движений. Он выбрался из комнаты, на цыпочках добежал до входной двери.

Вокруг дома ничто не шевелилось. Но от одной лишь мысли, что придется снова пересечь сад с призрачными статуями, у него выступил пот. Повернувшись спиной к дому, он пошел по пути, по которому убежала Бэль, и вскоре уже брел по незнакомому ему кварталу.

Опять пошел косой пронизывающий дождь. Засунув руки в карманы, ослепший и оглохший, он шел широким шагом, подгоняемый потребностью оставить как можно большее расстояние между собой и привычным кругом, в котором он жил. Ведь это было самое важное… Пока не придется сталкивать в прежних старинных зеркалах вчерашнего Ноэля с Ноэлем сегодняшним, он сможет еще верить в дурной сон, в кошмар, который рассеется на заре.

Какой-то прохожий со злой физиономией толкнул его и пробормотал ругательство. «Болван, если бы он только знал!..», — подумал Ноэль, даже не обернувшись. Так дурная гордость уже примешалась к обуревающим его новым чувствам.

Он пересек много улиц.

Ноэль охотно вошел бы в первое попавшееся кафе, но инстинкт самосохранения, вытолкнувший его из спальни Вейля, воспрепятствовал этому. Кто-нибудь мог его заметить и вспомнить о нем впоследствии. Взглянув на часы, он сообразил, что как раз пора идти за машиной, пока кинотеатр, в котором он якобы проводил вечер, не закрылся.

Он быстро сориентировался, ускорил шаг. Опьянение, испытанное им от блуждания в том новом квартале, совсем развеялось. Но он ругал себя за то, что поддался панике, а это могло подорвать успех его планов.

«Лишь бы какой-нибудь фараон заметил Эмилию!»

Иначе все его предосторожности окажутся бессмысленными, не будет никакого иного доказательства его якобы нахождения в «Ампире», кроме драгоценного билетика, засунутого в жилетный карман. Но, продолжая идти, он успокоился. На полицейских можно было положиться! И он уже вообразил насупленное лицо того, кто поджидает его…

Увы! Улочка, где он оставил машину, была пустынной. А «Ампир», вроде уже довольно давно, изверг последних зрителей.

Ноэль заметил неподалеку от кино горящую жаровню, у которой грелся какой-то пожилой рабочий.

— Скажите-ка, старина, — произнес Ноэль, подступив к нему с раскрытым портсигаром в руке, — сейчас я вижу, что моя тачка, наверное, вызвала затор… Плохо я ее поставил… Не видели ли, случаем, не рыскал ли тут полицейский?

Но мужчина ничего не видел. Правда, он пришел сюда лишь четверть часа тому назад.

— Может, на сей раз как-то выпутаетесь, — из вежливости добавил он.

— Надеюсь! — буркнул Ноэль.

Но как только очутился за рулем своей машины, ему показалось, что все кружится вокруг. Одновременно его охватило бешенство, как только подумал обо всех штрафах, что схватываешь, когда ничуть их не ищешь.

Он-то рассчитывал ответить тем, кто станут его допрашивать:

«У меня, собственно, алиби нет… Однако полицейский номер X может вам сказать, что я вышел из кино после одиннадцати, потому что он меня поджидал, чтобы наложить штраф!»

А теперь… Если его станут допрашивать — а допрашивать обязательно, рано или поздно, будут в качестве лица из близкого окружения Вейля, — осмелится ли он вытащить свой билет в «Ампир»? Может показаться странным, что он его сохранил.

Ноэлю удалось кое-как заехать в гараж и вернуться домой. Никто его не заметил. Но как только он поставил ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей в мастерскую, его охватило волнение. Опущенные шторы были окаймлены узкими полосками света. В квартире горел свет!

Он поднялся по лестнице быстро, чтобы развеять опасения, и широко распахнул дверь. Но увидел лишь Ванду. Как всегда он забыл, уходя, погасить свет и выключить радио.

Прежде всего Ноэль налил себе большой стакан виски и залпом выпил. Потом — ему пришлось снова призвать все свое мужество — пошел к зеркалу, почти ожидая увидеть в нем — так сильна в нас вера в то, что душа отражается внешним видом — нечто вроде мистера Хайда. Но разочаровался и успокоился. Ничто в его обычном виде не изменилось. Все тот же высокий бледный парень с детским ртом и редкими волосами.

Ноэль осторожно протянул руку к Ванде. Она взирала на него сквозь полуприкрытые веки, строя из себя воплощенную невинность. Убежит ли? Нет, она счастливо стала тереться об него.

Не догадалась… Не догадалась… или ей абсолютно до лампочки!

Заперев входную дверь на два оборота, Ноэль сбросил с кровати наваленную одежду и растянулся, обхватив руками затылок. Несколько минут он был не способен думать, весь, охваченный животным наслаждением от расслабления усталых членов. Затем его мысли вновь заняла Бэль.

Он не спрашивал себя, узнала ли она его в парке «музея Вейля». Ответы на эти вопросы даст время. Он не спросил себя также любит ли он ее еще. В нем преобладало чувство злобы, злопамятности, в которой его преступление, по счастью, находило себе оправдание.

Ведь пять лет тому назад, точно в тот самый день, когда он ее встретил, у него уже пытались отнять Бэль. Кто? Все! Прохожие, случайно встреченные мужчины, вплоть до его друзей. Особенно его друзья. А ему приходилось улыбаться им, скрывать плохое настроение под любезным видом, закрывать глаза, рискуя прослыть дикарем. Наверное, у него был такой вид, как будто бы он говорил всем и каждому: «Не обращайте на меня внимания. Давайте! Танцуйте с ней, ухаживайте за ней. Попытайте ваше счастье…».

Таковы были правила игры. Не говоря уже о том, что Бэль находила в этом наслаждение, что ей было совершенно необходимо ощущать себя желанной.

Первое время он сопротивлялся, брыкался даже. Затем, по мере того, как его жена открывалась любви, он стал проявлять несколько большую терпимость. Когда она танцевала или смеялась вдали от него, он говорил себе, дабы утешиться, что все это не имеет значения, если Бэль действительно его любит. «Но если она тебя любит, — тотчас отвечал внутренний голос — зачем ей все это нужно?..»

Таким образом, супружеская жизнь Ноэля являлась лишь вереницей испытаний, подавляемой тревоги, а также затаенного гнева, понемногу превратившихся в злобную подозрительность к любому мужчине, способному очароваться шармом Бэль.

«Дорогая моя забота», — писал он ей подчас. Это, естественно, вызывало у нее смех, как большинство нежных словечек, что он ей говорил. Она не понимала или не хотела понимать.

Ах! Если бы он имел уверенность в том, что его не любят! Его самолюбие, щекотливое мужское самолюбие, может быть придало бы ему мужества покончить со всем этим. Но он вовсе не был уверен. Напротив, он иногда мог бы поклясться, что Бэль любит только его на свете. Его и Ванду…

Ноэль встал и помешал угли в угасающей печке. При всем этом он обладал удивительной проницательностью. Среди мужчин, приближавшихся к ней, он инстинктивно догадывался, кто может понравиться Бэль. Он мог бы даже давать им советы, подсказывать им: «Не делайте этого… Не говорите так…». Он чувствовал, когда они начинали становиться опасными, чувствовал, когда они проиграли, потерпели неудачу.

Ладно. Теперь все это кончено. Кон-че-но. Кончено. Среди сотни других, в целой куче мужчин, был один. Самый большой вор, самый бесстыдный!

Он схватил бутылку виски и снова растянулся на кровати.

Теперь он ясно видел, понимал, что у него нет ни малейшего угрызения. Ударить Вейля — это не убийство. Это…

Вот, верно: это вынужденная оборона!

Глава 4

Ноэль проснулся около десяти с тяжелой головой и горечью во рту. Ванда на розовом стеганом одеяле вовсю предавалась снам.

Удивившись отсутствию Бэль и тому, что спал совсем одетым, он с трудом встал и подсыпал уголь в печку. И только после того, как погрузил голову в холодную воду, вспомнил о ночных событиях и уверился в том, что это ему не приснилось…

Пасмурный дневной свет пробивался между шторами. Ноэль с ужасом огляделся. Он ощущал себя в центре внимания невидимых соглядатаев, видел уже, как открывается дверь, пропуская полицейских инспекторов. Потом пожал плечами. Без доказательств не арестовывают. А доказательств полиция не получит, не получит никогда!

Он выпил глоток спиртного, разогрел кофе. Каждое утро благожелательные незнакомцы клали у наружной лестницы, словно дары с неба, бутылку молока, письма, газету.

Может, уже пишут об убийстве? Нет, ничего еще не просочилось.

Но в дневных выпусках, которые Ноэль прочел и перечитал от корки до корки в ресторанчике по соседству, уже писали, да еще как.

«Дело авеню Семирамиды» красовалось на самом видном месте и излагалось следующим образом:

«Прошлой ночью в одном богатом особняке на авеню Семирамиды было совершено преступление, расследование которого обещает стать сенсационным. Особняк под номером 42 (многим художникам известен этот адрес), принадлежит (то есть, еще вчера принадлежал) знаменитому коллекционеру месье Иуде Вейлю.

Напомним, что месье Вейль, оказавшийся пять лет тому назад жертвой автомобильной катастрофы, в которой обрела смерть мадам Вейль, вступил, по прошествии приличествующего срока, в новый брак со вдовой одного венгерского дипломата, мадам Юдифь Ракози. Дружная, доброжелательная чета всегда была готова взять под свое покровительство молодые таланты, восстановить справедливость. Их близкие друзья по-свойски называли их „последние меценаты“. Потому-то разыгравшаяся сегодня ночью трагедия представляется тем более неожиданной, тем более гнусной…»

«Последние меценаты!» В этом месте Ноэль не смог удержаться от негодования. «Музей Вейля» изобиловал картинами и произведениями искусства, купленными за корку хлеба или понюшку табака. Случалось, ясное дело, что Вейль продвигал того или иного художника или скульптора, но никогда прежде, чем не обдерет, как липку! А уж для любого человека в курсе скандальных похождений Иуды и попустительства, приписываемого Юдифи, выражение «дружная, доброжелательная чета» звучало странновато, даже несколько оригинально.

«…Месье Леон Тоэн, камердинер, состоящий на службе месье Вейля уже девять лет,

— продолжал репортер „Кометы“, —

открыл совершенное преступление сегодня утром, около девяти. Он, как обычно, принес завтрак своему хозяину. Обнаружив спальню пустой, а постель неразобранной, он решил проникнуть в кабинет.

Кабинет был погружен в полумрак. Из радиоприемника вырывались нестройные звуки. На журнальном столике — остатки изысканного ужина.

Месье Леон Тоэн, поставив поднос на комод, раздвинул шторы, распахнул ставни и увидел на диване хозяина.

Потребовался дневной свет для того, чтобы истина предстала перед ним во всем своем ужасе. Месье Вейль не подавал признаков жизни. Его халат цвета виноградной лозы был в крови. Вне всякого сомнения, чья-то преступная рука неоднократно ударила его колотушкой китайского гонга.

В момент, когда мы пишем эти строки, комиссия Прокуратуры, состоящая из господ Миньона, королевского прокурора, следователя Понса,[3] судебного секретаря Гейзена и судебно-медицинского эксперта Матёса, ведет предусмотренное законом расследование. Одни эксперты фотографируют жертву, другие исследуют мебель и безделушки в надежде отыскать на них разоблачительные отпечатки пальцев. Каждая статуя парка скрывает за собой полицейского.

Строить предположения, безусловно, преждевременно. Однако нам кажется, что мы не помешали судебному расследованию, уже сейчас поведав нашим читателям, что поиски, коим предался комиссар Мария, первым вызванный на место происшествия, привели к целой серии ошеломительных находок.

Например, была совершена кража особого рода. Нам не дозволено сообщить больше по этому поводу, но кража сия возможно направит расследование в совершенно неожиданное русло».

Ноэлю пришлось перечесть этот абзац, чтобы понять весь его смысл. Кража! Надо ли сделать из этого предположение, что Бэль унесла со своего ночного свидания некий королевский подарок? Или же некто иной, вошедший ночью в кабинет и обнаруживший Вейля мертвым, воспользовался этим, чтобы присвоить кое-какие диковины?

Ноэль был бы куда меньше поражен и даже, кто знает, возмущен, если бы внезапно наткнулся на собственные картины с чужой подписью. Еще немного и он бы прямо-таки стал жаловаться, что некто подретушировал его преступление.

Однако по размышлении он признал, что кто бы ни был автором кражи, она, по крайней мере, имела то преимущество, что могла отвлечь подозрения полиции, повести ее по ложному пути.

«…Необходимо также отметить,

— писала в заключение „Комета“, —

что на орудии убийства не нашли отпечатков пальцев, из чего можно сделать вывод, что убийца был в перчатках или же вытер рукоятку колотушки после свершения злодеяния.

Комиссар Мария, кажется, склоняется к последней гипотезе. „В первом случае, — заявил он — было бы совершенно нормальным обнаружить старые, хоть и полустертые, отпечатки пальцев, принадлежащие либо потерпевшему, либо любому иному лицу, недавно державшему колотушку в руках…“».

Ноэль пожал плечами. Читая такие комментарии, он испытывал лукавую радость посвященного.

«…Доктор Матёс, судебно-медицинский эксперт, смог, со своей стороны…»

В любом повествовании некоторые пробелы поражают нас лишь запоздало. Ноэль, предостереженный подсознанием, вернулся к началу статьи, попал на абзац, где сообщалось, что камердинер жертвы, Леон Тоэн, войдя в кабинет, раздвинул шторы и распахнул ставни. Как же он мог это сделать, если ночью лунный свет потоком вливался в окно?

В этом заключалась еще одна загадка, вероятно связанная с кражей «особого рода».

«…Доктор Матёс, судебно-медицинский эксперт, смог, со своей стороны, установить приблизительное время совершения преступления. Если судить по степени трупного окоченения, убийство было совершено между девятью и одиннадцатью часами вечера. Кстати, доктор Матёс оставил за собой право дополнить заключение после вскрытия, поскольку состояние желудка и степень пищеварения должны позволить ему произвести целую серию клинических наблюдений…»

Далее репортер «Кометы» порадовался тому, что дело поручено таким опытным ищейкам, как следователь Понс и комиссар Мария, и закончил сдержанными соболезнованиями в адрес мадам Вейль и ее падчерицы Джоан.

С одной стороны была полиция с ее современными средствами расследования. С другой — он, Ноэль Мартэн, интеллигент, человек слабый, мало приспособленный к борьбе, но которого, по счастью, ничто не связывало с этой драмой… Но, вступив в дуэль, сможет ли он оказаться столь же находчивым и отпарировать нападки полиции?

До сих пор он мало думал о Бэль. Образ ее внезапно завладел его умом. Какого будет их взаимное отношение друг к другу, когда они вновь встретятся?

Попытается ли она скрывать? Пойдет ли на искреннее объяснение? Нет, это невозможно, он слишком хорошо ее знает.

К тому же… Узнала ли она его в парке «музея Вейля»? Или, убегая, стремилась лишь избежать несвоевременного пришельца, спасти свою репутацию?

Теперь, наверное, она уже купила газеты и в курсе преступления.

Подозревает ли она, что преступление это совершил ее собственный муж, или думает лишь о том, как бы получше, на цыпочках, вернуться в супружескую жизнь, скрыть от мужа эту интрижку, у которой отныне нет завтрашнего дня?

Ноэль был настолько погружен в раздумья, что не услышал как открылась дверь ресторана и к его столику приблизились легкие шаги.

Ощущение чьего-то совсем близкого присутствия заставило его поднять голову.

— Добрый день! — произнес женский голос.

— Ах, добрый день, «док», — ответил Ноэль.

Его улыбка, которую он не успел подготовить, походила на жалкую гримасу.

Глава 5

У Рэнэ д’Юмэн,[4] которую друзья охотно называли «доктором» потому, что она руководила институтом красоты, были темно-каштановые волосы, частично высветленные обесцвечивающими средствами, темные, испытующие глаза, тонкая талия. Руки отличались быстрыми и точными жестами. В строгий стиль одежды обычно вкрадывалась некоторая небрежность.

— Рады меня видеть?

И обволокла Ноэля таким взглядом, шарм которого был неоднократно испытан, взглядом, который отнюдь нельзя было назвать вызывающим, но придававшим ей такой вид, будто она ждала от своих собеседников чего-то неожиданного и чудесного. Ноэль говорил, что это вид «постоянного нахождения в полнейшем распоряжении».

— А вы? По-прежнему тайно влюблены в меня?

Он немного ее побаивался, а потому отказывался принимать всерьез и предпочитал относиться к ней, как к капризной девчонке, речи которой не затрагивают ни ум, ни сердце.

Она ответила очень серьезным тоном:

— А вы сомневались? Неужели вы думаете, что если бы я не испытывала к Бэль дружеские чувства, то упустила бы такой шанс?

Так вечно начинались все их беседы, и Ноэлю требовалось много дипломатии, чтобы направлять их на менее жгучие темы.

Рэнэ уже перескочила на другое:

— К вам шла. Бэль попросила зайти за ней около половины третьего, собирались сегодня по магазинам побегать.

Это буквально сбило его с толку! Со вчерашнего вечера Ноэль делал бесконечные, невероятные, но бесплодные усилия вновь адаптироваться к текущей жизни, естественно реагировать на любые, самые незначительные, повседневные происшествия.

— В таком случае, — пробормотал он, — боюсь как бы вам не пришлось поменять планы: вчера вечером Бэль вызвали к матери — очень ей плохо.

— Ах, неужели?..

У Рэнэ была своеобразная, в высшей степени раздражающая манера все ставить под сомнение, как бы невзначай, едва уловимыми модуляциями голоса и совершенно невинными замечаниями. Ноэль, сам испытавший ощущение, что повторяет жалкую отговорку, почувствовал, что краснеет.

— Когда я вчера вернулся домой, нашел от нее записку, — счел он необходимым добавить. — Написала, что едет поездом в 18.10.

— Бедняжка Ноэль!

Указательным пальцем с ярким ногтем Рэнэ ткнула в разостланную на столике газету:

— Чего это вы тут читаете?

Ноэль призвал все свое хладнокровие:

— Рассказ о сенсационном убийстве. Вроде бы Иуду Вейля нашли сегодня утром убитым.