Лавка древнойстей. Том 2

— Что ты, сынокъ, ты самъ не знаешъ, что говоришь. Грѣхъ, тяжкій грѣхъ!

— Отлично знаю, что говорю. Никогда я не говорю, что грѣшно веселиться и быть въ хорошемъ расположеніи духа, и что грѣхъ носитъ воротнички, какъ проповѣдуютъ эти чудаки, которые считаютъ себя праведниками потому, что обходятся безъ нихъ. Ну, хорошо, я не буду больше объ этомъ говорить, если ты только перестанешь плакать. Мы вотъ какъ сдѣлаемъ: ты возьмешь на руки маленькаго — онъ будетъ полегче — а я понесу Яшу, намъ надо торопиться, — я дорогой скажу тебѣ новость, которой ты никакъ не ожидаешь. Вотъ такъ-то лучше! Теперь ты совсѣмъ другой человѣкъ. Никто не скажетъ, что ты только что была въ часовнѣ, и я надѣюсь, что ты ужъ больше никогда туда не заглянешь. На, бери ребенка, а ты, Яша, полѣзай ко мнѣ на спину, держи меня крѣпко за шею и слушай, что я тебѣ скажу, Яша: если когда нибудь какой нибудь пасторъ, въ родѣ этого, назоветъ тебя или твоего братишку агнцемъ, скажи: и слава Богу! Пусть, молъ, почаще говоритъ такую правду и прибавь еще, что если бы онъ самъ былъ больше похожъ на агнца, чѣмъ на мятную подливку[1], не былъ бы такимъ ѣдкимъ и кислымъ, — для всѣхъ было бы гораздо лучше. Такъ ты ему и скажи, Яша.

Своей полушутливой, полусерьезной болтовней Китъ развеселилъ и мать, и дѣтей, и самого себя, и онъ достигъ этого очень просто: сказалъ себѣ, что надо быть веселымъ, и только. Дорогой онъ разсказалъ матери о своемъ разговорѣ съ незнакомцемъ въ конторѣ нотаріуса, вслѣдствіе котораго и долженъ былъ, волей-неволей, прервать торжественную проповѣдь въ молельнѣ.

М-съ Неббльзъ порядкомъ струсила, когда узнала, чего отъ нея ожидаютъ. У нея голова кругомъ пошла: съ одной стороны — неслыханная честь проѣздиться въ почтовой каретѣ; съ другой — на кого-жъ оставить дѣтей? Кромѣ того, бѣлье, какъ нарочно, въ стиркѣ; въ ея гардеробѣ кое-чего не хватаетъ. Но все это, по увѣренію Кита, пустяки въ сравненіи съ тѣмъ счастіемъ, которое ей предстояло — увидѣть миссъ Нелли и привезти ее съ такимъ почетомъ домой.

— Спѣши, мама, намъ осталось всего десять минутъ, говорилъ Китъ, входя въ комнату. — Вотъ тебѣ картонка, сложи въ нее все, что нужно, и отправляемся скорѣй.

Не стану подробно описывать, какъ Китъ, впопыхахъ, набросалъ въ картонку такихъ вещей, которыя ни въ какомъ случаѣ не могли понадобиться его матери, и забылъ уложить тѣ, которыя ей были необходимы въ дорогѣ; какъ пошли за сосѣдкой и насилу-то насилу уговорили ее присмотрѣть за дѣтьми въ отсутствіе матери; какъ дѣти расплакались, услыхавъ, что мама уѣзжаетъ, и какъ они весело смѣялись, когда имъ пообѣщали купить какихъ-то неслыханныхъ и несуществующихъ игрушекъ; какъ мать, прощаясь съ ними, долго-долго ихъ цѣловала, такъ что Китъ чуть было не разсердился, но это ему никакъ не удавалось, и т. д. Скажу только, что они просрочили всего нѣсколько минутъ: когда они подходили къ конторѣ нотаріуса, у подъѣзда уже стояла почтовая карета.

— Четверней! прошу покорно! воскликнулъ Китъ, пораженный такимъ великолѣпіемъ. Да ты понимаешь ли, мама… вѣдь ты поѣдешь въ этой каретѣ! Вотъ моя мать, сударь, она къ вашимъ услугамъ, обратился онъ къ незнакомцу.

— Отлично, отлично, сказалъ незнакомецъ. — Вы, пожалуйста, сударыня, не безпокойтесь. Я уже обо всемъ позаботился и вамъ будетъ очень удобно ѣхать. А гдѣ же сундукъ съ новыми платьями и вещами для нихъ?

— Онъ здѣсь, сказалъ нотаріусъ. — Христофоръ, поставь его въ карету.

— Пожалуйте его сюда. Вотъ онъ уже и на мѣстѣ, говорилъ Китъ.

— Теперь садитесь!

Незнакомецъ подалъ руку м-съ Неббльзъ и самымъ деликатнымъ манеромъ подсадилъ ее въ экипажъ, а затѣмъ и самъ сѣлъ рядомъ съ ней.

Взвились ступеньки, захлопнулись дверцы и карета покатила. Мать Кита высунулась изъ окна и, махая мокрымъ платкомъ, выкрикивала сыну разныя наставленія относительно дѣтей, но ихъ, разумѣется, кромѣ нея, никто не слышалъ.

Китъ стоялъ посреди улицы и со слезами на глазахъ слѣдилъ за удалявшимся экипажемъ. Слезы эти были вызваны не прощаніемъ съ матерью, а мыслію о возвращеніи тѣхъ, кого она должна была привезти. «Онѣ ушли отсюда пѣшкомъ, некому было даже и проводить ихъ, а вернутся четверней, подъ покровительствомъ этого богатаго господина, который называетъ себя ихъ другомъ», мысленно разсуждалъ онъ. «Настанетъ конецъ ихъ невзгодамъ и ужъ навѣрно она забудетъ о томъ, что учила меня писать…»

Долго еще думалъ о чемъ-то Китъ, глядя на сверкающія линіи фонарей, такъ долго, что нотаріусъ и м-ръ Абель — они тоже возвратились въ комнаты, когда уже совершенно умолкъ стукъ удалявшагося экипажа, — недоумѣвали, что бы такое могло задержать его на улицѣ.

V

Оставимъ Кита съ его мечтами и возвратимся къ Нелли, чтобы продолжать прерванный разсказъ о ея жизни и приключеніяхъ.

Однажды вечеромъ, слѣдуя, по обыкновенію, издали за двумя сестрами, во время ихъ прогулки по берегу рѣки, Нелли запоздала въ лѣсу. Эти прогулки были единственнымъ удовольствіемъ бѣдной дѣвочки: онѣ хоть на-время отвлекали ее отъ гнетущей заботы. Близость къ двумъ сестрамъ, которымъ она такъ горячо сочувствовала, печальная судьба которыхъ напоминала ей ея собственное горькое одиночество, доставляла ей неизъяснимую радость, хотя эта радость была изъ тѣхъ, что начинаются и заканчиваются слезами.

Вечеръ былъ восхитительный, тишина въ воздухѣ невозмутимая. И небо, и земля, и тихо плещущая вода, и мягкій звукъ едва слышнаго вдали колокольчика, все согласовалось съ душевнымъ настроеніемъ горемычнаго ребенка, возбуждая въ ея умѣ не картины дѣтской жизни съ ея забавами и игрушками, а лишь успокоительныя мысли, умаляющія сердечную боль. Уже стемнѣло; сумерки смѣнились темной ночью; сестры давно уже ушли, а дѣвочка все сидѣла, не двигаясь съ мѣста, чувствуя себя въ этой тишинѣ, въ этомъ общеніи съ природой далеко не столь одинокой, какъ если бы она была въ освѣщенномъ людномъ мѣстѣ.

Она подняла глаза къ небу и стала любоваться звѣздами: онѣ такъ кротко смотрѣли съ своей высоты на міръ Божій. Вотъ она замѣтила одну звѣздочку, которой прежде не видѣла, затѣмъ, вглядываясь пристальнѣе, нашла другую, третью и, наконецъ, передъ ея глазами открылся цѣлый міръ свѣтилъ, утопающихъ въ небесной глубинѣ, безконечныхъ по количеству, вѣчныхъ по своему неизмѣнному бытію. Она наклонила голову впередъ и заглянула въ рѣчку: на зеркальной поверхности воды отражались тѣ же самыя звѣзды и въ томъ же величественномъ порядкѣ, въ которомъ ихъ видѣлъ голубь во время потопа, когда онѣ всматривались сквозь вздувшіяся волны въ горныя вершины, потопленныя на днѣ морскомъ вмѣсіѣ со всѣмъ, что было живого на землѣ.

Молча, едва переводя духъ, сидѣла дѣвочка въ созерцаніи этихъ чудесъ природы и думала, думала безъ конца. Она чувствовала, какъ въ сердце ея мало-по-малу прокрадывается не то, что надежда, а какое-то примиреніе съ судьбой, и она стала равнодушнѣе, покойнѣе смотрѣть на будущее. Въ послѣднее время старикъ началъ отдаляться отъ внучки и это ее мучило больше всего. Каждый вечеръ, а иногда и днемъ, онъ уходилъ изъ дому, и хотя Нелли знала, куда и зачѣмъ онъ идетъ, — онъ ужъ слишкомъ налегалъ на ея скудный кошелекъ, съ каждымъ днемъ принималъ все болѣе и болѣе растерянный видъ, но самъ-то онъ избѣгалъ не только разспросовъ съ ея стороны, но даже и ее самое.

Занятая своими грустными мыслями, дѣвочка и не замѣтила, какъ шло время. Но вотъ на какой-то дальней колокольнѣ пробило 9 часовъ: она встрепенулась, вскочила съ своего мѣста и пошла по направленію къ городу.

Дойдя до мостика, переброшеннаго черезъ ручей, она вдругъ увидила невдалекѣ передъ собой какой-то красноватый оговъ. Вглядѣвшись хорошенько, она догадалась, что это цыгане, расположившіеся на ночлетъ у самой дороги, развели костеръ, вокругъ котораго одни сидѣли, друне лежали. Такъ какъ у нея не было съ собой денетъ, она не боялась встрѣтиться съ ними и скорехонько пошла впередъ.

Когда она приблизилась къ нимъ, ее словно любопытство подстрекнуло посмотрѣть на людей, сидѣвшихъ у костра. Одна изъ фигуръ, отчетливо обрисовывшаяся на ярко пылавшемъ огнѣ, заставила ее остановиться, но она постаралась увѣрить себя, что это не можетъ быть онъ, что ей такъ только показалось, и пошла дальше.

Въ эту самую минуту у костра возобновился прерванный на-время разговоръ. Словъ-то она не слыхала, но. голосъ одного изъ говорившихъ былъ ей до того знакомъ, что она снова остановилась, какъ вкопаная.

Она обернулась и опять взглянула по ваправленію къ костру: сидѣвшая у огня фигура, которая ее такъ поразила, поднялась во весь ростъ и оперлась обѣими руками на палку. И поза эта была ей очень знакома: это былъ никто иной, какъ ея дѣдушка.

Она уже готова была его окликнуть, но удержалась. Ей очень хотѣлось знать, кто его товарищи, и для чего они тутъ собрались. Чуя что-то недоброе, она рѣшилась подслушать ихъ разговоръ, и чтобы не быть ими замѣченной, подкралась вдоль изгороди и, спрятавшись подъ деревьями въ нѣсколькихъ шагахъ отъ костра, видѣла и слышала все, что тамъ творилось.

Начать съ того, что, къ ея удивленію, здѣсь не было ни женщинъ, ни дѣтей — во время своихъ странствованій съ дѣдушкой она неоднократно имѣла случай познакомиться съ многочисленными цыганскими таборами — да и цыганъ-то всего былъ одинъ, здоровенный, рослый дѣтина. Прислонившись къ дереву и скрестивъ руки на груди, онъ тосмотрѣлъ на огонь, то бросалъ изъ-подъ своихъ черныхъ рѣсницъ любопытные взгляды на трехъ человѣкъ, разговаривавшихъ у костра, стараясь скрыть отъ нихъ, что съ любопытствомъ прислушивается къ ихъ рѣчамъ. А разговаривавшіе были: ея дѣдушка, да тѣ два партнера, съ которыми онъ игралъ въ карты въ ту достопамятную ночь; словомъ сказать, извѣстный намъ Исаакъ Листъ и его суровый товарищъ. Въ маленькой, низенькой цыганской палаткѣ, повидимому, не было ни души.

— Ну, что-жъ вы не идете? спросилъ суровый партнеръ — онъ лежалъ развалившись на травѣ — заглядывая старику въ лицо. — Вы сейчасъ такъ спѣшилиі Идите, если хотите, никто васъ не удерживаетъ.

— Не мучь его, онъ не желалъ тебя обидѣть, вступился Исаакъ Листъ.

Сидя на корточкахъ, какъ лягушка, онъ страшно косился, поворачивая голову къ собесѣдникамъ.

— Вы меня обираете, я черезъ васъ сталъ нищимъ и вы же потешаетесь надо мнойі Вы меня съ ума сведете! жаловался старикъ, обращаясь то къ одному, то къ другому.

Контрастъ между слабымъ, беззащитнымъ старикомъ и разбойниками-шулерами, къ которымъ онъ попалъ въ руки, былъ такъ поразителенъ, что у дѣвочки сердце защемило отъ жалости. Но она рѣшилась выслѣдить все до конца, не пропустить ни одного слова, ни одного взгляда.

— Что вы хотите этимъ сказать, чортъ возьми? произнесъ здоровякъ, приподнимаясь на локоть и обращаясь къ старику. — Вы черезъ насъ стали нищимъ! Да вы насъ сдѣлали бы нищими, если бы могли. Вотъ такъ-то всегда съ этими жалкими, ничтожными игроками, которые только хныкать умѣютъ. Когда вы проигрываете, вы считаете себя мучениками; а когда выигрываете, такъ не считаете мучениками тѣхъ, кто вамъ проигрываетъ; и что это значитъ «вы меня обираете»? Будь я проклятъ, если я вамъ позволю говоритъ мнѣ такія вещи!

Туть онъ опять растянулся на землѣ и раза два лягнулъ ногой, чтобы показать, какъ онъ взбѣшенъ. Въ сущности все это была комедія, которую они съ какой-то цѣлью разыгрывали сообща: этотъ взялъ на себя роль грубіяна, а товарищъ его — примирителя. Они открыто переглядывались другъ съ другомъ и съ цыганомъ, и только старикъ, по слабости своей, ничего не видѣлъ и не слышалъ. Цыганъ выражалъ свое полное одобреніе этой милой забавѣ, поминутно скаля бѣлые зубы.

— Да вы сами только что говорили о грабежѣ! Что-жъ вы на меня нападаете? сказалъ старикъ упавшимъ голосомъ.

— Такъ не своихъ же грабить! Надобно, сударь, честь знать между… между порядочными людьми.

Онъ чуть было не выдалъ себя неумѣстнымъ словцомъ.

— Да ну же, перестань ему надоѣдать, Джауль! опять вступился Исаакъ Листъ. — Онъ и такъ раскаивается, развѣ не видишь, что у него нечаянно сорвалось съ языка? Говори же, Джауль, говори. Ты что-то еще хотѣлъ сказать, упрашивалъ онъ товарища.

— Я, просто-напросто, считаю себя дуракомъ, якобы горячился тотъ. — Теряю время на совѣты, зная заранѣе, что на нихъ не обратятъ вниманія и меня же еще выругаютъ. Да ужъ мнѣ, видно, такъ на роду написано. Уроки мнѣ впрокъ нейдутъ. Вотъ что значитъ имѣть горячее сердце!

— Да я-жъ тебѣ говорю, онъ самъ жалѣетъ, что сказалъ; онъ самъ не прочь, чтобы ты докончилъ то, что началъ говорить.

— Въ самомъ дѣлѣ? онъ хочетъ, чтобъ я продолжалъ?

— Да, да, хочу, — простоналъ старикъ, опускаясь на землю и раскачиваясь взадъ и впередъ. — Говорите, говорите; все равно я долженъ уступить. Я не въ силахъ бороться.

— Ну же-съ, такъ я продолжаю съ того мѣста, гдѣ остановился, когда вы вдругъ вскочили и хотѣли уйти. Если вы увѣрены, что фортуна повернулась къ вамъ лицомъ, — какъ оно и есть на самомъ дѣлѣ, - а у васъ нѣтъ денетъ, чтобы продолжать игру, что тоже вѣрно: вашъ кошелекъ почти всегда пустъ — воспользуйтесь тѣмъ, что сама судьба кладетъ вамъ въ руки. Возьмите взаймы эти деньги, а когда будете въ состояніи, отдадите обратно.

— Разумѣется, если у этой барыни, что показываетъ восковыя фигуры, есть деньги, и она ихъ прячетъ въ жестяной ящикъ, когда ложится спать, а дверь свою не запираетъ, боясь пожара, мнѣ кажется, нѣтъ ничего легче, какъ позаимствовать оттуда, поддакивалъ Исаакъ, — Я бы сказалъ, что само Провидѣніе посылаетъ ее вамъ, если бы не былъ воспитанъ въ религіозныхъ правилахъ.

— Такъ видишь ли, Исаакъ, продолжалъ атлетъ, пододвигаясь ближе къ старику и дѣлая знакъ цыгану, чтобъ онъ не вмѣшивался въ разговоръ. — Тамъ вѣдь пропасть народу перебываетъ за день: одни приходятъ, другіе уходятъ, и не углядишь, какъ кто-нибудь изъ посѣтителей спрячется или подъ кроватью хозяйки, или въ ея шкафу. Поди потомъ, разбирай: подозрѣніе можетъ пасть на кого угодно. А я съ своей стороны обѣщаю дать ему отыграться до послѣдней копѣйки, какъ бы велика ни была сумма.

— А въ состояніи ли ты будешь это сдѣлать? Развѣ у тебя касса полна? настаивалъ Исаакъ.

— Еще бы не полна, отвѣчалъ товарищъ съ напускнымъ презрѣніемъ. — Эй, ты! вынь-ка тамъ ящикъ изъ соломы, крикнулъ онъ цыгану.

Цыганъ подползъ на четверенькахъ подъ палатку и, пошаривъ тамъ немного, возвратился съ кассой. Тотъ открылъ ее ключикомъ, который всегда носилъ съ собой.

— А это что? Видишь? говорилъ онъ, забирая деньги въ пригоршню и затѣмъ высыпая ихъ сквозь пальцы, словно цѣдилъ воду, обратно въ кассу: Тебѣ знакомъ этотъ звонъ? все золото! На, неси назадъ, а тебѣ, Исаакъ, совѣтую впередъ не очень-то распространяться насчетъ чужихъ кассъ, пока не завелъ своей собственной.

Исаакъ смиренно протестовалъ противъ взводимаго на него обвиненія: онъ-де и не думалъ сомнѣваться въ состоятельности такого господина, какъ Джауль, котоый всѣмъ извѣстенъ своей честностью въ дѣлахъ. Ему же просто-напросто хотѣлось полюбоваться на деньги. Можетъ быть, для другихъ это зрѣлище не представляетъ ничего интереснаго, ну а для него, да еще при его обстоятельствахъ, нѣтъ большаго наслажденія, какъ смотрѣть на золото. Разумѣется, было бы еще лучше, еслибъ эти деньги цѣликомъ перешли въ его карманъ. Пріятели вели разговоръ, какъ читатель видитъ, исключительно другъ съ другомъ, а между тѣмъ они все время заглядывали въ лицо старику. Тотъ сидѣлъ по-прежнему надъ костромъ, устремивъ глаза на огонь и о чемъ-то раздумывая. Однако, судя по нѣкоторымъ невольнымъ движеніямъ головы и легкимъ судорогамъ, время отъ времени пробѣгавшимъ по его лицу, онъ внимательно слѣдилъ за ихъ рѣчами.

— Вотъ вамъ мой простой дружескій совѣтъ, говорилъ Джауль, небрежно разваливаясь на землѣ. — Да и въ самомъ дѣлѣ, съ какой радости сталъ бы я помогать человѣку, давать ему средства меня обыграть, если бы я не смотрѣлъ на него, какъ на своего друга. Положимъ, глупо съ моей стороны заботиться о карманѣ ближняго, Ну, да тутъ ничего не подѣлать, ужъ такой у меня характеръ. Стало быть, Исаакъ, не за что было и ругать меня.

— Ругать! съ чего ты взялъ, что тебя ругаютъ, Джауль? Я и самъ не прочь быть такимъ щедрымъ и великодушнымъ, какъ ты, если бы только у меня были на то средства. Такъ ты говоришь, Джауль, что онъ можетъ выплатить эти деньги, когда ихъ выиграетъ; а если онъ будетъ въ проигрышѣ?

— Объ этомъ не можетъ быть и рѣчи: этого никогда не будетъ: я это знаю по опыту. Ну, а если бы это, паче чаянія, и случилось, лучше, я полагаю, проигрывать чужія деньги, чѣмъ свои.

— А какое удовольствіе выиграть ставку! воскликнулъ Исаакъ, приходя въ мнимый восторгъ отъ одной мысли о выигрышѣ, - знаете, сгребешь всю эту золотую кучку въ свою сторону и потомъ бухъ! прямо въ карманъ. Да если при этомъ знаешь, что не свернулъ съ полдороги назадъ, а довелъ дѣло до конца, это я вамъ скажу… Однако, вы ужъ, кажется, сударь, раздумали? обратился онъ къ старику.

— Нѣтъ, не раздумалъ.

Старикъ всталъ, сдѣлалъ поспѣшно два три шага, какъ бы намѣреваясь уйти, и также поспѣшно вернулся назадъ.

— Я ихъ добуду, добуду всѣ, сколько тамъ ихъ есть, говорилъ онъ торопливо.

— Вотъ такъ молодецъ! закричалъ Исаакъ, вскочивъ на ноги и трепля старика по плечу. — Теперь я чувствую къ вамъ уваженіе: у васъ, не смотря на ваши лѣта, молодая, горячая кровь. Ха, ха, ха! Джауль, чего добраго, пожалѣеть, что посовѣтовалъ вамъ… Теперь мы можемъ надъ нимъ посмѣяться. Ха, ха, ха!

— Помните-жъ, что онъ обѣщалъ дать мнѣ отыграться, и поставть на ставку всю свою кассу до послѣдняго гроша, молвилъ старикъ, указывая на Джауля своей морщинистой изсохшей рукой.

— Будьте покойны, я тутъ свидѣтелемъ и не допущу никакой несправедливости, увѣрялъ Исаакъ.

— Ужъ коли я далъ слово, такъ сдержу его, словно нехотя, замѣтилъ Джауль. — А когда же мы начнемъ игру? По-моему, чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Нельзя ли нынче ночью?

— Прежде надо деньги добыть. Завтра… молвилъ старикъ.

— Отчего же не нынче? настаивалъ Джауль.

— Теперь ужъ поздно и я взволнованъ, а съ этимъ дѣломъ надо поосторожнѣе. — Нѣтъ, завтра, отговаривался тотъ.

— Завтра, такъ завтра, согласился Джауль. — А теперь выпьемъ за успѣхъ нашего достойнѣйшаго товарища! Эй, давай сюда водку!

Цыганъ вытащилъ откуда-то три жестяные стаканчика и налилъ ихъ до самыхъ краевъ. Прежде чѣмъ поднести стаканъ къ губамъ, старичокъ отвернулся въ сторону и что-то пробормоталъ. Нелли слышала, какъ онъ произнесѣ ея имя вмѣстѣ съ горячей мольбой о чемъ-то.

— Господи, помилуй насъ и защити! молилась дѣвочка. — Что мнѣ сдѣлать, чтобы спасти его?

Разговоръ длился еще нѣсколько минутъ. Говорили потихоньку о томъ, какъ получше взяться за дѣло и какія принять мѣры, чтобы отклонить отъ себя подозрѣніе, а затѣмъ старикъ пожалъ руку своимъ искусителямъ и ушелъ.

Они слѣдили глазами за медленно удалявшейся сгьрбленной фигурой старика, и когда онъ поворачивался назадъ — что онъ дѣлалъ поминутно — они махали ему рукой и старались ободрить его сочувственными восклицаніями. Когда же онъ окончательно скрылся изъ ихъ глазъ, они обернулись другъ къ другу и громко расхохотались.

— Наконецъ-то мы своего добились, говорилъ Джауль, грѣя руки передъ огнемъ. — Никакъ я не ожидалъ, что съ нимъ придется такъ долго возиться. Шутка ли, почти три недѣли прошло съ того дня, какъ мы навели его на эту мысль. А какъ ты думаешь, много денегъ онъ принесетъ?

— Много ли, мало ли, а половину мнѣ, сказалъ Исаакъ. Тотъ кивнулъ головой.

— Поскорѣй бы справиться съ этимъ дѣломъ и разойтись съ старикомъ, а то какъ бы не пронюхали про насъ. Надо держать ухо востро!

И Листъ, и цыганъ согласились съ этимъ доводомъ. Посмѣявшись еще немного надъ довѣрчивостью старика, они покончили съ этимъ вопросомъ, находя его достаточно исчерпаннымъ, и стали говорить на своемъ воровскомъ языкѣ, совершенно непонятномъ для Нелли. Улучивъ минуту, когда они съ жаромъ о чемъ-то судили-рядили, чтобы выбраться незамѣтно изъ своей. засады потихоньку, шагъ за шагомъ, то ползкомъ, подъ прикрытіемъ изгороди, то перелѣзая черезъ нее, то спускаясь въ высохшій ровъ, Нелли наконецъ вышла на большую дорогу въ такомъ мѣстѣ, откуда они не могли ея увидѣть и, что было мочи, побѣжала домой. Въ изорванномъ платьѣ, съ исцарапанными до крови ногами, съ истерзанной душой вошла она въ свою комнату и бросилась на постель.

Первое, что пришло ей въ голову, было — бѣжать, бѣжать безъ оглядки, тащить его сейчасъ же насильно изъ этого города.

«Лучше умереть на большой дорогѣ, чѣмъ подвергать его такимъ искушеніямъ», думала она.

Тутъ она вспомнила, что онъ отложилъ исполненіе своего замысла до слѣдующей ночи, значитъ, нечего спѣшитъ, лучше обдумать хорошенько и тогда уже рѣшить, что дѣлать. А что, если онъ уже приступилъ къ осуществленію своего плана и сейчасъ, сію минуту, крикъ о помощи раздастся въ ночной тишинѣ. Богъ знаетъ, что онъ способенъ сдѣлать, если его поймаютъ на мѣстѣ преступленія и если ему придется бороться только съ женщиной. Нѣтъ, такой пытки невозможно вынести! Она подкралась къ комнатѣ хоэяйки, осторожно отворила дверь и заглянула въ нее. Слава Богу, его тамъ нѣтъ: хозяйка спитъ крѣпкимъ сномъ.

Возвратившись въ комнату, она приготовила себѣ постель; но увы, не только спать, она и лежать-то покойно не могла: такъ ее волновали эти страшныя мысли. Наконецъ она не выдержала и, полуодѣтая, съ распущенными волосами, бросилась въ комнату дѣдушки и, схвативъ его за руку, разбудила.

— Что такое? что случилось? спрашивалъ онъ, вскакивая съ постели и глядя на ея мертвенно-блѣдное лицо.

— Мнѣ приснился страшный, безобразный сонъ. Я его уже видѣла и прежде. Мнѣ снились старики съ сѣдыми волосами, такіе, какъ вы. Они ночью пробирались въ чужую комнату, чтобы красть чужія деньги. Вставайте, вставайте, дѣдушка!

Откуда взялась у нея энергія?

Старикъ трясся всѣмъ тѣломъ. Онъ сложилъ руки, какъ на молитву.

— Не меня, не меня, а Бога молите, чтобы Онъ спасъ насъ отъ подобнаго преступленія! Этотъ сонъ слишкомъ подходитъ къ дѣйствительности. Я не могу здѣсь оставаться, я не могу спать. Я не могу оставлять васъ одного въ домѣ, гдѣ снятся такіе сны. Вставайте же, намъ надо бѣжать отсюда.

Онъ все глядѣлъ на нее, какъ на привидѣніе — она и дѣйствительно была похожа на какого-то неземного духа, хотя выраженіе ужаса въ ея глазахъ было чисто земное — и все больше, и больше дрожалъ.

— Намъ нельзя терять ни минуты. Вставайте, и сейчасъ же идемъ отсюда.

— Какъ, сегодня, ночью? бормоталъ старикъ.

— Да, да, сегодня. Завтра ночью уже будетъ поздно. Завтра можетъ присниться тотъ же сонъ. Мы должны бѣжать. Въ этомъ наше единственное сгіасеніе.

Старикъ поднялся съ постели. Отъ страха у него выступили на лбу холодныя капли пота. Онъ преклонился передъ дѣвочкой, какъ передъ посланнымъ съ неба ангеломъ, за которымъ готовъ всюду слѣдовать. Когда онъ одѣлся и приготовился къ дорогѣ, она взяла его за руку и повела. Проходя мимо комнаты хозяйки, которую онъ собирался ограбить, она вздрогнула и заглянула ему въ лицо. Боже, какъ блѣдно было это лицо и съ какимъ взглядомъ встрѣтился ея взглядъ!

Она привела его въ свою комнату и, не выпуская его руки, словно боялась оставить его на свободѣ, собрала въ узелокъ свои небольшія пожитки, взяла корзиночку, надѣла старичку на плечи котомку, дала ему въ руки палку, которую успѣла захватить въ его комнатѣ, и вывела его изъ дома.

Поспѣшными, боязливыми шагами шли они по узкимъ, кривымъ улицамъ предмѣстъя и, выйдя за городъ, поднялись, ни разу не оглянувшись, на пригорокъ, гдѣ возвышался старинный, почернѣвшій отъ времени замокъ.

Пока они подходили къ развалинамъ, поросшимъ мхомъ, ползучими растеніями и высокой травой, взошла луна во всемъ своемъ блескѣ. Тутъ только Нелли обернулась назадъ, и когда она увидѣла спящій въ глубинѣ долины городъ, прихотливо извивающуюся позади него рѣчку и въ отдаленіи цѣпь холмовъ, рука ея, не выпускавшая руки дѣда, опустилась; она бросилась къ нему на шею и зарыдала.

VI

Она скоро оправилась и, стараясь поддерживать себя мыслью, что спасеніе ея дѣдушки отъ грозившаго ему безчестія зависить только отъ твердости ея характера, и что никто въ мірѣ не поможетъ ей ни словомъ, ни дѣломъ, повела его дальше и ужъ больше не оборачивалась назадъ.

Въ то время, какъ пристыженный, побѣжденный старикъ готовъ былъ преклоняться передъ ребенкомъ, какъ передъ какимъ-то высшимъ существомъ, въ сердцѣ дѣвочки зарождалось новое чувство, возвышавшее ее, возбуждавшее въ ней энергію и довѣріе къ овоимъ силамъ. Теперь вся тягость жизни, вся отвѣтственность за нихъ обоихъ ложилась на нее одну, за обоихъ должна она съ этихъ поръ и думать, и дѣйствовать.

«Я спасла его отъ срама: пусть же мысль объ этомъ поддерживаетъ меня въ самыя тяжелыя минуты жизни», думала она.

Будь это въ другое время, ее нестерпимо мучила бы мысль о томъ, что они, какъ неблагодарные измѣнники, убѣжали отъ женщины, оказавшей имъ такое сердечное участіе, и что она больше не увидитъ двухъ сестеръ. Теперь же, когда имъ приходилось снова начинать бродяжническую жизнь съ ея лишеніями и непредвидѣнными заботами, ей некогда было думать о прошломъ: отчаянное положеніе, въ которомъ они находились, возбуждало ея энергію и укрѣпляло ея духъ.

Это нѣжное, блѣдное личико, казавшееся еще блѣднѣе при лунномъ свѣтъ — оно дышало прелестью молодости, хотя и носило на себѣ слѣды преждевременныхъ заботъ — эти неестественно-блестящіе глаза, умненькая головка, энергично-сжатыя губки, эта стройная, хрупкая фигурка съ такой мужественной осанкой. говорили сами за себя. Но кому?.. Развѣ вѣтерку, который, прошуршавъ мимо и заглянувъ дѣвочкѣ въ лицо, полетитъ къ изголовью какой нибудь сладко-дремлющей маменьки и навѣетъ на нее грустный сонъ, нашептывая ей разсказы о судьбѣ безпріютнаго ребенка, которому и расцвѣсть-то не придется какъ слѣдуетъ и отдохнуть приведется лишь въ послѣднемъ, непробудномъ снѣ.

Ночь быстро летѣла. Вотъ уже луна стала спускаться къ горизонту; поблѣднѣли, потускнѣли звѣзды; приближалось утро, такое же холодное, какъ эти меркнувшія свѣтила. Изъ-за дальняго холма величественно выглянуло солнце, разгоняя предъ собою окутывавшій землю туманъ, который бѣжалъ отъ него какъ привидѣніе, съ тѣмъ, чтобы къ ночи снова собраться надъ землей. Когда солнце поднялось высоко и воздухъ нагрѣлся его живительными лучами, наши странники спустились къ рѣчкѣ и легли отдохнуть у самой воды.

Старикъ уже спалъ, а Нелли все еще крѣпко держала его за руку и не сводила съ него глазъ. Но усталость побѣдила и ее: она опустила дѣдушкину руку, опять схватилась за нее, но, выпустивъ ее вторично, заснула рядомъ съ нимъ.

Ее разбудилъ какой-то неясный говоръ — не то, въ самомъ дѣлѣ, кто-то говорилъ около нихъ, не то она видѣла это во снѣ. Открывъ въ просоньи глаза, она сразу встрепенулась. Передъ ними стоялъ какой-то человѣкъ, чрезвычайно неуклюжій и грубый съ виду, а его два товарища смотрѣли на нихъ съ длинной лодки, нагруженной до верху, причалившей къ самому берегу. Лодка была безъ паруса и безъ веселъ: ее тащили по берегу двѣ лошади, отдыхавшія теперь на дорожкѣ; бичева, къ которой онѣ были припряжены, свободно болталась въ водѣ.