Лавка древнойстей. Том 2

— Тсс! И старикъ торопливо замахалъ рукой, глядя черезъ плечо. — Ни слова! ни о томъ снѣ, ни о бѣдствіяхъ, которыя мы изъ-за него вынесли. Здѣсь не можетъ быть сновъ, они не смѣютъ приближаться къ такимъ мирнымъ мѣстамъ. Надо отгонять отъ себя подобныя мысли, иначе онѣ будутъ насъ преслѣдовать. Впалые глаза, втянувшіяся щеки — холодъ, голодъ, мокрота и, хуже всего, тѣ ужасы… мы должны забыть обо всемъ этомъ, если только хотимъ жить покойно.

— Господи! Благодарю Тебя за эту перемѣну въ дѣдушкѣ, мысленно помолилась дѣвочка.

— Я буду терпѣливъ, послушенъ; я буду очень тебѣ благодаренъ, если ты меня оставишь здѣсь. Только ты не прячься отъ меня, милая Нелли. Боже сохрани, если ты вздумаешь тайкомъ уйти оть меня! Позволь мнѣ, родная, быть всегда около тебя; право же, я сдержу свое слово.

— Мнѣ уйти тайкомъ отъ васъ, это была бы хорошая шутка, нечего сказать! — Чтобы успокоить старика, дѣвочка старалась казаться веселой. — Знаете ли что, дѣдушка? Мы вотъ устроимъ себѣ садикъ — славное мѣсто, не правда ли? и будемъ съ завтрашняго дня работать здѣсь съ вами.

— Вотъ отличная мысль пришла тебѣ въ голову! Смотри же, Нелличка, завтра же и начнемъ.

Надо было видѣть, съ какимъ наслажденіемъ онъ принялся за дѣло на слѣдующій день. Могилки, у которыхъ они работали, не возбуждали въ немъ ни единой мрачной мысяи. Они выпололи сорныя травы, подчистили кустарники, сравняли дернъ и вымели опавшіе листья. Въ самомъ разгарѣ работы Нелли увидѣла, случайно поднявъ голову, что неподалеку, на изгороди, сидитъ баккалавръ и молча слѣдитъ за ними.

— Хорошее дѣло вы затѣяли, сказалъ онъ, отвѣчая на поклонъ Нелли, — Неужели вы все это сдѣлали нынче утромъ?

— Это сущая бездѣлица въ сравненіи съ тѣмъ, что мы собираемся сдѣлать, отвѣчала дѣвочка, опустивъ глаза.

— Ну что-жъ! Помогай вамъ Богъ! А скажите пожалуйста, вы хотите расчистить только дѣтскія могилки? спросилъ баккалавръ.

— Въ свое время дойдемъ и до другихъ, тихо проговорила дѣвочка, отвернувшись въ сторону.

Не знаю, съ умысломъ ли она выбрала это мѣсто, или случайно, — можетъ быть, ее привлекла къ этимъ могилкамъ ея естественная симпатія къ дѣтямъ, — но это само по себѣ незначительное обстоятельство, на которое старикъ сначала не обратилъ вниманія, теперь поразило его. Онъ безпокойно оглянулся на могилки, потомъ посмотрѣлъ на дѣвочку, притянулъ ее къ себѣ, прижалъ къ сердцу и сталъ просить, чтобъ она отдохнула. Казалось, что-то давно забытое зашевелилось у него въ мозгу и эта безпокойная мысль не исчезла тотчасъ же, какъ бывало съ нимъ прежде и въ болѣе серьезныхъ случаяхъ, но назойливо возвращалось къ нему и въ этогь день, и въ слѣдующіе дни. Какъ-то разъ, когда они, по обыкновенію, вмѣстѣ работали, дѣвочка замѣтила, что онъ все оборачивается и тревожно смотригь на нее — либо его томило какое-то неразрѣшимое сомнѣніе, либо онъ силился сосредоточить разсѣянныя мысли, — и попросила его сказать, что его безпокоитъ. «Нѣтъ, нѣтъ, ничего», отговаривался старикъ и тутъ же положилъ къ себѣ на руки ея головку и сталъ гладить ее по прелестной щечкѣ, приговаривая, что теперь, молъ, она съ каждымъ днемъ становится крѣпче и здоровѣе и что скоро, скоро она уже будетъ женщиной.

XVIII

Съ той поры старикъ не зналъ покоя. Въ душѣ его поднялась тревога о ребенкѣ, которая никогда ужъ болѣе его не покидала. Въ человѣческомъ сердцѣ есть странныя, удивительныя струны: онѣ безмолвствуютъ, не смотря на самыя страстныя усилія извлечь изъ нихъ звуки, и вдругъ, повидимому, ни съ того, ни съ сего, отъ малѣйшаго, случайнаго прикосновенія зазвучатъ. Въ самомъ дѣтскомъ, первобытномъ умѣ есть запасъ мыслей, которыя обнаруживаются неожиданно, подъ вліяніемъ какого нибудь пустяшнаго обстоятельства, по самому ничтожному поводу, и которыя никакъ нельая вызвать искусственнымъ образомъ. Такъ открывались великія истины — случайно, когда у открывателя на умѣ было совсѣмъ иное, ничего общаго съ великими открытіями не имѣющее. Послѣ описаннаго нами незначительнаго происшествія на могилѣ, старикъ точно прозрѣлъ: передъ его умственнымъ окомъ воочію предстала вся привязанность, все самоотверженіе ребенка; онъ только теперь понялъ, что перенесла Нелли изъ-за него, и до чего довели ее эти мученія. Во время ихъ многострадальческаго странствованія, онъ мало обращалъ вниманія на свою измученную спутницу: если она испытывала лишенія, тѣ же самыя лишенія испытывалъ и онъ; тогда онъ скорбѣлъ о себѣ не менѣе, чѣмъ о ней. Теперь же онъ безпокоротно забылъ о своей собственной особѣ и уже никогда болѣе не думалъ о своихъ удобствахъ. Всѣ его мысли были заняты одной горячо любимой внучкой. Онъ всюду слѣдовалъ за ней, чтобы ей можно было, когда она устанетъ, опереться на его руку; по вечерамъ онъ сидѣлъ противъ нея у камина и долго, долго глядѣлъ на нее, пока она не подниметъ на него глазъ и не улыбнется по-старому; онъ тайкомъ отъ нея справлялъ кое-какія домашнія работы, которыя были бы ей не подъ силу, и часто по ночамъ вставалъ съ постели, подкрадывался къ ея кроваткѣ, чтобы прислушаться къ ея дыханію, и по цѣлымъ часамъ сидѣлъ на корточкахъ, лишь бы только прикоснуться къ этой дорогой ручкѣ.

Всевышній, передъ которымъ открыты всѣ сердца людскія, видѣлъ, какія надежды, какія опасенія роились въ этомъ разстроенномъ мозгу, какая безконечная любовь переполняла это старческое сердце, какъ измѣнился бѣдный старикъ.

Прошло нѣсколько недѣль. Повременамъ дѣвочка чувствовала себя до такой степени слабой, что цѣлые вечера проводила лежа на кушеткѣ у камина. Учитель приносилъ книги и читалъ ей вслухъ; иногда заходилъ и баккалавръ и тоже принималъ участіе въ чтеніи. А старикъ, бывало, сидитъ и слушаетъ, хоть и мало понимаетъ, и не отрываетъ глазъ отъ дѣвочки; если она улыбнется и, подъ вліяніемъ чтенія, личико ея просвѣтлѣетъ, онъ хвалить книгу: она ему нравится. Когда же баккалавръ разсказываетъ какую нибудь исторію, и старикъ видитъ, что она заинтересовала дѣвочку, онъ всѣми силами, хотя и съ большимъ трудомъ, старается ее запомнить; случалось даже, что онъ выбѣгалъ за уходившимъ гостемъ въ сѣни и просилъ его повторить эту исторію для того, чтобы онъ могъ еще разъ разсказать ее внучкѣ и тѣмъ вызвать улыбку на ея личикѣ.

Но эти вечернія собранія рѣдко повторялись: дѣвочка предпочитала быть на чистомъ воздухѣ и очень любила прогуливаться по своимъ безмолвнымъ, торжественнымъ садамъ. Кромѣ того ей часто приходилось покаэывать церковь туристамъ. Не смотря на неподходящее время года, посѣтители являлись чутъ не каждый день: одни передавали другимъ о чудномъ ребенкѣ, видѣнномъ ими въ церкви, и тѣмъ возбуждали любопытство. Старикъ слѣдовалъ за ними въ нѣкоторомъ отдаленіи и съ любовью прислушивался къ милому голосу, а когда, по окончаніи осмотра, путешественники, простившись съ Нелли, удалялись изъ церкви, онъ шелъ за ними, или стоя у воротъ съ непокрытой головой, поджидалъ, когда они пройдутъ, чтобы услышать, что они скажутъ о его дорогой дѣвочкѣ. Всѣ, безъ исключенія, восторгались ребенкомъ, ея умомъ и красотой, и онъ гордился этивій похвалами. Но между этими благосклонными отзывами слышались и иныя слова, больно отзывавшіяся въ его сердцѣ и заставлявшія бѣднаго старика безутѣшно рыдать гдѣ нибудь въ уединенномъ уголкѣ. Увы! даже чужіе люди, чувствовавшіе къ дѣвочкѣ лишь мимолетное влеченіе — недальше какъ черезъ недѣлю, они совсѣмъ забудутъ о ея существованіи, — и тѣ замѣчали въ ней что-то особенное, жалѣли ее. Уходя, они таинственно перешептывались между собою, и грустно звучалъ ихъ голосъ, когда они прощались съ старикомъ.

И въ томъ участіи, которое деревенскіе жители, всѣ до одного полюбившіе бѣдную Нелли, выказывали ей, проглядывало то же скорбное чувство, которое росло съ каждымъ днемъ. Даже шалуны-школьники чуяли что-то неладное и заботились о ней и если, бывало, самый забубенный изъ нихъ, идя въ школу, не встрѣтитъ ее на обычномъ мѣстѣ, онъ непремѣнно свернетъ съ дороги и подойдеть къ рѣшетчатому окошечку узнать о ея эдоровьѣ. Если она сидитъ въ церкви, они потихоньку заглянуть въ открытую дверь, но не смѣютъ заговорить, ждутъ, чтобы она сама подошла и обратялась къ нимъ. Это всеобщее сочувствіе и уваженіе къ дѣвочкѣ ставили ее въ глазахъ школьниковъ неизмѣримо выше всѣхъ ихъ.

По воскресеньямъ церковь бывала переполнена молящимися. Все это былъ простой народъ: замокъ, въ которомъ когда-то жилъ владѣлецъ съ своей семьей, представлялъ заброшенную развалину и на семь верстъ въ окружности не было ни одной помѣщичьей усадьбы. И до начала службы, и по окончаніи ея, всѣ прихожане толлились на паперти около Нелли, считая своимъ долгомъ подойти къ ней — кто съ поклономъ, кто съ наилучшими пожеланіями, а кто и съ небольшимъ подаркомъ, принесеннымъ издалека. Дѣти терлись у ея подола и ни одинъ крестьянинъ — даже самый грубый изъ нихъ, — не проходилъ мимо безъ того, чтобы не обратиться къ ней съ добрымъ словомъ.

Нелли особенно ласкала тѣхъ дѣтокъ, которыхъ въ первый день по прибытіи своемъ въ эту деревню застала гуляющими на могилкахъ. Маленькій мальчикъ, разсказывавшій ей о своемъ умершемъ братцѣ, былъ ея любимецъ, ея дружокъ; онъ часто сидѣлъ вмѣстѣ съ ней въ церкви и не разъ лазилъ съ ней на колокольню. Для него не было большаго удовольствія, какъ поддерживать ее — по крайней мѣрѣ, онъ воображалъ, что поддерживаетъ ее, — взбираясь по лѣстницѣ.

Какъ-то разъ, когда она читала въ своей часовнѣ, вдругъ вбѣжалъ туда мальчикъ, весь въ слезахъ. Бросившись къ ней, онъ крѣпко обвилъ ея шею своими маленышми ручонками и съ минуту жадно всматривался въ ея лицо.

— Что такое? что случилось? спрашивала Нелли, стараясь его успокоить.

— Нѣтъ, нѣтъ еще! кричалъ мальчикъ, все крѣпче и крѣпче прижимаясь къ ней.

Она съ недоумѣніемъ посмотрѣла на него и, откинувъ назадъ волоски, падавшіе ему на лицо, поцѣловала его и спросила, въ чемъ дѣло.

— Нѣтъ, этого не будетъ, милая Нелли, повторялъ мальчикъ. — Мы не можемъ ихъ видѣть: они никогда не приходятъ съ нами играть или разговаривать. Оставайтесь такой, какъ вы теперь, такъ лучше.

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Да они говорятъ, началъ мальчикъ, заглядывая ей въ лицо, — они говорятъ, что, прежде чѣмъ запоють птички, вы будете ангеломъ, но вѣдь это неправда, вы не уйдете отъ насъ. Не уходите, Нелли, хотя тамъ, на небѣ, такъ свѣтло!

Дѣвочка опустила голову и закрыла лицо руками.

— Она даже и подумать объ этомъ не можетъ! радостно вскричалъ мальчикъ. Глаза его были еще полны слезъ. — Такъ вы не уйдете отъ насъ, нѣтъ? Вы знаете, какъ намъ будетъ грустно безъ васъ. Милая Нелличка, скажите же, что вы останетесь съ нами, что вы не уйдете! Онъ сложилъ ручонки и сталъ передъ ней на колѣни.

— Посмотрите на меня хоть разочекъ, Нелличка, умолялъ мальчикъ, и скажите, что вы останетесь съ нами, что они неправду говорятъ; тогда я не буду плакать. Да, Нелли, да?

Но головка не подымалась, отвѣта не послѣдовало, только слышны были ея рыданія.

— А потомъ черезъ нѣсколько времени добрые ангелы сами будутъ рады, что вы не бросили насъ. И мальчикъ старался отнять руки отъ ея лица. — Вотъ и нашъ Вилли ушелъ къ нимъ, а что въ томъ хорошаго? Еслибъ онъ зналъ, какъ мнѣ скучно безъ него въ постелькѣ, онъ ни за что бы этого не сдѣлалъ.

Дѣвочка продолжала горько плакать, словно у нея сердце разрывалось на части.

— И зачѣмъ вамъ уходить отъ насъ, милая Нелли? Развѣ вамъ будетъ хорошо, когда мы здѣсь будемъ плакать по васъ? Они говорятъ, что Вилли на небѣ, и что тамъ всегда лѣто, а я увѣренъ, что когда я ложусь къ нему на могилку, онъ очень горюетъ, что не можетъ меня поцѣловать. Но ужъ если вы уйдете къ ангеламъ, милая Нелли, говорилъ мальчикъ, ласкаясь и прижимаясь къ ея лицу, — такъ вы полюбите его ради меня. Скажите ему, что я и до сихъ поръ его люблю, что я и васъ очень любилъ. Когда я подумаю, что вамъ хорошо вмѣстѣ тамъ на небѣ, я не буду плакать и никогда не буду дѣлать ничего дурного, чтобы васъ не огорчить.

Наконецъ дѣвочка уступила его ласкамъ: онъ отнялъ ея руки отъ лица и обвилъ ими свою шейку. Въ продолнееніе нѣсколькихъ минутъ оба молча плакали. Однако, Нелли вскорѣ же улыбнулась своему маленькому другу, обѣщая тихимъ, нѣжнымъ голосомъ остаться съ нимъ и по-прежнему любить его, пока Господь дозволить. Мальчикъ отъ радости захлопалъ въ ладоши и долго, долго благодарилъ ее. Она просила его никому не разсказывать объ ихъ разговорѣ, что онъ и обѣщалъ, и сдержалъ свое слово. Даже при ней онъ ни разу не проговорился, хотя съ тѣхъ поръ, какъ тѣнь, всюду слѣдовалъ за ней: онъ чувствовалъ, что ей иногда было очень тяжело, хотя и не понималъ, почему именно. Однако, какое-то подозрѣніе закралось въ его дѣтскую душу: часто, даже поздно вечеромъ, онъ подходилъ къ ея домику и спрашивалъ, тамъ ли она, словно желая удостовѣриться, что съ ней ничего не случилось, и когда она, въ отвѣтъ на это, зазывала его къ себѣ, онъ садился на низенькую скамеечку у ея ногь, да такъ и оставался тамъ, пока за нимъ не приходилъ кто нибудь изъ дому. А на утро онъ уже опять трется у двери — пришелъ узнать, здорова ли она, и гдѣ бы онъ ни былъ, съ кѣмъ бы ни игралъ, онъ все бросалъ, чтобы только быть вмѣстѣ съ Нелли.

— Хорошій, добрый мальчикъ, расхваливалъ его какъ-то могильщикъ;- когда умеръ его старшій братъ — смѣшно сказать старшій: этому-то старшему было всего семь лѣтъ, — онъ страсть какъ убивался по немъ.

Дѣвочка вспомнила, что ей говорилъ учитель. Та истина, которую онъ тогда развивалъ передъ ней, еще разъ подтверждалась на этомъ ребенкѣ.

— Съ тѣхъ поръ онъ сталъ какъ-то покойнѣе, но это, разумѣется, не мѣшаеть ему иной разъ порядкомъ-таки шалить. Голову даю наотрѣзъ, что вы уже съ нимъ побывали у колодца.

— Нѣтъ, не были. Я боюсь этого колодца, да мы туда и дороги не знаемъ.

— Пойдемте со мной. Я еще мальчишкой хаживалъ туда.

Они спустились по узенькой лѣстницѣ въ склепъ и остановились подъ арками. Кругомъ мракъ.

— Вотъ онъ тутъ, сказалъ старикъ. — Смотрите, держитесь за меня, когда я буду открывать крышку, а то, чего добраго, споткнетесь и полетите внизъ. Я ужъ слишкомъ старъ, т. е. меня ревматизмъ одолѣлъ, поэтому я не могу наклоняться.

— Какъ здѣсь страшно, какъ темно! воскликнула Нелли.

— Посмотрите-ка туда.

И онъ ей указалъ пальцемъ на дно. Дѣвочка посмотрѣла внизъ.

— Вѣдь это та же могила, говорилъ старикъ.

— Это правда.

— Мнѣ часто приходить въ голову, что, должно быть, этотъ колодезь вырыли нарочно для того, чтобы церковь казалась еще мрачнѣе и чтобы монахи больше думали о Богъ. Но, говорятъ, его скоро засыпятъ.

Дѣвочка продолжала задумчиво глядѣть въ колодезь.

— Посмотримъ еще, кто до тѣхъ поръ доживетъ. Богъ знаетъ, сколько новыхъ могилокъ выростетъ къ тому времени на кладбищѣ. Это будетъ, во всякомъ случаѣ, не раньше весны.

— «Весной птички опять запоютъ. Какое чудное время весна!» думала дѣвочка, облокотившись въ своей комнатѣ на подоконникъ и любуясь захожденіемъ солнца.

XIX

Явившись въ обычный часъ въ контору Брасса, дня два спустя послѣ чаепитія, устроеннаго Квильпомъ въ «Пустынѣ», и не заставъ ни души въ этомъ храмѣ добродѣтели, Дикъ Сунвеллеръ положилъ шляпу на конторку, вынулъ изъ кармана кусочекъ чернаго крепа и принялся прикалыватъ его булавками въ видѣ траурной ленты вокругъ шляпы. Покончивъ съ этой работой, которой онъ остался очень доволенъ, онъ опять надѣлъ шляпу на голову, сильно надвинулъ ее на одинъ глазъ, чтобы придать себѣ еще болѣе мрачный видъ, и, заложивъ руки въ карманы, сталъ медленно шагать по комнатѣ.

— Такая ужъ, видно, моя судьба, разсуждалъ онъ. — Съ самаго дѣтства всѣ мои надежды безслѣдно исчезали. Стоило мнѣ полюбить какое нибудь дерево или цвѣты, и они тотчасъ же засыхали.

Черноокую газель я приручалъ, и наконецъ-то она меня полюбила,

Анъ глядь — и вышла за торгаша и навѣки мнѣ измѣнила.

Обезсиленный этими печальными размышленіями, онъ остановился передъ кліентскимъ кресломъ и вдругъ бросился въ его распростертыя обьятія.

— И это называется жизнью, продолжалъ онъ съ горькой ироніей, — а, впрочемъ, почему же и нѣтъ? Я совершенно доволенъ. Я буду носить эту тряпицу… Дикъ опять снялъ шляпу съ головы и, держа ее передъ собой, такъ свирѣпо смотрѣлъ на нее, что еслибъ она не стоила ему денегъ, онъ, кажется, растопталъ бы ее ногами, — я буду носить эту тряпицу, какъ эмблему женскаго вѣроломства, въ воспоминаніе о той, съ которой мнѣ уже не доведется ходить по извилистымъ дорожкамъ лабиринта и пить вмѣстѣ розовое вино, и которая своимъ коварнымъ поступкомъ будетъ отравлять мнѣ жизнь до послѣдняго моего вздоха. Ха, ха, ха!

Слѣдуетъ замѣтить, что хохотъ, закончившій этотъ монологъ, былъ отнюдь не обыкновенный веселый смѣхъ, который былъ бы здѣсь совсѣмъ неумѣстнымъ, онъ шелъ бы въ разрѣзъ съ грустныхъ ходомъ мыслей Дика, а такъ называемый сатанинскій смѣхъ, часто раздающійся съ театральныхъ подмостокъ. Дикъ чувствовалъ себя въ мелодраматическомъ настроеніи, поэтому совершенно естественно, что изъ груди его вырвался этотъ адскій хохотъ, долженствующій, согласно театральнымъ преданіямъ, своими тремя слогами изображать смѣхъ дьявола. Удивительная, характерная черта въ этомъ субъектѣ: дьяволъ смѣется въ аду непремѣнно тремя слогами — ни больше, ни меньше.

Дикъ все еще сидѣлъ насупившись въ креслѣ, когда послышался звонокъ у двери; въ ушахъ опечаленнаго Дика онъ отозвался похороннымъ звономъ.

Онъ поспѣшилъ отворить дверь и встрѣтился лицомъ къ лицу съ Чекстеромъ. Члены братства по-своему привѣтствовали другъ друга.

— Какъ вы, однако, рано, чортъ возьми, забираетесь въ эту вонючую бойню, говорилъ гость, держась на одной ногѣ и граціозно балансируя другой.

— Да, немножко раненько, согласился Дикъ.

— Немножко, повторилъ тотъ шутливымъ тономъ, который такъ шелъ къ нему. — Я думаю, что немножко. Да вы знаете ли, дружище, который часъ? Всего-навсего половина десятаго утра!

— Развѣ вы не войдете въ комнату? спросилъ Дикъ. — Кромѣ меня здѣсь никого нѣтъ. — Сунвеллеръ solo. «Это тотъ часъ…»

«- Часъ ночи!»

«- Когда раскрываются могилы…»

«- И мертвецы поднимаются изъ гробовъ», процитировали они въ видѣ діалога, принявъ театральную позу и уже затѣмъ вошли въ контору.

Братья аполлинисты нерѣдко уснащали свою рѣчь лирическими цитатами. Это обыкновеніе служило, такъ сказать, связующимъ звеномъ между братьями и давало имъ возможность парить въ облакахъ, высоко надъ скучной, холодной землей.

— Ну, какъ вы тутъ, батенька, поживаете? спросилъ Чекстеръ, садясь на табуретъ. — Мнѣ надо было заѣхать въ Сити по своему частному дѣлу, такъ думаю, загляну-ка я къ нимъ въ контору, благо былъ по сосѣдству, хотя признаться, я не надѣялся застать васъ такъ рано, такъ чертовски рано.

Дикъ поблагодарилъ гостя за память, а такъ какъ изъ дальнѣйшаго разговора выяснилось, что какъ онъ, Дикъ, такъ и Чекстеръ находятся въ вожделѣнномъ здравіи, молодые люди — таковъ ужъ былъ обычай въ древнемъ братствѣ, членами котораго они состояли, — затянули дуэтомъ народную пѣсню «Все хорошо», закончивъ ее длинной трелью.

— А что новенькаго? спросилъ Дикъ.

— Ровно ничего; чисто, гладко, хоть шаромъ покати. Кстати, что за оригиналъ вашъ постоялецъ! Никакъ не поймешь, что за человѣкъ. Такихъ субъектовъ, я думаю, немного на свѣтѣ.

— А что онъ еще натворилъ?

— Это непостижимо. Представьте себѣ, тутъ Чекстеръ вынулъ изъ кармана продолговатую табакерку, украшенную мѣдной лисьей головой, — теперь онъ завелъ дружбу съ тѣмъ молодымъ человѣкомъ, что прикомандированъ къ нашей конторѣ. Этотъ Абель, самъ по себѣ ничего, но ужъ такая тихоня, что не дай Богъ, — настоящая размазня. Вотъ съ этой-то размазней онъ и подружилъ. Ну, скажите на милость, неужели-жъ онъ не могъ выбрать кого нибудь получше, съ кѣмъ бы можно было перекинуться словомъ, другимъ, кто очаровалъ бы его своими манерами, своими разговорами? Я не говорю, и у меня есть свои недостатки…

— Ну что вы, полноте! перебилъ его Дикъ.

— Есть, есть. Никто не сознаетъ своихъ недостатковъ такъ, какъ я ихъ сознаю. Но, слава Богу, до сихъ поръ еще ни одна душа въ мірѣ, даже мой злѣйшій вратъ — а у кого ихъ нѣтъ — не называлъ меня размазней. Да, вотъ, какъ я вамъ скажу, милостивый государь, будь я на мѣстѣ этого самаго Абеля, я, недолго думая, купилъ бы себѣ кругъ честерскаго сыра, привѣсилъ бы его къ шеѣ и бухъ въ воду. Честное слово, правда!

Чекстеръ не остановился, постучалъ суставомъ указательнаго пальца какъ разъ по лисьему носу, открылъ табакерку и, понюхавъ щепотку табаку, въ упоръ посмотрѣлъ на своего собесѣдника: дескать ты думаешь, что я вотъ сейчасъ чихну, анъ ошибся.

— Мало того, продолжалъ онъ свое повѣствованіе, — вашъ жилецъ познакомился еще съ его отцомъ и матерью. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ вернулся съ этой охоты на дикихъ утокъ, онъ все пропадаетъ у нихъ и вдобавокъ покровительствуеть снобу. Вотъ вы увидите, мальчишка будетъ то-и-дѣло шататься къ вамъ наверхъ. А со мной онъ еле-еле вѣжливъ. Мы съ нимъ, кажись, и десяти словъ не сказали. То есть, клянусь вамъ честью, еслибъ не патронъ — мнѣ жаль его, онъ безъ меня какъ безъ рукъ — я сейчасъ же бросилъ бы все и ушелъ; такъ это обидно.

Дикъ очень сочувствовалъ своему пріятелю, но не сказалъ ни слова и только помѣшалъ кочергой дрова въ каминѣ.

— А ужъ этому снобу не сдобровать, попомните мое слово, продолжалъ Чекстеръ пророческимъ тономъ. — Вѣдь намъ больше, чѣмъ кому нибудь другому, приходится имѣть дѣло съ людьми, такъ мы хорошо знаемъ человѣческую природу. Этотъ мальчишка вернулся, чтобы отработать шиллингъ! Вотъ увидите, не сегодня — завтра, онъ себя покажетъ въ своемъ настоящемъ видѣ. Онъ непремѣнно проворуется, онъ долженъ провороваться!

Чекстеръ поднялся съ мѣста. Онъ, вѣроятно, продолжалъ бы аттестовать Кита еще въ болѣе крупныхъ выраженіяхъ, но въ это время постучали въ дверь; предполагая, что пришли по дѣлу, онъ мгновенно преобразился и сталъ тихъ и кротокъ, какъ агнецъ, что не очень-то вязалось съ его разглагольствованіями о размазнѣ. Услышавъ стукъ въ дверь, Дикъ, какъ сидѣлъ на стулѣ, такъ и завертѣлся на одной ножкѣ и волчкомъ подъѣхалъ къ конторкѣ, въ которую и швырнулъ кочергу, забывъ, впопыхахъ, положить ее на мѣсто.

— Войдите, крикнулъ онъ.

Въ контору вошелъ тотъ самый Китъ, о которомъ только что, съ такимъ недоброжелательствомъ, отзывался Чекстеръ. Чекстеръ пріободрился. Куда дѣвалась его кротость? Онъ тотчасъ же принялъ свирѣпый видъ. А Дикъ съ минуту посмотрѣлъ на вошедшаго Кита, потомъ вскочилъ на ноги и, вытащивъ изъ конторки кочергу, сталъ продѣлывать съ ней, какъ со шпагой, разныя штуки.

— Господинъ дома? спросилъ Китъ, нѣсколько удивленный этимъ страннымъ пріемомъ.

Дикъ не успѣлъ и рта открыть, какъ уже Чекстеръ напустился на Кита за этотъ непочтительный, по его мнѣнію, вопросъ, на который снособны только снобы. Разъ, что тутъ сидять два господина, онъ долженъ былъ, по крайней мѣрѣ, спросить, дома ли тотъ господинъ, или бы назвать по имени кого ему нужно, а ужъ они бы сами разобрали, стоитъ ли его величать господиномъ, или нѣтъ: еще Богъ его знаетъ, что онъ такой. Онъ, молъ, Чекстеръ, имѣетъ нѣкоторое основаніе предполагать, что это оскорбленіе направлено лично противъ него; но съ нимъ шутить опасно: пусть, молъ, нѣкоторые снобы — кто, именно, онъ не сказалъ — намотаютъ это себѣ на усъ.

— Мнѣ надо видѣть господина, что живетъ наверху. Онъ дома? обратился Китъ къ Сунвеллеру.

— А вамъ на что?

— У меня есть письмо къ нему.

— Отъ кого?

— Отъ мистера Гарланда.

— О, въ такомъ случаѣ, будьте такъ любезны, отдайте его мнѣ, сказалъ Дикъ съ изысканной вѣжливостью, — а если вамъ, сударь, нуженъ отвѣть, такъ потрудитесь обождать въ коридорѣ: тамъ мѣста вдоволь и воздухъ чистый.

— Благодарю васъ. Мнѣ приказано отдать письмо ему самому въ руки, возразилъ Китъ.

Это смѣлое возраженіе Кита взбѣсило Чекстера. Онъ горячо вступился за честь пріятеля и объявилъ, что если бы не его, Чекстера, офиціальное положеніе, онъ тутъ же на мѣстѣ искрошилъ бы Кита въ порошокъ и что судъ присяжныхъ, въ виду тяжелыхъ обстоятельствъ, сопровождавшихъ оскорбленіе, несомнѣнно вынесъ бы ему, Чекстеру, оправдательный приговоръ, и съ похвалой отозвался бы о его характерѣ и высокихъ качествахъ. Дикъ отнесся гораздо хладнокровнѣе къ этому инциденту. Ему даже было совѣстно, что пріятель такъ горячился, тѣмъ болѣе, что Китъ велъ себя, по обыкновенію, очень сдержанно и прилично.

Но въ это время послышался голосъ жильца.

— Не спрашивалъ ли меня кто нибудь? крикнулъ онъ сверху.

— Какъ же, сударь, къ вамъ есть посыльный, отвѣчалъ Дикъ.

— Гдѣ же онъ?

— Онъ здѣсь, сударь. Развѣ вы не слышите, молодой человѣкъ, что васъ зовутъ наверхъ? оглохли вы, что ли?