Театральный мальмстрем

Я знаю, что в сумке. Это гороховый суп и жареная свиная грудинка. Вкусно. Наташа хорошо готовит, в этом я имел случай убедиться.

— Как дела? — она присаживается на краешек дивана, складывает руки на коленях, как примерная школьница.

— Прекрасно, — я пожимаю плечами. — Что мне сделается?

Наташа улыбается.

— У тебя как? — интересуюсь в ответ.

— Ничего. Мама немножко прихворнула. Простуда. Сейчас такая погода простудная.

— Да, — соглашаюсь я. — Я тоже… Едва не простыл сегодня. — Я вспоминаю театральную крышу и пронизывающий ветер, и как я едва не спрыгнул вниз и вздрагиваю от ужаса.

— Что с тобой? — замечает мое состояние Наташа.

— Все в порядке, — я стряхиваю наваждение, присаживаюсь рядом.

— Там, в сумке… — начинает Наташа, но я перебиваю:

— Гороховый суп и свиная грудинка!

— Провидец, — смеется Наташа. — Ты не угадал ровно на сто процентов! Там рассольник и поджарка.

— Вот как? — я тоже смеюсь, а сам в полном недоумении — раньше я всегда угадывал по запаху, даже не по запаху, а так, не понять как. Промахнулся, надо же! Ну что ж, не очень-то и хотелось.

— Ну ладно, я пойду, — Наташа встает, идет на кухню, выгружает посуду, забирает старую, на этот раз вымытую — не такой уж я и неряха, как могло показаться. — Пока.

— Пока, — я запираю за ней дверь, мою руки в ванной, иду на кухню. Бог мой, как хорошо, что у меня есть жена… Бывшая жена. Что бы я ел, не будь у меня бывшей жены? А впрочем, не будь ее, может я относился бы к себе с большим вниманием. Я вздыхаю, открываю кастрюльку. И никакой там не рассольник, а гороховый суп! А в тарелке что? Поджарка… Значит, если я и сошел с ума, то ровно наполовину, значит у меня еще есть шанс.

Я уплетаю суп и поджарку, добрею к себе, потому как больше мне не к кому добреть, живу я один, у меня даже кошки нет. Завести кошку, что ли? Только кто же ее будет кормить? Опять Наташа? Нет, не годится.

Включаю телевизор, там идет какой-то детектив с участием Эркюля Пуаро. Пуаро играет Питер Устинов, играет великолепно, даже забываешь, что читая книжку, представлял сыщика совсем не таким. Вот как надо играть, — говорю я себе. Тебе так никогда не сыграть. Впрочем — отчего же никогда? Будь у меня роль Пуаро… Вздор, у меня не может быть роли Пуаро, уж кто-кто, а я на него совсем не похож — я худой и длинный, и голова у меня на яйцо никак не похожа. У Устинова тоже не похожа, конечно, но это значения не имеет, а вот мой рост — дядя, достань воробушка! — для роли Пуаро не подходит. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

Фильм заканчивается, я выключаю телевизор, взгляд падает на стул, на котором все также лежит та самая пьеса и я вздрагиваю. Ведь я ее читал во второй раз! Все, что случилось со мной сегодня, случилось по сюжету пьесы… Что происходит? Я со страхом смотрю на брошюру, мне не хочется к ней притрагиваться, мне кажется, она обожжет меня…

На следующий день, войдя в здание театра, первым делом замечаю Инну Андреевну. Мне кажется, она ждет меня, потому что она бросается мне навстречу, лицо у нее взволнованное и прекрасное.

— Коленька, мне необходимо с вами поговорить.

Она берет меня за руку, рука ее холодна и дрожит, ведет к себе в гри-мерную, усаживает на стул, взволнованно ломает руки, смотрит с отчаянием.

— Да что же случилось, Инна Андреевна?

— Коленька, я начала читать пьесу!

— Вы?! Пьесу? Боже мой, зачем же?

— Как же зачем? Как же зачем? — Инна Андреевна наконец усаживается напротив меня на вращающийся стул. — Ведь ее надо было прочитать! Вот я и начала.

— И что же? — в горле у меня сухо как в пустыне.

— И что же? — повторяет она и смотрит на меня безумными серо-голубыми глазами. — Вы еще спрашиваете! Я… Вы… Мы… — она беспомощно умолкает, смотрит на меня с ужасом.

Я понимаю, ЧТО она пережила, это взводит меня как тетиву в арбалете, я весь напрягаюсь.

— Инна Андреевна, что же вы так переполошились? Ведь это же только пьеса.

— Пьеса… — повторяет она и мне кажется, что в ее взгляде мелькает разочарование. — Да, вы правы, пожалуй. Это только пьеса.

Господи, зачем, ну зачем я это сказал?! Но сказанного уже не вернуть… Вот черт! Исправляй! Говори что-нибудь! Ну же! Ну! Но язык не повинуется мне, в присутствии Инны Андреевны я всегда терялся, а теперь и подавно.

— Простите, Коленька, — говорит она сухо. — Я сама не знаю, что со мной произошло. Мне казалось, что… — она умолкает, словно ждет чего-то. Ну же! Ну!

— Инна Андреевна, — я с трудом шевелю непослушными губами, — Инна Андреевна… — Что происходит со мной дальше, я не понимаю, но каким-то непонятным образом я оказываюсь перед ней на коленях, целую ее руку, бормочу что-то бессвязное. А она вдруг запускает пальца мне в волосы, теребит их и я теряю контроль над собой.

— Инна, Инна, я люблю тебя, — бормочу я в ее руку, надеясь, что она не услышит, не разберет мой лепет, но она слышит, потому что вздрагивает и убирает руку.

Я вскакиваю в полном замешательстве.

— Нет-нет! Инна Андреевна! Вам показалось! Я этого не говорил! Что вы, как можно!

Пятясь, я подбираюсь к двери, нашариваю ручку, а вижу только ее широко распахнутые глаза, глаза, в которых так хорошо и сладко сгинуть навсегда…

Вылетаю из гримерной, хватаю ртом воздух, несусь куда-то, не разбирая дороги. Прихожу в себя где-то на лестнице, недалеко от склада, иду туда, долго не могу отпереть дверь, наконец пробираюсь внутрь…

Да, видимо я совсем несовременен. Чего, собственно, я боюсь? Почему я не могу открыть ей свое чувство? Потому что сам еще в нем не уверен? Ерунда! Разве можно быть неуверенным, если ее присутствие ТАК на меня действует? Подумаешь, действует, просто она обладает сильным женским магнетизмом, в ее присутствии любой мужчина теряется, даже Алексей Прокопьевич, старый женский сердцеед, которого никак не заподозришь в застенчивости.

Я закрываю глаза и вижу перед собой ее. Боже, как же она прекрасна! Она идеальна! У нее чудный бархатный голос семнадцатилетней девочки, естественные светлые вьющиеся волосы, лучистые глаза. Она почти не пользуется косметикой, в отличие от наших записных красавиц Зои и Наташи, которые накладывают на лицо тонны грима, даром что моложе Инны в два раза, если не больше. Да, приятель, похоже что ты ее любишь. Но, полноте, любовь ли это? Может быть это просто страсть? Ну ты сказал! Любовь и страсть — разве можно их разделять? Что за любовь без страсти, и что за страсть без любви?

Краем сознания улавливаю движение, кто-то пробирается сквозь завалы старых декораций, чертыхается. Это Лешка. В руках у него пакет, который позвякивет пивом.

— Здорово, — говорит Лешка, подозрительно оглядывая меня. — Ты что, заболел? На тебе лица нет.

— Да, пожалуй, заболел, — отвечаю я, пытаясь задержать ускользающий образ любимой.

— Тогда надо выпить! — убежденно заявляет Лешка. — От твоей болезни лекарство одно — алкоголь.

— Ну вот еще! Что ты знаешь о моей болезни?

— Брось, старик, — морщится Лешка. — Это видно невооруженным глазом. И потом, я ведь читал пьесу.

— Ну и что?! Какое отношение имеет эта чертова пьеса к моей жизни?

— Эх, старик, ты не хуже меня знаешь, какое.

— А я вчера второй раз начал читать, — пытаюсь перевести разговор на менее щекотливую тему. — После того как тебе позвонил.

— Ну?!

— Да. И теперь не знаю где я — в пьесе или в жизни.

— Как меня зовут? — неожиданно спрашивает Лешка.

— Ты что, забыл? — я пытаюсь улыбнуться деревянными губами.

— Я-то не забыл! А вот ты?

— Алексей, — говорю я обиженно.

— Ну вот, — Лешка опрокидывает бутылку, булькает пивом. — Значит ты в жизни. В пьесе меня зовут Петром.

— Да ну?

— Вот тебе и ну. А тебя как зовут?

— Слушай, а тебе не кажется, что наш разговор напоминает беседу в дур-доме?

— Кажется, — соглашается Лешка. — Вся жизнь — дурдом. Ты разве в этом еще не убедился?

— Николай, — говорю я.

— Правильно, — отзывается Лешка. — Вот видишь, никакой это не дурдом, а простое выяснение нашего нахождения. И никакая это не пьеса. Вот и все. Сиди, спокойно пей пиво.

— Я и пью.

— Твое здоровье, — мы шутовски чокаемся бутылками. — Твое ДУШЕВНОЕ здоровье, — добавляет Лешка и мы ржем как сумасшедшие.

Театр напоминает театр перед премьерой. Всеобщее возбуждение. То и дело кто-нибудь объявляет, что он (она) начал (начала) читать пьесу. Вокруг сразу собирается кружок любопытных, слушают разинув рты. Скорее всего — врут напропалую, но как проверишь, если я сам не знаю сюжета? Масла в огонь подливает весть о том, что Костик умер своей смертью, что его не отравили. Сердечная недостаточность, вот вам. Вот и думайте, связано это с пьесой или не связано. Все поголовно склонны думать, что связано, еще как. Оказывается в пьесе есть персонаж, покончивший жизнь самоубийством. И знаете каким способом этот персонаж сводит счеты с жизнью? Он забирается на крышу театра и прыгает вниз!

Когда я услышал это, во мне все оборвалось, упало и покатилось. Но потом я немного подумал и решил, что все это бред. Ну какое отношение Костик имел к нашей труппе? Никакого, собственно. Он был охранником, сидел в своей каморке или торчал в вестибюле, никто не замечал за ним наклонностей к актерскому ремеслу. Мог ли он кого-то играть в пьесе? Нет, братцы, его смерть — чистое совпадение!

Кстати, кто это там прыгает с крыши? А Бог его знает. Не прописано в пьесе. Вот тебе и на! Это что же получается, прыгнуть может всякий, в том числе и я?! Ладно, успокойся. Сказано же — не прописано, что прыгаешь ты. Как же, успокоишься здесь! А кто не далее как вчера едва не сиганул с этой самой крыши? А ты не бери Инну за руку, и не захочется на крыше оказаться. Я и так не беру, это она всегда берет меня за руку, как я могу осмелиться взять ее. Инна… Инна… О, наваждение!

Куда бы я ни пошел, что бы я ни делал, о чем бы не думал, всюду ее образ, ее глаза, ее руки, ее фигура, ее походка. Она повсюду, она со мной, она здесь, в сердце. Что имеет значение в этой жизни, которую Лешка обозвал дурдомом? Любовь. Только любовь имеет значение, все остальное — хлам. Да, да, я могу так говорить, более того, я могу отстаивать это утверждение хоть перед кем, где угодно и когда угодно. Вот перед Лешкой, например. Опять же, за кружкой пива. Мы сидим с ним все в том же закутке на складе, вдали от лишних глаз.

— Нет, старик, — возражает Лешка. — Любовь любовью, а деньги тоже имеют значение.

— Деньги?

— Да, дорогой, деньги. Куда твоя любовь без денег?

— Как куда?

— Не прикидывайся, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. С милым рай и в шалаше, я знаю, наслышан. Месяц рай, два месяца рай, полгода рай, год. А потом ты начинаешь замечать, что твоя милая задумывается о том, что сквозь крышу шалаша могло бы и не капать, и ветер в щели мог бы и не задувать, и холодно в нем, особенно зимой, и до магазинов далеко, и пешком ходить надоело, а в общественном транспорте давки, воры и хамы. Да и тебе самому уже кажется, что рай как-то потускнел, потерся и обветшал. А денег-то, денег у тебя и нет. А без них ты можешь прожить в своем шалаше вечность, ну, не вечность, так до старости. Вот так-то, старик, вот так-то.

— Знаешь, вот я влюблен и мне кажется, что ничто другое значение не имеет.

— А ты раскрой глаза пошире, — смеется Лешка.

— Какой ты, Лешка, приземленный.

— Я? Да, пожалуй, приземленный, — неожиданно легко соглашается Лешка. — Но я тебе завидую по-черному. У тебя есть любовь и тебе наплевать на деньги…

— Ну почему же наплевать? Далеко не наплевать.

— Ну, по большому счету. Ты же говоришь, что только любовь имеет значение. У меня вот любви нет, поэтому я и думаю только о деньгах.

— Давай придем к компромиссу, — говорю я. — Давай будем считать, что в этом мире имеют значение только любовь и деньги.

— Э, а как же дружба? Дружба разве значения не имеет?

— Ну, — говорю я неуверенно, — так мы можем раздуть список…

— А как ты хотел? Только так, список получится большой.

— Ну хорошо, — соглашаюсь я, — тогда давай сформулируем так: В этом мире наибольшее значение имеют любовь и деньги…

— Ужас какой, — говорит Лешка. — Ты вслушайся, что ты сказал: любовь и деньги. Это что, проституция, что ли?

— Иди ты! — огрызаюсь я. — Проституция и рядом с любовью не лежала.

— Давай не будем ничего формулировать? — просит Лешка. — Давай просто пить пиво и говорить о чем хочешь. О любви? Пожалуйста. О дружбе? Пожалуйста. О деньгах? Сколько угодно!

— Давай, — вынужден согласиться я.

И мы пьем пиво и говорим обо всем. Потом переходим на тему пива.

— Вот смотри, — Лешка показывает мне наполовину опорожненную бутылку. — Вот пиво. Что такое пиво?

— Слабый алкогольный напиток, — отвечаю я.

— Неет, старина, это не только напиток. Это — хорошая беседа. Это — дружба, если хочешь. Пиво развязывает язык, сближает и объединяет людей.

— Ну, водка тоже развязывает язык.

— Водка? Ну и сколько бы мы с тобой просидели над бутылкой водки? И потом водку надо закусывать. Нет, старина, за водкой ТАК не посидишь. Водка предполагает стол с закуской, а если закуска представляет собой черствый кусок хлеба или пропотевшую подмышку, то это уже пьянство какое-то получается. Водка — это праздничный стол, а пиво — это для таких как мы, для нашей ситуации. Пиво можно пить и в этом гадюшнике, — он обвел рукой наш закуток. Или под лестницей, с Викентьичем. А водку я не люблю! Так что пей пиво!

Мы чокаемся бутылками. Потом Лешка уходит по каким-то делам, а я слоняюсь по театру. Мне хочется увидеть ЕЕ, хоть краем глаза, хоть мельком, я чувствую, что если не увижу ее, у меня испортится поднятое пивом настроение, мне станет плохо. Знаю, что она сидит в своей гримерной. Что она там делает? Это тайна. Но она может сидеть там целыми днями, читать какую-нибудь книжку, я однажды видел одну ее книжку, это был Шопенгауэр. Чтобы женщина читала Шопенгауэра… Я, например, пробовал читать, кстати, после того, как увидел, что его читает Инна. Мой опыт был плачевным. Я заснул на второй странице. Я никому не сказал, даже Лешке, хотя Лешка тоже едва ли станет читать Шопенгауэра. А еще говорят, что она читает Костаньеду. Этот Костаньеда просто стал модным каким-то. По выражению Лешки, в кого ни плюнь, всякий читает Костаньеду. Я не хочу читать Костаньеду. Принципиально. Вот не буду и все тут. Едва ли я стану умнее, прочитав Костаньеду, как не стал умнее, прочитав "Опыты" Монтеня.

Набраться наглости и постучать? Эта мысль приходит мне в голову при виде двери, ведущей в ее гримерную. У меня даже рука поднимается в порыве, но потом опускается бессильно. Не смогу ведь. Да и пивом от меня разит за версту. Нет, надо уйти от этой магнетической двери, уйти подальше и не появляться в этом коридоре… И я пытаюсь уйти, как вдруг дверь в ее гример-ную распахивается и на пороге появляется она, в каком-то неописуемо воздушном платье, сотканом из солнечных бликов.

— Вы здесь? — говорит она своим волшебным голосом. — А я вас жду. Заходите, пожалуйста.

Я словно пристыл к полу — не могу сделать шаг.