Пиппи Длинныйчулок на острове Куррекурредутов

— Если ты сейчас же не встанешь в позорный угол, то, боюсь, одна девочка получит сейчас хорошую взбучку.

— Бедняжка! — воскликнула Пиппи. — Где же она? Пошлите ее ко мне, уж я ее сумею защитить. Запишите это тоже!

И Пиппи пошла в угол к другим наказанным детям. Настроение у них было неважное. Одни тихо всхлипывали, другие плакали, и каждый думал о том, что скажут родители, когда он явится домой без денег и без конфет.

Пиппи поглядела на плачущих детей, сама всхлипнула несколько раз, а потом сказала:

— Мы устроим свою викторину!

Дети немножко развеселились, но не поняли толком, о чем Пиппи говорит.

— Встаньте в два ряда! — скомандовала Пиппи. — Все, кто знает, что Карл XII умер, встают в один ряд, а те, кто об этом не слыхал, — в другой.

Но ведь все дети знали, что Карл XII умер, и встали в один ряд.

— Так дело не пойдет, — возразила Пиппи. — Нужно, чтобы было не меньше двух рядов. Спросите фрёкен Русенблум.

Она задумалась.

— Придумала, — сказала она наконец. — Все отпетые хулиганы встанут в один ряд.

— А кто встанет в другой? — с испугом спросила маленькая девочка, которая не хотела признать, что она отпетая хулиганка.

— Во второй ряд встанут еще не отпетые хулиганы, — объяснила Пиппи.

Возле стола фрёкен Русенблум опрос шел полным ходом, и время от времени какой-нибудь маленький, готовый зареветь мальчик присоединялся к компании Пиппи.

— А сейчас я задам трудный вопрос, — сказала Пиппи. — Посмотрим, хорошенько ли вы читаете свои учебники.

Она обратилась к маленькому худому мальчику в голубой рубашке:

— Вот ты, назови кого-нибудь, кто умер.

Мальчик немного удивленно взглянул на нее и ответил:

— Старая фру Петерссон из 57-й квартиры.

— Годится, — подбодрила его Пиппи. — Ну, а еще кого-нибудь назови!

Больше мальчик никого назвать не мог. Тогда Пиппи сложила руки рупором и громко прошептала:

— Карл XII, ясно?

Потом Пиппи спросила по очереди всех детей, знают ли они кого-нибудь, кто умер, и все они отвечали:

— Старая фру Петерссон из 57-й квартиры и Карл XII.

— Наш опрос идет куда лучше, чем можно было ожидать, — сказала Пиппи. — А теперь вот ваша последняя задача. Если Пер и Поль должны делить торт, а Пер ни в какую не хочет торта, а уселся в углу и жует маленькую сухую четвертую часть, кому придется уступить и слопать весь торт?

— Полю! — закричали дети хором.

— Да таких способных ребят просто нигде не найти! — восхитилась Пиппи. — Придется вас наградить.

Она вынула из карманов целые пригоршни золотых монет и дала каждому по монетке. Потом она достала из своего рюкзака большие мешочки конфет и раздала их ребятам.

Можно себе представить, как обрадовались дети, которых пристыдили и поставили в позорный угол. Они окружили Пиппи тесным кольцом.

— Спасибо, спасибо, милая Пиппи! — восклицали они. — Спасибо за монетки и за конфеты.

— Не за что, не надо меня благодарить, — ответила Пиппи. — Только не забывайте, что я помогла вам избавиться от розовых штанов!

Пиппи получает письмо

Дни бежали, и наступила осень. Потом пришла зима, длинная и холодная, которая никак не хотела кончаться. Школьная учеба совсем замучила Томми и Аннику, с каждым днем они уставали все больше, и подниматься по утрам им было все труднее. Их бледные щеки и плохой аппетит начали всерьез беспокоить фру Сеттергрен. Вдобавок ко всему они вдруг оба заболели корью и пролежали в постели около двух недель. Это были бы очень скучные недели, если бы не Пиппи. Она приходила к ним каждый день и устраивала перед их окном целое представление. Доктор запретил ей входить к ним в комнату, чтобы и она не подхватила корь. Пиппи послушалась, хотя и сказала, что ей ничего не стоило бы за полдня раздавить ногтями один или два миллиарда бацилл кори. Но устраивать перед окном представления ей никто не запрещал.

Детская находилась на втором этаже, и Пиппи приставила к окну лестницу. Лежа в постели, Томми и Анника с нетерпением ждали ее и старались угадать, в каком виде она покажется на лестнице, потому что в одном наряде она не являлась к ним даже два дня подряд. Она наряжалась то трубочистом, то привидением в белой простыне, а иногда изображала ведьму. Иной раз она разыгрывала целые спектакли перед их окном, исполняя одна все роли. А то проделывала на лестнице акробатические трюки, да еще какие! Стоя на верхней перекладине, она раскачивала лестницу взад и вперед, и Томми с Анникой вскрикивали от ужаса, боясь, что она вот-вот рухнет на землю. Но этого не случалось. Спускалась с лестницы она каждый раз головой вниз, чтобы еще немного позабавить своих друзей.

И каждый день она ходила в город покупать апельсины и конфеты. Она складывала их в корзинку и привязывала к ней длинную веревку. Потом господин Нильссон поднимался наверх с этой веревкой, Томми открывал окно, брал конец веревки и поднимал корзину. Когда Пиппи была занята и не могла прийти, господин Нильссон приносил от нее письмо. Но это случалось не часто, ведь Пиппи торчала на лестнице целыми днями. Иногда она прижимала нос к оконному стеклу, закатывала глаза и корчила страшные рожи. При этом она обещала дать Томми и Аннике по золотой денежке, если они не будут смеяться. Но это было совершенно невозможно. Томми и Анника хохотали до того, что чуть не падали с постели.

Наконец дети выздоровели, и им разрешили встать с постели. Но какие же они были бледные и худые! В первый день Пиппи сидела у них в кухне и смотрела, как они ели кашу. То есть они должны были есть кашу, но это у них плохо получалось. Их мама совсем извелась, глядя, как они ковыряют ложками в тарелках.

— Да ешьте же вы кашу! Ведь она такая вкусная, — говорила она.

Анника помешала ложкой кашу, но чувствовала, что не в силах проглотить нисколечко.

— Почему я должна есть эту кашу? — жалобно спросила она.

— Что за глупый вопрос! — сказала Пиппи. — Ясное дело, ты должна съесть эту вкусную кашу. Будешь есть кашу — вырастешь большая и сильная. А если ты не будешь большая и сильная, то не сможешь заставить своих детей, когда они у тебя будут, есть такую же вкусную кашу. Нет, Анника, так дело не пойдет. Если все дети будут рассуждать как ты, в нашей стране будет ужасный беспорядок с поеданием каши.

Томми и Анника съели по две ложки. Пиппи смотрела на них с большим участием.

— Вам нужно было бы поплавать по морю, — сказала она, раскачиваясь на стуле. — Там бы вы скоро научились есть. Помню, как-то раз, когда я плавала на папином корабле, Фридольф, один из наших матросов, вдруг потерял аппетит и однажды утром не смог съесть больше семи тарелок каши. Папа чуть с ума не сошел, видя, как он плохо ест. «Фридольф, дружочек, — сказал он, чуть не плача, — боюсь, что тебя грызет какая-то болезнь! Лучше тебе сегодня полежать на койке и не вставать до тех пор, пока не сможешь есть как люди. Я приду, укрою тебя как следует и дам рекалства».

— Надо говорить: «лекарства».

— И Фридольф рухнул на койку. Он и сам испугался, стал ломать голову над тем, какая же болезнь на него напала, раз он смог съесть только семь тарелок каши. Он лежал и думал, доживет ли до вечера. Но тут папа принес ему рекалства. Черного, противного, но зато сильно укрепляющего. Ведь стоило только Фридольфу проглотить первую ложку, как изо рта у него вырвалось что-то, похожее на пламя. Он заорал так, что «Попрыгунью» затрясло от носа до кормы, и его крик услыхали на всех кораблях на пятьдесят морских миль в округе. Кок еще не успел убрать со стола, как Фридольф прибежал к нему на полных парах со страшным ревом. Он плюхнулся за стол и начал есть кашу. После пятнадцатой тарелки он все еще вопил от голода. А когда каша кончилась, коку ничего не оставалось, как кидать ему холодные вареные картофелины в открытую пасть. Как только он переставал кидать, Фридольф сердито рычал, и кок понял, что нужно кидать еще, чтобы он не сожрал его самого. Но, к сожалению, у кока было только сто семнадцать картофелин, и, бросив последнюю, он быстро прыгнул за дверь и запер ее. Потом он приник к иллюминатору и стал смотреть, что делает Фридольф. А тот захныкал, как голодный ребенок, и быстренько слопал сначала хлебную корзинку, потом кувшин и пятнадцать тарелок. А после он принялся за стол, отломал от него все четыре ножки и стал грызть их, да так, что только опилки летели изо рта. Правда, сказал, что для спаржи они слишком деревянные. Зато столешница ему больше понравилась, он ел ее чавкая, со смаком, будто это был вкусный бутерброд, какого он не ел с детства. Но тут папа решил, что Фридольф уже совсем поправился, вошел к нему, велел взять себя в руки и потерпеть немного. Мол, через два часа будет обед и подадут жареную свинину с брюквенным пюре. «Есть, капитан!» — сказал Фридольф и вытер рот. А после спросил: «А можно обратиться с просьбой? Пусть склянки на ужин пробьют пораньше!» И глаза у него при этом так и блестели от жадности.

Пиппи наклонила голову набок и посмотрела на Томми и Аннику, заморозивших свою кашу.

— Вот я и говорю, поплавать бы вам немножко по морю, так вы живо забыли бы про плохой аппетит.

Как раз в эту минуту мимо дома семьи Сеттергрен проходил почтальон. Увидев в окно Пиппи, он крикнул:

— Пиппи Длинныйчулок, тебе письмо!

От удивления Пиппи чуть не свалилась со стула.

— Письмо? Мне? Пистоящее насмо, то есть настоящее письмо?! Покажите мне его, а то я не верю!

Но это было настоящее письмо, с целой кучей каких-то странных марок.

— Давай читай ты, Томми, ты у нас ученый.

И Томми прочел:

— «Моя дорогая Пиппилотта! Получив это письмо, отправляйся в гавань и жди прихода „Попрыгуньи“. Я решил приехать за тобой и увезти тебя на остров Куррекурредут. Поживешь там сколько захочешь и увидишь наконец страну, где твой отец стал могущественным королем. Жизнь у нас здесь преотличная, и я думаю, тебе здесь понравится. Мои верноподданные ждут не дождутся, когда же увидят знаменитую принцессу Пиппилотту. Да что там говорить, ты приедешь, и все. Это моя королевская и отцовская воля. Твой старый отец шлет тебе звонкий поцелуй и самые горячие приветы. Король Эфраим I Длинныйчулок, Повелитель Куррекурредутии».

Когда Томми закончил читать, в кухне воцарилась мертвая тишина.

Пиппи садится на корабль

В одно прекрасное утро «Попрыгунья», украшенная флагами и вымпелами от носа до кормы, вошла в гавань. Городской духовой оркестр выстроился на набережной, и музыканты изо всех сил выдували приветственный марш. Все жители маленького городка собрались поглядеть, как Пиппи встретит своего отца, короля Эфраима I. Фотограф стоял наготове, чтобы заснять первую минуту этой встречи.

Пиппи прыгала от нетерпения, и не успели еще как следует опустить трап, как капитан Длинныйчулок и Пиппи с криками ликования бросились навстречу друг другу. Капитан был так рад встрече с дочерью, что несколько раз подбросил ее высоко в воздух. Пиппи обрадовалась ничуть не меньше и подбросила своего папу в воздух еще больше раз. Не радовался только фотограф, он никак не мог сделать хороший снимок, потому что все время то Пиппи, то ее папа взлетали в воздух.

Томми и Анника тоже подошли к капитану поздороваться. Но до чего же они были бледные и тощие! Ведь им первый раз позволили выйти на улицу после болезни.

Пиппи, конечно, поднялась на борт поприветствовать Фридольфа и остальных матросов, своих старых друзей. Томми и Аннике разрешили пойти вместе с ней. До чего же интересно было подняться на корабль, бороздивший дальние моря! Томми и Анника рассматривали его, широко раскрыв глаза. Особенно любопытно было им взглянуть на Агатона и Теодора, но Пиппи сказала, что они уже давно списались на берег.

Пиппи так крепко обнимала всех матросов, что первые пять минут им трудно было отдышаться. Потом она посадила капитана себе на плечи, пронесла сначала через всю толпу, а после до самой Виллы Вверхтормашками. Томми и Анника потрусили сзади, держась за руки.

— Да здравствует король Эфраим! — кричали люди. Они считали, что этот день войдет в историю города.

Несколько часов спустя капитан Длинныйчулок уже лежал в постели на Вилле Вверхтормашками и храпел так, что весь дом дрожал. На кухне за столом с остатками роскошного ужина сидели Пиппи, Томми и Анника. Друзья Пиппи сидели молча и о чем-то думали. О чем они размышляли? Анника думала о том, что в конце концов жить вряд ли стоит! А Томми пытался вспомнить, есть ли на свете что-нибудь по-настоящему интересное и приятное, но так ничего и не мог найти. Жизнь, в общем-то, — пустыня, решил он.

А Пиппи была в отличном настроении. Она похлопала господина Нильссона, который шастал по столу взад и вперед между тарелками, похлопала Томми и Аннику, она то напевала, то насвистывала, то весело пританцовывала и, казалось, не замечала мрачного настроения Томми и Анники.

— До чего же здорово будет снова отправиться в плаванье! — воскликнула она. — Подумать только, на море такая свобода, такой простор!

Томми и Анника вздохнули.

— И по правде говоря, мне очень хочется увидеть Куррекурредутию. Вы только представьте себе: растянуться на берегу и обмакнуть большие пальцы ног в самый настоящий-пренастоящий Тихий океан. Разинешь рот — и прямо туда свалится спелый банан.

Томми и Анника вздохнули.

— Думаю, играть с маленькими черными негритятами тоже будет весело, — продолжала Пиппи.

Томми и Анника опять вздохнули.

— И что это вы все вздыхаете? — спросила Пиппи. — Может, вы не любите негритят?

— Любить-то мы любим, — ответил Томми. — Да вот только мы сидим и думаем, что ты не скоро вернешься на Виллу Вверхтормашками.

— Ясное дело, не скоро, — весело сказала Пиппи. — Но я из-за этого вовсе не расстраиваюсь. Мне думается, что на острове Куррекурредут еще веселее.

Анника повернулась к Пиппи, ее бледное лицо выражало отчаяние.

— Ах, Пиппи, как долго ты собираешься там оставаться?

— Почем я знаю? Может, до самого Рождества.

Анника тоненько застонала.

— Кто знает, — сказала Пиппи, — может, на острове Куррекурредут так весело, что мне захочется остаться там навсегда. Тра-ля-ля! — воскликнула Пиппи, продолжая танцевать. — Быть негритянской принцессой не такое уж плохое занятие для меня, ведь школьного образования у меня почти что нет.

Глаза на бледных мордочках Томми и Анники как-то подозрительно заблестели.

— Хотя, если хорошенько подумать, вряд ли я останусь там навсегда, — сказала Пиппи. — Придворная жизнь мне, поди, под конец может надоесть. И в один прекрасный день я точно скажу что-нибудь вроде: «Томми, Анника, не пора ли нам сматываться домой на Виллу Вверхтормашками?»

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что я хочу сказать? Вы что, шведского языка не понимаете? А может, я забыла сказать, что вы тоже поедете со мной на остров Куррекурредут? Мне казалось, что я вам об этом сказала.

Томми и Анника спрыгнули со стульев. Задыхаясь от волнения, они не могли вымолвить ни слова. Под конец Томми сказал:

— Что ты болтаешь! Папа с мамой нам этого в жизни не позволят!

— Ах-ах-ах, да неужели? Я уже обо всем договорилась с вашей мамой.

Ровно на пять секунд на Вилле Вверхтормашками воцарилась тишина. Но потом раздались два диких вопля. Это кричали от радости Томми и Анника. Господин Нильссон, который сидел на столе и пытался намазать свою шляпу маслом, удивленно поглядел на них. Еще больше он удивился, увидев, как Пиппи, Томми и Анника, взявшись за руки, пляшут вокруг стола дикий танец. Они стучали ногами и кричали так громко, что лампа сорвалась с потолка и свалилась на пол. И тут господин Нильссон швырнул нож в окно и тоже принялся плясать.

— Это в самом-самом деле правда? — спросил Томми, когда они успокоились и уселись на дровяной ларь, чтобы все хорошенько обсудить.

Пиппи кивнула в ответ. И это в самом деле была правда. Томми и Анника получили разрешение отправиться с Пиппи в Куррекурредутию. Ясное дело, почти все тети из этого маленького городка приходили к фру Сеттергрен и говорили:

— Ты ведь не собираешься в самом деле отпустить своих детей плавать по Тихому океану вместе с Пиппи Длинныйчулок? Быть того не может, что ты это серьезно решила.

А фру Сеттергрен отвечала им:

— А почему бы мне их не отпустить? Дети болели, и доктор сказал, что им нужна перемена климата. Я давно знаю Пиппи и могу сказать, что она никогда не причиняла вреда Томми и Аннике. Никто не будет о них лучше заботиться, чем она.

— Да, но доверить детей этой Пиппи Длинныйчулок! — говорили тети, брезгливо морщась.

— Да, именно Пиппи, — отвечала им фру Сеттергрен. — Может, она и не всегда умеет себя прилично вести. Но у нее доброе сердце, а это куда важнее.

И вот однажды, прохладным весенним днем, Томми и Анника впервые в жизни покинули свой маленький-премаленький городок, чтобы вместе с Пиппи отправиться в большой и удивительный мир. Они все трое стояли у поручней, а свежий вечерний ветер надувал паруса «Попрыгуньи». Нет, не все трое, вернее, все пятеро, потому что лошадь и господин Нильссон тоже отправились в плавание.

Все школьные товарищи Томми и Анники стояли на пристани и чуть не плакали оттого, что расстаются с друзьями, а также и от зависти. На следующий день им надо было, как всегда, идти в школу. По географии им задали на дом выучить острова Тихого океана. А Томми и Аннике не придется больше учить уроки чуть ли не целый год. «Здоровье важнее школьных занятий», — сказал доктор. «А острова Тихого океана они смогут выучить на месте», — добавила Пиппи.

Мама и папа Томми и Анники тоже стояли на пристани. Когда дети увидели, что родители вытирают глаза платком, сердце у них немножко защемило. И все же они были так счастливы, что дух захватывало.

«Попрыгунья» медленно заскользила от причала.

— Томми! Анника! — закричала вдогонку фру Сеттергрен. — Когда поплывете по Северному морю, наденьте по два теплых свитера и…

Остальные ее слова потонули в прощальных криках людей на пристани, в ржании лошади, веселых воплях Пиппи и трубных звуках, которые сморкаясь издавал капитан Длинныйчулок.