Помоги проекту - поделись книгой:
Прямо из самолета мы шагнули в сырую темень. Лил дождь, с моря задувал колючий ветер. По левое крыло поднималась отвесная гора, скрытая туманом и облаками, справа расстилался дикий брег, свинцовый океан и огоньки горели вдалеке — то ли корабли на приколе, то ли маяки. Вода светилась, а воздух — Леня потом говорил, что вмиг почувствовал, — воздух Лонгиербюена был слишком чистый, явно разреженный.
Название городка мы стали с легкостью произносить лишь к концу нашего путешествия. Что было трудного, почему так ломали язык? Казалось бы, проще простого: Лонгиербюен, что означает «поселение Лонгиера», по имени романтика-бизнесмена, который открыл здесь шахты и начал добывать уголь. Через пару лет он продал свой бизнес норвежской компании. Сквозь клочья тумана вырисовывались на горах остовы башенок — то ли они работают эти шахты, то ли заброшены, то ли серединка на половинку, непонятно.
В аэропорту нас встретило чучело белого медведя. Мы на него посмотрели неодобрительно. Наутро такое же чучело попалось нам на глаза в Полярном музее. В приюте «Base Camp», где мы собрались немного выспаться, дощатые стены были обиты пятнистыми шкурами нерп.
Мы с Леней плохо относимся к шкурам и чучелам. Однако нам объяснили, что жители снежных краев — саамы, эскимосы и алеуты — имеют специальные квоты на морской промысел. Из нерповых шкур они шьют непромокаемые кухлянки, двойные меховые штаны и сапоги-торбоса. Из шкур моржей получаются прочные каркасные каяки и байдары, кости китов с незапамятных времен служили им строительным материалом. На обогрев и освещение жилья шли пропитанные жиром китовые кости, тюлений и олений жир. Да и потом северные люди могут без передышки поглощать десять-четырнадцать килограммов жира, масла и мяса! А если бы эскимосы и алеуты питались продуктами, которыми я кормлю Тишкова, эти народы не дожили бы до наших дней.
Но разрешается только им, для остальных существуют охотничий сезон, лицензии и все такое. А если, к примеру, Леня вздумает ни с того ни с сего застрелить моржа или полярного медведя, он будет иметь дело с норвежской полицией, и ему придется выложить такой штраф, что никаких не хватит гонораров — ни за Луну, ни за чугунных водолазов, ни за бархатных даблоидов.
Еще на крыльце приюта стояли сани с собачьей упряжью, вход украшали корни обглоданных северными морями деревьев, внутри висел старый норвежский герб — лев с короной на голове, комнаты освещались тускловато шахтерскими лампами. А в тупичке на втором этаже показался домик из камня, обломков плавника и тюленьей кожи, где, видимо, в позапрошлом веке, обитал настоящий полярник — на гвозде висело старинное ружье, малица, шапка, истлевший дневник валялся на полу. Вглубь я не стала заглядывать — вдруг его самого сохранили для окончательной достоверности?
Наша комнатка тоже напоминала становье охотника — будто наспех сколоченные дощатые дверь и потолок, стол — чурбак деревянный, покрытый каменным сколом, спальные полки — одна над другой. На рубероидной стене литография с загадочной норвежской надписью. Леня предположительно перевел ее так:
— Это Амундсен говорит кому-то: «Северный полюс алкоголя не терпит!»
Легли в четыре утра, в полвосьмого вскочили выспавшиеся и свежие — неизвестность нас обычно бодрит.
— Что ты волынишь? — закричал Леня. — Я сбегал — посмотрел, уже все завтракают.
Выходим, а там никого.
— Ой, — сказал Тишков. — Мы, видимо, на нервной почве пришли первые. Ну, ничего, зато нам достанется самое вкусное.
Мы сделали бутерброды с маслом и малосольной семгой, сидим, пьем кофе и наскоро наслаждаемся жизнью.
— Пиши, — говорит Леня. — Свальбард. Когда я открыл глаза — гуси пролетали перед окном. Гора в окне вся в тумане. И меня осенила мысль: с горы сползает туман из летучих материалов, а в других, более северных широтах, точно так же сползает с гор ледник, откалывается и плывет по воде.
Я была поражена его научно-поэтическим провидением, но записывать не спешила. Только запомнила. Это еще вернее. Зато когда на завтрак спустился Саймон Боксол, ученый-океанолог из Национального океанографического центра в Саутгемптоне, я сразу достала блокнот и, не теряя времени, задала ему давно интересовавший меня вопрос.
Саймон — ветеран «Саре Farewell», бывал с Дэвидом почти во всех путешествиях, и везде отслеживает состояние океана, его температуру, соленость, уровень загрязнения. И делает выводы.
Саймону доверяют ружье, на фотографиях прежних экспедиций мы видели его с карабином на плече. Словом, это ученый, достойный абсолютного доверия, поэтому я спросила, думает ли он, что изменение климата — это болезнь Земли?
Надо знать Саймона, чтобы понять, какую я допустила оплошность. Восемь утра, ему хотелось бутербродов с ветчиной, йогуртов с кукурузными хлопьями, каши с молоком, а я уже тут как тут с блокнотом и глобальными вопросами современности.
При этом Саймон — само дружелюбие. Хоть среди ночи его разбуди, он будет готов поделиться своими знанием, опытом, подробными результатами экспериментов. Поэтому он, не притронувшись к пище, прочел нам щедрую лекцию на эту животрепещущую тему, ничего не утаив.
С английским языком у нас с Леней дела обстоят блестяще. Я все-таки окончила московскую английскую школу, в далекой юности чуть ли не в подлиннике читала «Ярмарку тщеславия» Уильяма Теккерея и «Сагу о Форсайтах» Джона Голсуорси. Леня же истинный самородок: всему, что знает Тишков, он обучился сам. Родом из маленького уральского городка, типа Лонгиербюена, окончил Медицинский институт, но пересилил судьбу и стал художником-самоучкой.
Решив заняться живописью, он сказал:
— Пойду в Третьяковскую галерею, посмотрю, как это делается.
Английский он освоил, выставляя свои работы в разных уголках Земли, наловчившись медленно, но верно постигать практический смысл беседы.
Если я более или менее к месту могу рассказать английский анекдот, отвесить комплимент или произнести изысканный тост, то Леня посредством напряжения моральных и физических сил способен понять, как добраться хотя бы куда-нибудь, что там есть и сколько это стоит.
Так вот, все, что говорил доктор Боксол, нам обоим показалось «двойным датским». Была ли виной беглость речи, произношение, интонация, нечеловеческий словарный запас, обилие научных терминов — не поняли ни слова!
Я тихо спросила у Лени, о чем хотя бы шла речь. Тишков никогда не признается, что чего-то не понял, поэтому ответ был уклончивый:
— Точно сказать не могу. По сути, он не знает — болезнь или нет, это надо решить, вот Саймон, видимо, и займется. Съездит, посмотрит и поставит диагноз. То ли какой-то цикл подходит к концу, то ли мы набедокурили с нашими промышленными отходами. Я склоняюсь, что мы, — решил Леня. — Просто у него дикция не очень…
Еще оставалось несколько часов до того волнующего момента, когда нам надо было спуститься к морю, погрузить на «Ноордерлихт» Луну в чемодане и отправиться наконец в арктическое плавание.
Мы влезли в наши знаменитые сапоги, чтобы Синтия Хопкинс и Нина Хорстман не чувствовали себя одиноко, а то эти девушки на целый месяц, кроме пары «макбутов» принципиально не взяли с собой никакой обуви. При этом Леня решил распроститься со своими старыми добрыми кроссовками, незаметно оставив их в прихожей нашего перевалочного пункта среди чьих-то сапог, башмаков и тапочек. В приступе сентиментальности он даже сфотографировал эту картину, потом передумал и в пакете притащил их к парусной шхуне, где стал предлагать свои видавшие виды кроссачи в дар прекрасной Синтии. Пока она с аккордеоном, трепеща, всходила на корабль, выяснил, какой у нее размер, а потом долго и горячо убеждал, что его сорок второй будет ей буквально тютелька в тютельку.
Глава 8
Грумант или Свальбард?
Из тумана по склонам гор выглядывали столбы канатной дороги, по которой уголь из шахт доставляли в порт. На центральной улице нам повстречался бронзовый шахтер — его усталая скульптура застыла прямо на площади. Видимо, он шел со смены, тяжело передвигая ноги, в руке у него была масляная лампа, на поясе — кайла для рубки угля. На этой же улице — еще одна скульптура шахтера, лежащего в забое с огромным отбойным молотком или сверлом, вгрызающимся в породу.
Городок чистенький, весь на виду — ни деревьев, ни кустов, по вечной мерзлоте на велосипедах гоняли дети. Среди белейших арктических одуванчиков торопили зиму снегоходы. На стенках домов, на скобах прицеплены лыжи, и в ожидании настоящих писем в бумажных конвертах, написанных пером и чернилами, висели обычные синие почтовые ящики. А на противоположном берегу залива под горой ютились несколько домишек на сваях — видимо, дачи местных жителей, куда они скрываются от «городской суеты».
Ты на Шпицбергене, твердила я себе.
И все равно не верила, глядя на эти горы, море и туман.
Потому что одно дело — дома, на диване, под оранжевым абажуром читать, как во время поиска северо-восточного прохода из Атлантического океана в Индию и Китай 19 июня 1596 года голландский мореплаватель Виллем Баренц увидал на горизонте полоску неизвестной земли, тянувшуюся на север, а потом зубцы раздробленной горной цепи и белоснежные ленты ледниковых потоков.
И совсем другое — ощущать под своей ногой живую земную кору, которая вздымается со скоростью пять миллиметров в год (клянусь, я это почувствовала!), твердую каменистую почву, промороженную вглубь на добрые пару сотен метров, насыщенную множеством волнующих событий.
Когда-то она была океанским дном, оно поднялось и стало болотом с гигантскими хвощами и папоротниками, все это периодически заливалось горными реками, укрывалось толщами ила и — с тысячелетиями — превратилось в уголь.
Потом все покрылось лесами — зашумели кленовые рощи и дубравы, хотите верьте, хотите нет — на Шпицбергене росли наши липы, ясени и буки вперемешку с теплолюбивыми магнолиями, гордо высились болотистый кипарис, платан, исполинская секвойя. В угленосных пластах обнаружены великанские следы динозавров.
Архипелаг переживал землетрясения, извержения вулканов, по сей день на севере Западного Шпицбергена два потухших вулкана окружены горячими источниками и клокочущими гейзерами. В какой-то момент Шпицберген оброс ледовым панцирем, ледники то отступали, то надвигались вновь. Такая своенравная земля — ничего удивительного, что до XX века она оставалась ничейной!
Только в феврале 1920 года в Париже США, Великобритания, Франция, Италия, Нидерланды, Дания, Швеция и Норвегия подписали соглашение о том, что главенствовать на архипелаге будет Норвегия. Остальным пообещали доступ в арктические воды, разрешение заниматься охотой и рыболовством, разными судоходными, промышленными и торговыми делами.
В 1925 году норвежцы решили укрепить позицию. Они объявили Шпицберген и окружающие его острова Белый, Земля Короля Карла, Надежды, Медвежий, а также множество более мелких островов собственными владениями и возвратили архипелагу имя Свальбард — Холодный край, или Страна с холодными берегами. Так его прозвали древние викинги, которые, как полагают некоторые норвежские историки, на веслах и под парусом, на драккарах и кноррах первыми прокладывали дороги в Полярном океане к берегам Шпицбергена и Новой Земли.
На что наши соотечественники деликатно замечают: когда драккары с пурпурными парусами пристали к берегам Холодного края, здесь давно покачивалась на волнах яйцевидная деревянная скорлупка поморского коча. А
Как бы то ни было, участники Парижского договора не поняли, зачем архипелагу еще одно имя, неважно, Свальбард или Грумант, и дружно — включая нашу страну, которая присоседилась к честной компании в 1935 году, — зовут архипелаг Шпицберген, ведут научные исследования, хозяйственную деятельность и запросто могут сюда наведываться без виз.
Мы, русские, тоже вольны приехать, когда захотим!
Но это сопряжено с огромными трудностями.
Когда я сообщила нашей тете Лиле, куда я уплываю, она мне так и сказала:
— Ты, Маринка, авантюристка! Никто из нормальных людей никогда не поедет туда в здравом уме и твердой памяти.
По разным причинам.
Первая: от нас до Шпицбергена — как в стихотворении Хармса: не допрыгать, ни руками, ни ногами, не доплыть, не долететь!
Мы мчались на метро, на поезде, летели на трех самолетах, по нескольку раз в один и тот же самолет вносили чемоданы, а потом выносили, показывали паспорта с шенгенской визой на всех таможнях. Порой дважды, поскольку Леня с московским драматургом Михаилом Дурненковым в аэропорту Осло, отправившись покупать непромокаемые перчатки, случайно оказались за пределом зоны вылета. Им пришлось дать огромного кругаля, а потом снова отстоять очередь перед рамками миноискателя и снимать пояса и обувь, серьезно опасаясь, как бы норвежцы на контроле не заподозрили, что двое русских парней находят в этом процессе какое-то утонченное, никому не доступное удовольствие.
Второе: невозможно приехать в Лонгиербюен просто так, с кем-то познакомиться поближе, ночь напролет гулять, слушать крики кайр, выйти к морю, камешки побросать. Через полчаса ты этот городок исходил вдоль и поперек. Даже для того, чтобы окончательно отрешиться от мира и достичь просветления, это не совсем подходящее местечко.
Либо тебе придется двинуть на Северный полюс, либо отправиться составлять карту Шпицбергена, исследовать фьорды, мерить температуру воды в разное время суток, запускать зонды, изучать гнездование арктических птиц, добывать, я не знаю, уголь в заброшенных шахтах Баренцбурга… Если ты здесь по путевке, в сплоченном коллективе, садись на корабль и плыви, обозревай окрестности.
Должна быть цель у тебя. А так там нечего делать — только запить.
Естественно, многие из нас терялись в догадках — какова цель экспедиции «Саре Farewell»? В чем заключаются наши права и обязанности? Это ведь не простой вояж! Радушное приглашение в Арктику, трехразовое питание, койку надо будет как-то отработать. Но: ни контрактов, ни договоренностей. Что это — подарок небес? Творческий союз?
Леня — ясно, он осветит Арктику светом личной Луны. А остальные?
Михаил Дурненков гордо отказался строчить для британской радиостанции ВВС ежедневные отчеты на английском, сославшись на то, что не в совершенстве владеет языком. Однако столковались на документальной пьесе про наше мореплавание.
— Разумеется, — рассуждал Миша, — как я могу написать о глобальном потеплении в Арктике, чтобы это соединилось с моей жизнью? Только поместить себя в эту обстановку.
Миша нам очень понравился. На нем была голубая курточка. И глаза у него — голубые, как незабудки. На мне было тоже все голубое, поэтому Леня благодушно заметил, что я и Дурненков — голубые члены Союза писателей.
— Значит, все мы теперь — герои вашей будущей пьесы? — спросил Леонид.
— Ну, не буквально, — расплывчато отвечал Миша.
Видимо, он понятия не имел, что из этого выйдет и выйдет ли вообще.
— Марина будет писать толстую книгу! — заявил Леня, сильно перебарщивая.
(Хоть бы сочинить небольшое эссе с фотографиями для журнала «Вокруг света» — вот был предел моих мечтаний.)
— А что у вас? — Миша спрашивает.
— У меня — Луна, — сказал Леня с лихорадочным блеском в глазах.
— Как Луна?
— А вот так! Я зажгу Луну, и когда корабль пойдет бороздить просторы океана, она будет сиять над нами, как полноправный член экипажа.
Тут в Мишиных глазах заплясали голубые огоньки, и, мне показалось, блеснула надежда, что возникла зацепка, сценический образ, да какой!.. Корабль, Шпицберген, паруса, компания каких-то странных типов, и над всем этим сияет электрическая Луна вот этого старого рокера Тишкова.
А я как раз собиралась написать пьесу, как мы зимой снимали Луну в Париже, куда Леня взял меня с собой, сказав:
— Ты будешь греть мою шляпу.
Пьеса такая: один фантазер, художник фотографирует ночами свою Луну. В машине с ним едет небольшая съемочная команда — некие лучи судеб, следовавшие абсолютно разными, параллельными путями, и вот они соединяются, каждый — в критической точке своей жизни. Постепенно разворачивается драма этих людей.
Неописуемо холодная зима для Франции, снег, ветер ледяной, пронизывающий. Художник фотографируется в чехословацком плаще и шляпе своего покойного отца. Его задача — сохранить ощущение городка на Урале, где он родился и провел детство, сидя на горе, поджав ноги среди колокольчиков, глядя на пруд.
В этом есть что-то чаплинское. Человек и Луна. В саду Тюильри, на Эйфелевой башне, где ветер свищет такой, что сдирает с людей одежду. На юру, на заброшенной железной дороге, которая очерчивает магический круг в самом центре великого города, на остывших берегах Сены, у вокзальных часов Сен-Лазара. Улица Плохих Мальчиков, Райская улица, китайский квартал Бессмертных — там, если человек умирает, его паспорт передают следующему, даже фотографию не меняют, — криминальные третий и тринадцатый кварталы. Лягушачьи лапки в чесночном соусе в семнадцатом. Крыши, печные трубы, винтовые лестницы в преисподнюю. Храм Сердца и неподалеку от Фонтенбло храм Нотр-Дам де Море-сюр-Луэн:
Эмигранты, шейхи, поэты, наркоманы, преступники, легионеры, тень Гийома Аполлинера… Ну, и в центре событий ненормальный художник, вдыхающий жизнь свою в каждый кадр с Луной. Жена орет на него, чтоб он не допускал передозировки. А он ее посылает к черту. И едет, едет, едет, едет — ловить какой-то неуловимый свет, навстречу сумеркам.
Эта вещь должна быть такой, как движение без правил вокруг Триумфальной арки. Там не выплачивают страховку, если что-то случится. Это считается форсмажорным обстоятельством, и все.
Правда, я еще не решила, как подбить бабки.
Верней всего, машина должна разбиться.
В общем, пьеса зрела во мне, но я не могла за нее взяться с лету. Мне нужно закончить эпический эпохальный роман, в который войдет вся история человечества с момента сотворения мира. Пишу я подолгу, мусолю каждую фразу. Старая школа.
А Мишка молодой, горячий, вряд ли он станет церемониться, строчит, небось, не перечитывая. А получается здорово — мы про него смотрели в Интернете, — премии так и сыплются, не отобьешься. Раз — и настрогает про нашу Луну. Премьера на ВВС, а там, глядишь, и в театры перекочует. TeaTp.DOC, Александринский, МХАТ. Самые модные режиссеры — его друзья. Вон он какой веселый, все время шутит. Не потащишь ведь свою пьесу вослед его отгремевшим премьерам — типа то же самое, только в Париже.
— Мэм, — мне дадут от ворот поворот, — все, что вы пишете или собираетесь написать, уже написал, бляха-муха, Мишка Дурненков.
Я высказала свои опасения Лене. Он ответил беззаботно:
— А что? Вполне возможно. Такова неумолимая поступь жизни. Вам, ветхозаветной гвардии, надо половчей поворачиваться. Более того, — прогнозировал Тишков, — он мне скажет: «Лень, ты приходи к нам со своей Луной, будешь фланировать по сцене туда-сюда». Я вынесу Луну, и все мусульмане будут молиться на нее!
Мы забрели в Полярный музей и среди чучел оленей и тюленей внезапно увидели Мишу. Сияющий, безмятежный, он лежал, раскинув руки, на шкурах кольчатых нерп и спал, как дитя. Дарья Пархоменко безмолвно стерегла его сон.
— С Мишей лучше поосторожнее, — рассудительно заметил Леня, глядя на эту мирную сцену. — Я-то, — говорит, — уже привык служить прототипом, а ты можешь не обрадоваться. И учти, — грозно добавил он, — если будешь меня все время пилить, Дурненков тебя выведет в своей пьесе мымрой и занудой!
Глава 9
Вот тебе подарок — белопарусный кораблик
Говорят, наиболее убедительные описания человеческой неугомонности часто делали именно «кресельные странники», по той или иной причине проводившие свою жизнь в четырех стенах: Паскаль из-за желудочных болезней и мигреней, Бодлер — из-за наркотиков, Сан Хуан де ля Крус — из-за решеток на окнах кельи. Или Брюс Чатвин, английский эксперт по импрессионизму, который в одно прекрасное утро ни с того ни с сего проснулся ослепшим.
Собрали консилиум.
Врачи выдвигали разные гипотезы, а один окулист догадался, что это редчайший невроз — аллергия на оседлый образ жизни.
— Вы слишком долго смотрели на картины вблизи, почему бы вам не покинуть насиженные места и не пуститься в путь, обратившись к далеким обширным горизонтам? — предложил он Чатвину.
Тот бросил все и отправился в Африку, где открыл древнейшую культуру кочевников, побывал в Латинской Америке, Западной Европе, вдоль и поперек исходил Австралию, следуя тайными песенными тропами аборигенов, по которым они считывают свою вселенную, как музыкальную партитуру. Он исколесил мир и постиг, что странствие для него — единственный способ существования, что согласно заложенной генетической структуре человеку намного ближе кочевой образ жизни, а по своей природе люди смахивают на дарвиновского гуся Одюбона.
Вечная память и слава этому незабвенному гусю: когда ему подрезали крылья, он отправился в солнечные края по привычному перелетному маршруту — пёхом.
В звездный миг, ярый момент истины, Чатвина осенила идея столь мне близкая, что отныне я считаю Брюса братом по духу: «Мир, — ошеломленно заметил он, — должен быть сотворен человеком посредством скитаний и последующих рассказов обо всем увиденном».
Поделиться книгой: