Любовь и ревность. Хроники

– После этого, – Дейв встряхнул прикованными кистями, – ты мне уже ничего никогда не докажешь.

– Ну что ж, значит, так тому и быть, – улыбнулась Эшлин, улыбнулась, как прежде, тепло и печально. – Не бойся, милый. Я верну тебя твоей жене в целости и сохранности. Хотя, видит бог, нет ничего, чего мне хотелось бы меньше…

Она погладила его по щеке и отошла к Мак-Киннону, который внимательно разглядывал золотой медальон. Дейв отвернулся. Ему было противно на них смотреть. Хрупкая, аккуратная, сдержанная Эшлин и нервный тощий урод Ленни. Ну, какие из них сообщники? Ну, как она может? Ведь он был в шаге от того, чтобы… нет, лучше о ней больше не думать.

– А я думаю, он для нас только обуза! – расслышал Дейв голос Мак-Киннона. –Он же в курсе всех наших дел. Если копы его оттяпают, нам можно петь отходную, Эшлин!

– Тогда мы сделаем так, чтобы копы его ни за что не оттяпали, а? – подмигнула ему Мейлстром. – Зато у нас появится шанс, даже если нас окружат. Шантажируя их его смертью, мы сможем продержаться какое-то время, а там попытаться ускользнуть.

Продолжая свой разговор, они спустились вниз. Сейбин в их отсутствие пытался только отвлечься от мрачных и злых мыслей, вспомнить Дженнет. Но даже думая о Джен, он не мог успокоиться. И как выяснилось вскоре, успокаиваться и не стоило.

Довольно быстро наркоман Ленни вернулся к нему. Он держал в руке пистолет, как и раньше, но теперь как-то по-другому: Дейв не понял, что изменилось, но понял, что пистолет больше не орудие запугивания. А орудие убийства.

– Черт побери, это ты навел на нас копов? – прохрипел Мак-Киннон. – Ну, все, дорогой, это Эшлин хочет с тобой возиться, я не хочу, а знаешь ты много, так что извини, парень, тебе не повезло.

– Эшлин не понравится, если ты меня убьешь, – заметил Дейв, всей душой надеясь, что это и правда так.

– А это тебя касаться уже не будет, сами разберемся, – огрызнулся Леонард в ответ. Бедняга, он явно озверел без дозы.

– Вот именно, Ленни, разберемся сами, – сказала Эшлин, появившись в дверном проеме. Глушитель на ее пистолете сделал выстрел почти беззвучным, Мак-Киннон вздрогнул, уронил руку с пушкой, как-то странно дернул щекой и рухнул на пол. Дейв не видел, куда попала пуля, но сразу понял, что он – покойник.

– Ты убила его, – вырвалось у Сейбина, хотя он не собирался говорить это вслух.

– Представь себе, я заметила. – Мейлстром мельком взглянула на труп и решительно подошла к Дейву. Прижав дуло к его подбородку, она вставила ключ в замок наручников. – Полиция на хвосте. Ума не приложу, как они так быстро среагировали. Будем делать ноги. Сейчас сядешь в машину и повезешь меня туда, куда я скажу, тебе ясно?

– С чего я должен тебе помогать? Мой долг – сдать тебя полиции.

– Твой долг, Дейви, – выжить. Разве ты хочешь, чтобы твоя Джен плакала над твоим гробом? – пропела Эшлин, ловко застегивая наручники снова, уже отцепив их от трубы.

– О, так вот какая твоя любовь! – нервно воскликнул Сейбин. – Если ты не со мной – ты покойник, так, да?

Эшлин взглянула ему в глаза. Глаза у нее были прежние – светлые, тревожные, просящие о помощи. Они словно кричали: «Дейв, я не знаю, что я делаю, но я не могу остановиться». И в какой-то миг Сейбин поверил, что эти слова она сейчас и скажет. Но она ответила жестко, даже зло:

– Именно так, мистер Сейбин. Именно так.

Дейв ещё никогда не вел машину, держа руль скованными руками. Не удирал от тройки полицейских машин, возвещающих о себе отчаянно воющими сиренами. Не ощущал такого холода, как от прижатого к его виску дула с глушителем.

– Не сбавляй скорость и не пытайся уйти с трассы, – прошипела Мейлстром. Она опять сидела в соседнем кресле, опять комкала ручки кожаной сумки, ну надо же, как все повторяется. – Как только замечу, что ты тормозишь, – выпущу тебе мозги.

Она ведь не наркоманка, подумал Дейв. Мак-Киннон зверел без дозы, а без чего звереет она?

Впереди был довольно серьезный поворот. Дейву ужасно захотелось сбросить скорость. У него все внутри сжалось при мысли о том, как он впишется в этот изгиб при таком разгоне на скользкой дороге. Пальцы так вцепились в руль, что их свело судорогой. Эшлин вздрогнула и, отпустив сумочку, вцепилась свободной рукой в его плечо. Только через полминуты Дейв осознал, что успешно повернул и снова едет по прямой.

«Чёрт тебя дери, Сейбин, ты же не конченый трус!» – заорал он на себя. – « Какого черта ты подчиняешься каждому ее слову? Тебе милее разбиться, чем быть пристреленным?»

Разбиться…

– Эшлин, пусть ты и держишь пушку у моей головы, ситуацией все равно управляю я, – заявил Дейв и чуть повернул руль, игриво вильнув на встречку. – Что, если я не выдержу и отправлю машину в кювет, а? Смотри: обочины здесь крутые, а ограждения нет. Мы оба можем погибнуть в таком случае. Ты хочешь этого?

Эшлин покачал головой, усмехнулась:

– Ты так не сделаешь. Ты боишься смерти, я чувствую. Когда держишь в руке оружие, чужой страх смерти ощущаешь, как свой.

– Глядя на тебя, я понимаю, что есть вещи хуже смерти. Ну, так что, моя несостоявшаяся любовь, повторим судьбу Ромео и Джульетты?

Полицейские сирены давно стали привычным фоном, они не заглушали даже тихих слов. И Дейв слышал, как она сказала, тихо сказала:

– А ты знаешь… пожалуй да. Да! Это будет лучше, чем день за днем мерить шагами свою камеру и думать о тебе и этой… этой… я же тебя люблю! Прости меня…

Дейв не успел понять, отчего у нее сорвался голос – от смеха или от рыдания, но он успел понять главное: она выпустила пистолет и обеими руками вцепилась в руль, отчаянно пытаясь завладеть им и пустить автомобиль под откос. Сейбин боролся с ней какое-то время, а потом до него дошло, что это зря. На коленях лежал ее пистолет. Он схватил его обеими руками, соединенными наручниками, и ударил ее в висок. Эшлин дернулась, обмякла и навалилась на его плечо, словно решила подремать. Дейв поспешно затормозил, отдышался и только потом произнес, сам не зная зачем:

– И ты меня прости.

Дженнет ждала его в холле полицейского участка. Мелкие капельки воды сверкали в ее вьющихся волосах. Оранжевая куртка прекрасно гармонировала с алым зонтом. При виде мужа она вскочила грациозно, как всегда. И Дейв вспомнил, как он ей восхищается. Вспомнил, но восхищения не почувствовал.

Джен подошла к нему и обняла, окутав фруктовым ароматом утренних духов.

– Милый, наконец-то! Я так переживала! Я места себе не находила… Дейв, ты в порядке?

– Да, Джен. Все хорошо.

– Ну, слава богу. Дейв, зачем ты это скрыл от меня? Как ты мог?

– Ты о том, что Эшлин…

– Да, конечно! Если бы я не заглянула к соседке и не увидела у нее на столе эти проклятые листовки, я бы даже понятия не имела, что моего мужа захватила в заложники какая-то мародерка! Ты что, до такой степени верил ей?

– Смешно, но да, Джен…

«Верил больше, чем мне?» – должна была спросить она, но не спросила.

– Ну да ладно, благодаря счастливой случайности все обошлось. Я позвонила в полицию, все им рассказала, и они вас настигли. Но говорят, она тебе угрожала…

– Да. Она мне угрожала убийством. И убила бы, я уверен, если бы я не воспользовался минутным порывом и не ударил.

– Ее ведь будут судить, правда, Дейв?

– Да. У меня уже взяли показания. И у тебя возьмут.

– Ну, и хорошо. А потом поедем домой, так? – Дженнет снова улыбнулась и погладила его высыхающие волосы. – Все позади, милый. Как не бывало. Не думай больше о ней.

Он старался. Видит бог, он хотел не думать.

– Джен, перед тем, как взять меня на мушку, она признавалась мне в любви.

Его жена криво усмехнулась:

– Ну, надо же было ей что-то плести, чтобы сбить тебя с толку. Она же знатная лгунья.

Дейв тоже был уверен в этом. До того мгновения, когда она сказала два слова: прости меня. Никакие заверения в любви не стоили этих двух слов.

К ним подошел невысокий худощавый человек в форме.

– Миссис Сейбин, прошу вас пройти для дачи первичных показаний.

– Да, сержант. – Джен быстро скинула куртку и презентовала вместе с зонтом Дейву. – Милый, я скоро. Подожди меня немножко. А потом я отвезу тебя домой.

– Ладно… иди…, – выдавил Сейбин. Он ждал, что постепенно будет легче, а пока было только тяжелее с каждой минутой.

Оставшись в одиночестве, он немного постоял на месте, задумчиво поглаживая крашеную кожу куртки, потом повесил её и зонт на вешалку в углу и вышел на улицу. Под ногами серебрились лужи, тяжёлые капли срывались с листвы парковых деревьев. А Дейв, не обращая ни на что внимания, просто шел вперед. И только пройдя две улицы, осознал, что его одежда не намокла и мокрые волосы не облепили лоб.

Дождь кончился.

Геннадий Лагутин: Монолог мертвого человека

Вот вы читаете сейчас то, что я только что написал, и вам в голову не придет, что писал это мертвый человек. И начать придется прямо с нее, с этой девушки, довольно, кстати, взрослой девушки, замужней и с ребенком четырех лет.

В один прекрасный день муж от нее сбежал. Без всякого предупреждения. Надо надеяться, не навсегда, так он сказал. Она же, разумеется, получила полное право распоряжаться собой по собственному усмотрению, это он тоже сказал. Наверное, он был либерал, веривший в свободу личности даже в подобных вопросах. И кто знает, может, он облегчил несколько свою собственную совесть, обременив жену такой свободой. Потому что она-то ее вовсе не жаждала, этой свободы. Во всяком случае, вначале.

И вот тут появился я. Я знал их обоих и, естественно, сделался ее исповедником. А быть исповедником – дело, как известно, рискованное. Но мне, в самом деле, было жаль эту девочку, эту взрослую девочку. Да, девочка достаточно взрослая, даже слишком, теперь я это понимаю. Но вначале я понимал только, что она несчастна, растерянна и несчастна. А я искренне ее жалел и помогал ей, как мог, давая ей возможность выговориться, а то и поплакать на моем плече.

Но потом… Кто может сказать, как это начинается?..

В один прекрасный день я обнаружил, что мне хочется утешить ее совсем по другому. И нечто похожее чувствовала и она. По крайней мере, такое у меня было впечатление. Не подумайте, однако, что мы кинулись друг другу в объятия. Что-то во мне противилось. Конечно, он ее бросил и сказал ей, что она совершенно свободна. Сказать-то сказал, но что было за словами? И, кроме того, мы давно дружили. И я достаточно хорошо его знал, чтобы понимать, что раз он так поступил, значит, его вынудили к этому какие-то особые обстоятельства.

Короче говоря, меня терзали, что называется, муки совести.

И ее тоже что-то удерживало – я это прекрасно видел. И приписывал все тем же угрызениям совести. Сейчас я склонен думать, что она просто-напросто предпочла бы другого утешителя. Но я забегаю вперед.

Муж ушел от нее весной. Он сказал об этом мне, а через несколько дней пришла она и тоже мне все рассказала. Вскоре, я уехал за город работать и не возвращался до конца августа.

Сама она, кстати, тоже уехала из города, поехала к отцу, у которого было где-то свое дело. Не думаю, чтоб она сообщила отцу что-нибудь, кроме того, что муж страшно занят на работе. И так оно, в общем-то, и было.

Метаморфоза со мной началась, следовательно, уже осенью. Постепенно меня затягивало все сильнее, но ей я ни слова не говорил, очень долго не говорил. Я думал: почему мы не встретились раньше? Мне казалось, она так мне подходит, просто создана для меня, мне казалось, ни разу прежде не встречал я женщины, которая бы…впрочем, нет, это неправда.

Но мне казалось, что все эти годы я не жил.

В самом деле, тридцать пять лет, холостяк – вольная птица. Я шел по жизни, день за днем, месяц за месяцем, год за годом, у меня были подруги, любовницы, назовите как угодно, я стал многоопытным мужчиной, так я считал. Я влюблялся, слегка, конечно. В меня влюблялись… Я делал женщин счастливыми и несчастными, мужчин – ревнивыми и бешеными. Я немало изведал – одним гордился, другого стыдился втайне…И вот, вдруг обнаружилось, что не знал до сих пор, что значит жить. Вы понимаете? И представьте, когда я открыл для себя, что живу, случилось то, что я вдруг, ни с того ни с сего, ударялся в слезы. Это могло быть вечером, когда я уже, бывало, лягу, или же утром в постели, или днем, когда я оставался один. Да и на улице тоже, если рядом никого не было, у меня, ни с того ни с сего, выступали слезы. Я не мог удержаться, должно быть с радости или горя, сам не знаю. Может и с радости, что мне так посчастливилось, а может, и с горя, что столько лет зря пропало. Вы только представьте – быть мертвым многие-многие годы, думая, что живешь, и вдруг пробудиться в один прекрасный день, и начать ЖИТЬ, и оглянуться назад, на все эти долгие годы, и увидеть, что все они мертвые – длинная череда мертвых лет, разложенных по полочкам памяти, как в музее. И никто ведь этого не замечал. Никто не замечал, что я мертв, разве это не удивительно?

Был среди людей, болтал, смеялся, рассказывал анекдоты, ходил на работу, создавал себе какое-то положение, слыл хорошим малым, немного поверхностным, правда, но, в общем – то, all right. Приобретал друзей и подруг – и никто не замечал, что все это время я был мертв.

И я спрашивал себя: может и другие тоже мертвы? Может, большинство из нас, таких жизнерадостных с виду, на самом-то деле мертвецы? Эта мысль не давала мне покоя.

Не думайте, что я какой-то ненормальный или, как это называется, неуравновешенный, вовсе нет. Просто я был живым какое-то время, очень недолго, правда, а теперь снова в норме, снова мертв или по пути к этому. Вы не пугайтесь, это не страшно…

Поверьте, это было чудесно, жить с утра и до вечера и ощущать, что все полно смысла, ничто не безразлично: поджаренные кусочки хлеба за завтраком, кофе, льющийся в чашку такой щедрой, такой горячей струей, нож и вилка, чашка и тарелка, стол за которым сидишь, стул, на котором сидишь, газета, которую просматриваешь… Все было живое, потому что я сам был живой… Улица была живая, она меня занимала, даже люди на улице. Я стал видеть людей, на которых смотрел много лет и, верите ли, я стал вдруг видеть кто из них мертвый, а кто живой. Большинство, кстати, были мертвы, безнадежно мертвы, и даже не подозревали об этом.

Не думайте, что я был счастлив и только. Я даже не знаю, чего было больше, счастья или несчастья. Потому что что-то было не так, я смутно чувствовал, а потом уже твердо знал – что-то не так. Случались дни, когда я понимал, что вполне можно умереть от одной только душевной муки. Той муки, которая тесным кольцом замыкает сердце и сжимает, сжимает его, пока не начинает казаться, что весь мир сосредоточился в одной точке, куда кто-то безжалостный вонзил что-то острое и все сверлит и сверлит…

Но даже тогда, даже в самые страшные минуты, даже тогда я жил – все время ощущал свою тесную, крепкую связь со всем окружающим. Я был не один, хоть временами я чувствовал себя одиноким, как первый человек на земле, или как последний, тот самый, что остался один на голой, мертвой планете, сидит и смотрит на красное, издыхающее солнце.

Я, наверное, путано немного все излагаю? Но не забывайте, я ведь до сих пор никогда, ни с кем об этом не говорил. С ней я не мог, ей и без того хватало переживаний, и зачем было возлагать на нее еще лишнее бремя, делясь своими переживаниями? Разве можно явиться к женщине и обременить ее признанием в своей вечной и страстной любви, отдавая себе в то же время отчет, что для нее проблема совсем в другом, что она вообще не знает, любит ли, позволительно ли это? И мучить ее, вынуждая примешивать к любви жалость? И тем самым вынуждать ее к фальши?

Потому что правда ведь – как только к любви, к страсти, примешивается что-то другое, будь то жалость, дружба, нежность или страх причинить боль, что угодно, тут же ее фальсифицируют? Любовь, страсть – она ведь должна быть первозданною, исконною, сама по себе? Хоть одна – единственная вещь на свете, должна же иметь право быть самой собой? Любовь, страсть, она одна? Хоть один закон должен же быть в этом мире, где нет ничего вечного – не согреши против любви?

И любовь ведь не милосердна, не жалостлива, не дружелюбна, не деликатна, не кротка и разумна, не добра и мила? Нет. Любовь примитивна, дика, разрушительна и временами жестока и зла, верно ведь? И ведь с любовью нельзя шутить, правда? Потому я считаю – если ты почувствовал, что влюблен, – вы замечали, как трудно выговорить люблю? – ты можешь сказать только одному-единственному человеку на свете… И пусть будет темно, и пусть это слово коснется его слуха, как дыхание чего-то мимолетного…

Разве не сказано в древних законах, тех, что создавались, когда законы были еще незыблемы, и жили тысячелетия, – разве не сказано, что есть слова священные, что под страхом смертной казни, нельзя произносить их вслух?

Но ведь правда, если та кого я люблю, сама в сомнении, то я имею право сказать ей о своей любви – но не должен, ни за что на свете, говорить ей, что она убьет меня, если меня покинет! Нет, Вы скажите, правда ведь, нельзя этого говорить? Все что угодно, только не это, скажите, что я сделал правильно, ради Бога, скажите мне что-нибудь, скажите же что-нибудь!..

Вам нечего мне сказать! Нечего! Потому что вы, если испытываете очень уж сильное чувство, то неизбежно поступаете так, как оно, это чувство вам подсказывает. И что пользы потом рассуждать, правильно это было или неправильно…

С неделю назад она заходила ко мне ненадолго. Она была какая-то не такая, как всегда, решительнее. Она расстегнула на мне рубашку, вот здесь, и написала ногтем, так что кровь показалась: «я твоя».

А сегодня не пришла. И я знаю с кем она. Может, вот в эту самую минуту она лежит в его объятиях, вся в слезах или сжав зубы. Нет, нет! Я ведь мертвый, я, в самом деле, мертвый, потому что если я не мертвый, то должно ведь было бы что-то случиться. А ничего не случается.

Как вы сказали? Я влюблен в любовь? Может вы и правы… я влюблен в любовь. А может, я просто сам себя взвинтил? Точно сказать, конечно, трудно – знаю только, что и в ней, и во мне что-то сопротивлялось, нам хотелось и в то же время не хотелось…

Это так и не нашло своего разрешения. Я говорю о чувствах. Так оно все и тянулось…

Как вы говорите? Взять себя в руки? Выносить невыносимое?

Нет, это никак невозможно. Меня ведь нет, я мертвый, мертвый, мертвый…

Михаил Акимов: Это был несчастный случай

Вечеринка плавно подкатилась к моменту психологической истины, когда курят уже за столом, и никто не протестует. Когда мужчины уже не прячут блудливые взгляды, а говорят о своих желаниях прямо и откровенно, а женщин это не очень-то и смущает. Когда для того, чтобы выпить, не надо спрашивать, у всех ли налито, а достаточно двоих или даже одного желающего.

Соседка справа уже минут десять несёт какую-то чушь про сериалы и утомила меня окончательно. Ещё кокетничает и явно напрашивается!

Сам виноват – какого чёрта танцевал с ней и прижимал?

Пожалуй, пора уходить. Надоело и неинтересно. Я окинул взглядом ши-и-рокий стол – Ленки нет. Странно. Без меня уйти не могла. Или всё-таки ушла, потому что разозлилась из-за этой дуры?

– Пойду покурю, – решительно сказал я, для убедительности тут же вытаскивая сигарету и оставив без внимания её великодушное: «Кури здесь!»

В прихожей стояли ленкины туфельки, и висела её курточка. Я собрался пожать плечами, но вдруг осознал, что из-за закрытой двери спальни хозяев доносятся страстные женские стоны. По поводу хозяев или кого-то – мысли не было. Я узнал голос, интонацию, тембр, частоту – всё.