Научное наследие Женевской лингвистической школы

Фрей проводил различие между синхроническим и диахроническим аспектами языковых изменений, которые соотносятся как процесс и результат. Изучением динамических аспектов синхронии должна заниматься дисциплина, которую он называет исторической фонетикой, а диахроническим аспектом – диахроническая фонетика. «Историческая фонетика может стать наукой законов, самостоятельной дисциплиной, в задачу которой входит установление отношений взаимозависимости между звуками, располагающимися на единой временной линии» [Frei 1944: 566]. Законы звуковых переходов, установленные исторической фонетикой, могут быть использованы диахронической фонетикой для реконструкции незасвидетельствованных звуковых изменений, оперируя не конкретными звуками, а системой значимостей, как это сделано Соссюром в его знаменитом «Мемуаре».

Динамическая концепция синхронии Женевской школы позволяет преодолеть свойственное структурализму схематическое рассмотрение изменений: «...структурализм смешивает изменение (распространение инноваций) с мутацией , сдвигом (замещением одной структуры другой) и полностью игнорирует промежуточный этап, когда обе структуры – старая и новая – сосуществуют» [Косериу 1963: 296].

В отечественном языкознании понимание языка как динамического явления было характерно для Е. Д. Поливанова. «Так же как, – писал он, – ни один момент языковой истории не выпадает из общей линии безостановочной диалектической эволюции языковых фактов, мы должны встретить в любую эпоху исторической истории, а следовательно, и в современном нам языке ряды неразрешимых диалектических противоречий и уже в силу этого вынуждены рассматривать относящиеся сюда явления не чисто в статическом (описательном) аспекте, но именно как явления текучие и переходные – между некой исходной точкой (в прошлом) и синтетическим разрешением противоречий характеристик данного явления (в будущем)». [Поливанов 1933: 17].

§ 3. Текстоцентрический подход: теория актуализации языковых знаков Ш. Балли и С. Карцевского

Изучение языка в коммуникации с точки зрения системы и ее реализации представлено в наиболее законченном виде в работах Ш. Балли. Он исходил из того, что «если язык является сокровищницей знаков и отношений между знаками, поскольку все говорящие индивиды приписывают им одни и те же ценности, речь представляет собой использование этих знаков и этих отношений для выражения индивидуальной мысли: это – язык в действии, “актуализованный” язык» [Bally 1935: 114].

Принципы теории актуализации были изложены Балли в статье «Мысль и язык», представляющей собою рецензию на одноименную работу Ф. Брюно. Балли упрекает Брюно в том, что, хотя центральной темой его работы является проблема отношения мышления к речи, он не отвечает на вопрос, как осуществляется функционирование языка посредством средств и знаков, предназначенных для этой цели. Определяя речь как функционирование языка, Балли выдвигает принцип своей теории актуализации: «Язык является... системой виртуальных знаков, которым предстоит актуализироваться в каждом частном случае для выражения данной мысли; функционирование языка состоит в преобразовании потенциального в действительное; для этого предназначен весь комплекс знаков». Другими словами, «...roi – это виртуальный знак, le roi (est mort), mon roi, un roi, les rois, deux rois, quelques rois, aucun roi, напротив, суть примеры актуализованного виртуального понятия, ставшего элементом реальной мысли и представляющего в данном конкретном случае лицо (определенное или неопределенное), группу лиц, часть (определенную или неопределенную) этой группы и, наконец, род» [Bally 1922: 118]. Итак, roi , у Балли, является элементом языка, элементом системы, которая, согласно Соссюру, потенциально существует в мозгу каждого говорящего; le roi , un roi и др. являются элементами речи, актуализованного языка. С предметами и явлениями действительности соотнесен не виртуальный знак, элемент системы языка, а знак актуализованный в конкретном акте речи.

Учение об актуализации виртуальных языковых знаков было развито и дополнено Балли в работе «Общая лингвистика и вопросы французского языка». Актуализация у Балли включает как бы два этапа: актуализацию членов предложения и актуализацию высказывания. «Функция языка, – определял Балли, – заключается в переводе языка в речь: в результате модальной актуализации одно или несколько слов, выражающих какое-нибудь представление, становятся предложением (предложение является по преимуществу актом речи); равным образом, в результате актуализации знаки языка могут стать членами предложения» [Балли 1955: 93].

Вот как Балли излагает свое понимание логико-психологического механизма процесса актуализации членов предложения: «Виртуальное понятие неопределенно по объему... Зато... определенно по содержанию». «В результате актуализации получается обратное соотношение между объектом и содержанием понятий; актуализированное понятие бывает определенным по объему и неопределенным по содержанию» [Балли 1955: 87, 88]. Таким образом, по мнению Балли, в результате актуализации происходит изменение объема и содержания понятия; если виртуальное понятие имеет широкий объем и узкое содержание, то понятие актуализированное имеет узкий объем и широкое содержание.

Способом актуализации виртуального понятия у Балли является индивидуализация [28] (отождествление с реальным представлением говорящего субъекта), а индивидуализировать понятие значит одновременно локализировать его и определить количественно [Там же: 87].

В актуализации у Балли участвуют две наиболее общие категории понятий: категория вещи и категория процесса. Для осуществления актуализации виртуальных понятий существуют актуализаторы, «т. е. различные приемы, употребляемые для превращения языка в речи... актуализаторы – это грамматические связи» [Там же: 93]. Средствами пространственной и количественной актуализации понятий вещи являются артикли, различные местоимения, числительные, наречия места. Актуализаторы у Балли не соответствуют служебным словам. Так, пространственно-временная локализация предмета, подобно его количественному определению, характеризуется употреблением своих специфических средств. Для этого типа актуализации используются разнообразные наречия места и времени и соответствующие предлоги. Как и определители существительных, пространственно-временные локализаторы занимают в системе языка промежуточное положение, относясь частично к знаменательным словам (наречия), а частично – к служебным (предлоги). В одну группу они объединяются благодаря общности своей функции – указывать время и место того или иного процесса или действия.

Не подлежат актуализации, указывает Балли, имена собственные [29] , поскольку они индивидуализированы сами по себе. К именам собственным Балли приравнивает также вещественные и отвлеченные имена: они «рисуются в воображении как единое целое, которое можно разделить, но нельзя исчислить» [Балли 1955: 92].

Локализация понятия процесса выражается временем глагола. Количественно процесс определяется видом глагола. По мнению Балли, глагол (имеется в виду прежде всего французский язык), сохранивший свои флексии, не нуждается, в отличие от существительных, в опоре на внешние актуализаторы, ибо «он всегда актуализируется эксплицитно спрягаемой формой» [Там же: 94]. Таким образом, у Балли в собственно актуализации нуждаются только существительные.

Актуализация может быть не только прямо выраженной (эксплицитной), но и подразумеваемой (имплицитной). Если в предложении Le chien du jardinier существительное эксплицитно актуализируется определенным артиклем и дополнением, то в предложении Canis latrat актуализация существительного вытекает из ситуации – она полностью имплицитна. Помимо ситуации к имплицитным средствам актуализации Балли относил также контекст, жесты и мимику.

Большой интерес представляет выделенное Балли явление – «характеризация», связанное с различной степенью виртуальности языковых знаков. Виртуальное понятие может ограничиваться и уточняться другим виртуальным понятием без его актуализации. Например, fils de fonctionnaire в отличие от fils de ce fonctionnaire . В первом примере виртуальное понятие fils характеризуется другим виртуальным понятием – fonctionnaire (его характеризатором). Виртуальное понятие, характеризующее другое виртуальное понятие, не может само получить актуальное определение. Нельзя сказать pot а eau que l’on fait bouillir. Этот критерий, отмечает Балли, служит как бы реактивом в тех случаях, когда могут возникнуть сомнения [Там же: 101]. Таким образом, характеризованные сочетания являются не чем иным, как номинативными синтагмами, – готовыми единицами для «перехода» из языка в речь.

С характеризацией и актуализацией Балли связывал свое понимание синтаксиса и лексикологии. «В самом деле, – писал он, – синтаксис, в строгом смысле слова, может быть определен как изучение комбинаций актуализованных терминов; все комбинации виртуальных знаков уже не являются чистым синтаксисом, а приближаются в самой различной степени к словарному составу, т. е. к тому, что дано, навязано» [Bally 1922b: 126]. С другой стороны, Балли отмечал, что «с точки зрения мысли, подлежащей выражению, между словарным составом и грамматикой в принципе не существует непреодолимой стены; можно даже сказать, что грамматическая идея, локализованная в определенных синтаксических оборотах, претворяется только через слова: ср.: je suis malade de froid и le froid est la cause de ma maladie » [Ibid.]. Таким образом, de – чисто грамматическое средство – выражает в первом предложении то же отношение, что и существительное cause во втором. Переход от грамматики к словарю, продолжает Балли, совершается почти незаметно, ср.: cause , а cause de , parce que, de и т. д.

К. Роггер, подвергнувший критическому анализу учение Балли об актуализации членов предложения, отметил, что из теории актуализации Балли вытекает отрицание самостоятельности слова как единицы языка [Rogger 1954]. На это обратил внимание также Р. А. Будагов [Будагов 1955: 13]. То, что называют обычно словом, является, по мнению Балли, семантемой – виртуальным знаком, выражающим чисто лексическое простое или сложное понятие: loup , louveteau , loup-cervier [30] . Таким образом, латинское lupus представляет собой два слова, весьма различных между собой в зависимости от того, читаем ли их в начале словарной статьи или в предложении Triste lupus stabulis . Фр. loup соответствует не lupus , а основе lup -, которая не обладает синтаксической автономностью; ею обладают только склоняемые формы: lup-us , lup-i , lup-o и т. д. В предложении выступает не семантема, а актуализованный комплекс («синтаксическая молекула», по терминологии Балли), состоящий из семантемы и одного или нескольких грамматических знаков, актуализаторов или связей. Элемент loup не может стать членом предложения без «опоры» на определенный актуализатор: le , un , ce ( le loup , un loup , ce loup и т. д.). Эти условия актуализации распространяются и на другие части речи: глаголы зависят от окончаний и местоимений, наречия от глаголов и прилагательных и т. д.

«Синтаксическая молекула» не соответствует традиционному понятию слова. Вот почему Балли предлагает заменить термин «слово» двумя терминами: семантема (неактуализованный знак) и синтаксическая молекула (актуализованный комплекс). Тем самым Балли различает слово как единицу языка и единицу речи [31] . В рамках учения Балли об актуализации такой подход к определению слова является вполне последовательным и закономерным.

Что касается «порождения» высказывания, то оно состоит, по мнению Балли, в актуализации представления мыслящего субъекта («диктума», по его терминологии). Актуализация диктума заключается в установлении говорящим своего субъективного (личного) отношения к содержанию представления. «Мысль, – писал Балли, – нельзя свести к простому представлению, исключающему всякое активное участие со стороны мыслящего субъекта» [Балли 1955: 44]. Психологическая экспликация образования высказывания становится понятной, если обратиться к определению Балли процесса мышления: «Мыслить – значит реагировать на представление, констатируя его наличие, оценивая его или желая. Иными словами, мыслить – значит вынести суждение, есть ли вещь или ее нет, либо определить, желательна она или нежелательна, либо, наконец, выразить пожелание, чтобы она была или не была. Либо думают , что идет дождь, либо этого не думают , или в этом сомневаются ; радуются тому, что идет дождь, или об этом сожалеют ; желают , чтобы шел дождь, или этого не желают» [Там же: 43]. В предложении коррелятом психической операции, производимой мыслящим субъектом над представлением, выступает модальность. «Модальность – это душа предложения; как и мысль, она образуется в основном в результате активной операции говорящего субъекта. Следовательно, нельзя придавать значение предложения высказыванию, если в нем не обнаружено хоть какое-либо выражение модальности» [Балли 1955: 44]. Модальным субъектом может быть и чаще всего бывает сам говорящий субъект. Но он может включать и другие объекты: Nous ne croyons pas qu’il pleuvra , причем один или несколько: Galilée , les astronomes affirme (nt) que , а также неопределенный субъект: On croit que le roi est mort. Формы диктума столь же разнообразны, как и представления, которые он может выражать. Логически он содержит в себе глагольный коррелят процесса (явления, состояния или качества), чаще всего локализуемый в субстанции, т. е. в существительном: la terre tourne , le soleil brille . И только безличные глаголы имеют неясный, бессознательно мыслимый субстрат, который бывает очень трудно выделить.

Согласно Балли, смысловой субстрат высказывания, в отличие от непредикативного сочетания понятий о субстанции и о ее признаке, всегда содержит в явной или скрытой форме два субъектно-предикатных комплекса: субъект и предикат акта коммуникации («модус») и субъект и предикат высказывания («диктум»).

Если стать на точку зрения Балли, то для каждого, кто мыслит или высказывает утверждение Galilée affirme que la terre tourne , Галилей – объект представления, а сам он – субъект. Полное эксплицитное логическое высказывание звучало бы так: Je sais que Galilée affirme que la terre tourn e. Подобным образом мыслящий субъект психологически имплицируется в утверждениях типа: La terre tourne . Таким образом, получается, что S в субъектно-объектном отношении имеет совершенно отличное значение от того же самого S в субъектно-предикативном отношении. М. Зандман отмечает, что у Балли S – познающий, ego – противопоставляется объекту познания – non-ego [Sandman 1954: 90]. Ж. Антуан пишет, что Балли рассматривает акт высказывания, как своеобразный диалог самого с собой [Antoine 1959: 262].

Мысль, считает Балли, может быть выражена не только логически и аналитически в форме эксплицитного высказывания, но, как часто это бывает, и синтетически. Например, приказание покинуть комнату может быть выражено следующим образом в порядке постепенного удаления от эксплицитной к имплицитной форме: 1. Je veux que vous sortiez ; 2. Je vous ordonne de sortir ; 3. Il faut que vous sortiez ; 4. Vous devez sortir ; 5. Sortez! 6. A la porte! 7. Ouste! 8. Жест и мимика; 9. Нарушитель спокойствия изгоняется из комнаты. Недостаточность выражения восполняется с помощью неартикулируемых знаков, среди которых Балли выделяет междометия, мимику, ситуативные знаки.

Ситуацию, по мнению Балли, не следует понимать слишком узко, как только актуальное проявление «вещи, существа, движения, события, воспринимаемых нашими чувствами в момент, когда мы говорим». Ведь, отмечает Балли, «то, что мы называем ситуацией, имеет более широкое значение: здесь налицо не только элементы, воспринимаемые чувствами в процессе речи, но и все известные собеседникам обстоятельства, которые могут послужить мотивом для их разговора» [Балли 1955: 52]. Этому замечанию Балли совсем не противоречит и следующее его утверждение о том, что «ситуация дает знаки, которые всегда носят отпечаток действительности: все они актуальны» [Там же: 53]. Балли проводит различие между ситуациями, интонациями и жестами. В отличие от ситуации, «интонационная кривая, жест, восклицание и т. д. существуют у говорящих субъектов в форме отпечатков в памяти, в скрытом состоянии, и начинают функционировать только в речи» [Там же].

Таким образом, Балли рассматривал неязыковые средства в речевой коммуникации как функциональные компоненты вербального акта.

Теорию актуализации Балли, справедливо отмечает Ч. Сегре, можно рассматривать как творческое развитие намеченной Соссюром «лингвистики речи» [Segre 1963].

Учение Ш. Балли о механизме преобразования языка в речь приобретает актуальность в связи с обращением современной лингвистики к изучению языка в коммуникации. А идеи Балли о разграничении лингвистических знаков относительно сфер языковой деятельности созвучны современной постановке этой проблематики.

В работах С. Карцевского учение об актуализации занимает более скромное место, чем у Ш. Балли. Тем не менее подход к данной проблеме, развивавшийся Карцевским, представляет большой интерес. Так же как и Балли, Карцевский полагал, что знаки языка имеют потенциальную ценность: «Семиологические значимости языка будут непременно иметь виртуальный и, следовательно, общий характер для того, чтобы язык оставался независимым от настроений индивида и от самих индивидов» [Карцевский 1965: 85].

В работе «Система русского глагола» Карцевский определил актуализацию как соотнесение концептуальной единицы с данной реальностью [Karcevsky 1927: 36]. В другой своей работе «О фонологии фразы» Карцевский поясняет, что «речь не идет о реальности в онтологическом смысле этого термина. Единственная реальность, которую знает язык, это реальность говорящего лица с присущим ему видением вещей и отношением к ним в момент речи» [Karcevsky 1931: 191]. Такое определение «реальности» обусловлено социологическим характером лингвистической концепции Женевской школы, согласно которой язык полностью существует только в массе говорящих. Так же как и Балли, Карцевский считал, что актуализации подлежат прежде всего понятия субстанции в силу их абстрактного характера. Понятие процесса актуализируется говорящим с помощью наклонения и времени глагола.

Первый этап актуализации существительных касается установления количественных отношений между индивидуальными представителями одного вида. Например, пять рыб , одна рыба ; третий дом налево . Количественными актуализаторами являются числительные. Количественная актуализация является недостаточной и должна быть дополнена прономинальной актуализацией [32] . К прономинальным актуализаторам Карцевский относил не только местоимения, но также артикли и глагол «быть». «В каждой части речи, – писал Карцевский, – есть местоименные слова. Ввиду своих внутренних особенностей слова эти и склоняются и спрягаются (глагол “быть”) [33] не так, как полнозначные слова» [Карцевский 1928а: 41]. В статье «Еще раз к вопросу об учебниках А. М. Пешковского» Карцевский поясняет, почему он относит глагол «быть» к актуализаторам: «Глагол личный может выполнять выраженное значение наклонения и времени implicite, а другие части речи explicite, т. е. главным образом при помощи местоименного слова “быть”» [Карцевский 1928б: 36].

Актуализация может быть имплицитной. В таком случае в роли актуализаторов выступает ситуация либо контекст. Например, когда говорят «мост стоит на быках», ситуация или контекст указывают, о каких предметах идет речь, сколько их, и относится ли «стоит» к данному моменту времени или выражает общий факт. Наконец, часто в качестве непосредственного актуализатора может выступать простой жест.

Такое понимание актуализации, как об этом впоследствии писал сам Карцевский, близко идеям Балли, которые последний развивал в статье «Мысль и язык» [Karcevsky 1931: 190 – 191].

Наибольший интерес представляет получившее развитие в последующих работах Карцевского его учение о фразе как актуализованной единице коммуникации. Выделение Карцевским фразы как единицы общения связано с его пониманием структурной организации языка как «семиологического механизма». «Язык, – писал Карцевский, – в “Системе русского глагола”, – представляет собой семиологическую систему, в которой каждая единица образуется пересечением отношений...» [Karcevsky 1927: 13]. Карцевский выделял в языке четыре семиологических плана: лексикологический, синтаксический (синтагматический), морфологический и фонологический [34] . Внутри каждого плана он устанавливает определенные дифференциации. Используя термин «вхождение» (emboîtement) Сеше [35] , Карцевский писал, что лексикологический план «накладывается» на все другие планы языка и все их «вмещает» в себя. Чем выше план, тем отношения между знаками носят более общий характер, другими словами, языковой знак по-разному представлен в каждом плане. Независимо от того, к какому плану принадлежит знак, он всегда остается двусторонней единицей [36] .

Рассмотрение оригинальной концепции структурной организации языка Карцевского удобнее начать с синтаксического или синтагматического плана. Синтаксический план расположен между морфологическим и лексическим планами. Со стороны морфологического плана он характеризуется синтагматическими отношениями (отношение между определяющим и определяемым). Отношения определяющего T к определяемому T1 бывает трех родов: а) согласование, когда формальные отношения T1 отражают, повторяют некоторые формальные значения Т , например, в синтагме [37] «маленький мальчик» «маленький» согласуется с «мальчик» в числе, роде и падеже, заключенных в слове «мальчик»; б) управление: падеж Т1 зависит от того Т , к которому оно относится, но не согласуется ни с чем. Например: «Письмо написано отцом»; в) примыкание: Т1 не согласуется и не управляется, но своим вещественным значением тяготеет к Т . Например: «Мы хорошо погуляли». Карцевский особо отмечает, что синтагматические отношения могут быть предикативными.

Со стороны лексикологического плана синтаксический (синтагматический) план характеризуется несинтагматическими отношениями, которые сводятся к трем главным типам: 1) сочинение, 2) подчинение, 3) внесение. В первом типе части осознаются равноценными, потому что они являются определяемыми при одном общем определяющем (например: «Коля, Шура, Миша и Петя пошли гулять») или являются определяющими к одному и тому же определяемому (например: «Построили дом, каменный, в пять этажей, с лифтом и электричеством»). Или, наконец, потому, что части просто противополагаются одна другой (например: «Коля играет, а Шура учится»). Во втором типе части сознаются неравноценными: одна является главной, другая подчиненной (например: «Он пишет, чтобы условиться»). В третьем это разнородность: в фразу вкраплена, внесена часть, органически с ней не связанная (например: «Приехавши домой, Верентьев не раздевался, и часа два спустя, заря только что начинала заниматься на небе , его уже не было дома» (Тургенев. «Затишье»).

Со стороны синтагматического плана лексикологический план характеризуется отношениями: симметрии и тождества (эквиполентные отношения) и асимметрии и градации (неэквиполентные отношения). Этим отношениям соответствуют четыре структурных типа интонации:

1. интонация симметрии – при раздвоении фразы, когда ее вторая часть является отражением первой в плане противопоставления, например: «Пойдет дождь / пойдем гулять»;

2. интонация тождественности – при перечислении, когда «все члены ряда в точности воспроизводят интонацию первого члена» [Karcevsky 1931: 215], например: «Мелькают мимо | будки | бабы | мальчишки | лавки | фонари | дворцы...»;

3. интонация градации, когда в части восходящей смысловые единицы «не являются ни контрастирующими, ни тождественными, но аналогичными» [Ibid.: 213], например: «Я не понимаю | как вы | с вашей добротой | можете так поступать || и еще хвалиться этим»;

4. интонация симметрии, когда «две смысловые единицы оказываются смежными, причем первая может быть выделена за счет другой, отнесенной на второй план» [Ibid.]. Это – интонация вставки, вводности, например: «Стоило только захотеть || казалось мне тогда || чтобы все пошло по-иному». Это качественные дифференциации.

На основе количественной дифференциации различаются фраза как целое, ее части и вставка («внешняя» сторона лексикологического плана).

На морфологическом плане внутри каждого члена синтагмы Карцевский дифференцирует общее и частное (грамматическое и лексическое значение) и морфологические единицы (префикс, корень, суффикс, окончание), а также такие синтаксические явления, как порядок слов.

Наконец, на фонологическом плане он дифференцирует слоги и фонемы. «Фонема, – писал Карцевский, – является дифференциальным знаком предельной степени: фраза, синтагма, морфологические элементы, фонемы. Фонемы постигаются только на фоне сложнейшей игры морфологических элементов: они глубоко запрятаны от сознания, подойти к ним можно только через морфологию [38] , путь к которой лежит через область синтагматики [Карцевский 1928б: 31].

В соответствии с «синтетическим взглядом» на язык [39] , который развивал Карцевский, фраза рождается в процессе интеграции элементов, возникающих в результате предшествующих дифференциаций на низших уровнях.

Карцевский настаивал на строгом отличии фразы от предложения. Различие между ними, по его мнению, вытекает из самого факта принадлежности к разным планам, «редко, когда проводят строгое различие между фразой и предложением . Чаще всего эти термины употребляются недифференцированно. Между тем предложение – это определенная грамматическая (синтаксическая) единица, которую недопустимо смешивать с фразой» [Karcevsky 1931: 189]. Предложение – это предикативная синтагма, в которой «в отличие от других синтагм, отнесение Т1 к Т происходит эксплицитно вмешательством говорящего лица [40] . Говорящее лицо присутствует в предложении, потому что Т1 предикативной синтагмы детерминируется значением наклонения (последнее есть не что иное, как выражение способа отношения Т1 к Т говорящим, например, как факт, предположение и т. д.); с другой стороны, Т1 определяется значением времени (т. е. отношением к моменту речи). Например: «Дом ( Т ) был стар ( Т1 )» [Ibid.: 189].

В отличие от предложения, «фраза – актуализированная единица сообщения. Она не имеет собственной грамматической структуры. Но она имеет свою звуковую структуру, которая заключается в ее интонации. Именно интонация образует фразу. Любое слово или группа слов, любая грамматическая форма, любое междометие могут стать, если этого потребует ситуация, единицей коммуникации. После того, как эти семиологические ценности актуализованы интонацией, мы имеем дело с фразами» [Ibid.: 190]. В отличие от фразы, «предложение – это определенная грамматическая структура, и нельзя предвидеть, в каком типе фразы воплотится данное предложение. И если фраза чаще всего имеет структуру предложения, она может равным образом и не иметь этой структуры: Вот, Да, Вон! и т. д.» [Karcevsky 1937: 62]. И все же, «в определенном смысле предложение сближается с фразой. Его образование требует вмешательства говорящего лица, что предполагает диалог. Предложение, чтобы быть реализованным, должно получить интонацию фразы» [Ibid.: 62 – 63]. Наиболее отчетливо понятия предложения и фразы разграничиваются в последней теоретической работе Карцевского – в его статье «О паратаксисе и синтаксисе в русском языке»: «Предложение – определенная грамматическая структура, которая характеризуется присутствием предиката. Этот последний оказывается результатом вмешательства говорящего лица в синтагматическое сцепление, отчего происходит коренное изменение отношений определяемого и определяющего. Это изменение состоит в появлении значения лица, наклонения и времени» [Karcevsky 1948: 33]. «Фраза – это функция диалога. Это единица обмена между собеседниками. Как и всякий лингвистический факт, она имеет два аспекта. В понятийном плане – это единица коммуникации; в плане звуковом – это единица, часто очень сложная, интонации» [Karcevsky 1948: 34].

Интонация у Карцевского, выступая таким образом в качестве актуализатора, служит для преобразования грамматических структур в единицы коммуникации (фразы, по терминологии Карцевского). Интонация, выполняющая функциональную роль, не только оформляет грамматические структуры, но и выражает коммуникативное намерение говорящего [41] .

Интонации, несомненно, принадлежит важная роль в организации высказывания. Ее роль принадлежит к области тех вопросов, без ответа на которые в настоящее время почти невозможно решать вопросы о целостности высказывания: интонация организует его фонетически, придавая ему определенную смысловую законченность, определяя его коммуникативный тип; расчленяет его на смысловые группы, выделяет слова (и, в частности, предикат) в соответствии с их смысловым весом и т. д.

Фраза Карцевского находится, таким образом, на уровне интеграции всех различных других уровней, выделяемых в процессе анализа языка. Если термин «фраза» Карцевского, отмечает В. Г. Гак, не вполне удачен, «то сама мысль о “переплавке” в ней единиц различных уровней заслуживает внимания» [Гак 1967: 72].

Понятие «фраза» Карцевского, по сути дела, совпадает с понятием «высказывание» В. Матезиуса, которое не имеет собственной, отличной от предложения, грамматической структуры и представляет собой результат актуализации предложения, его приспособление к определенной реальности. «Фраза» Карцевского близка также «высказыванию» в работах Б. Трнки, М. Докулилла и Фр. Данеша, развивающих идеи В. Матезиуса и определяющих высказывание как простейшее языковое проявление, связанное с определенной ситуацией [Baxeê 1964: 165]. Б.Трнка вводит высказывание в особый суперсинтаксический уровень, который он помещает над фонологическим, морфологическим и лексическим [Trnka 1964: 38].

Р. Якобсон применил понятие актуализации для изучения падежных значений. Так, один из признаков падежей, выделенных Якобсоном, «объемность» служит целям актуализации предметного понятия с помощью категорий целого и части [Jakobson 1936].

Различение предложения и фразы получило распространение во французском языкознании. Предложение рассматривается как структура-схема, не имеющая интонационного признака. Коммуникативной единицей считается фраза [Bonnard 1959: 162; Pottier 1965: 273].

Теория актуализации, получившая развитие в Женевской школе, дает возможность подойти к проблеме дихотомии языка и речи с функциональной точки зрения. В концепции женевских лингвистов язык выступает в двух аспектах – социальном и индивидуальном, что связано с самой природой процесса общения, связывающего язык как социальное явление с языковым сознанием носителя этого языка. Из соотношения языка и речи как социального и индивидуального вытекает их соотношение как потенциального, виртуального и реализованного, актуального. Эти определения идут от соссюровского понимания языка и речи, в которых объединены психологический и социальный аспекты как средства общения.

В истории языкознания почти во всех научных направлениях делалась попытка выделить в языковом знаке «постоянные» и «переменные» элементы, установить сферу устойчивого и изменчивого. Так, в традиционной семасиологии это различие формулировалось в виде противопоставлений: узуального и окказионального (Г. Пауль), прямого и переносного (Г. Стерн), ближайшего и дальнейшего (А. А. Потебня), значений и употреблений слова (В. В. Виноградов); в функциональной лингвистике в виде «первичной и вторичной семантических функций слова» (Е. Курилович), «знаков языка» и «знаков речи» (Ф. Микуш), «прямой и смешанной речи» (Л. Блумфилд) и др.

Теория актуализации Женевской школы привела к постановке вопроса о реальности и объективности существования системы языка [42] . Вслед за Соссюром последняя понималась как некоторая психологическая или социолингвистическая категория – языковое знание, языковая способность человека. Современной версией такого психосоциологического подхода является введенное Н. Хомским различение языковой компетенции и языкового исполнения. Компетенция понимается как некоторое порождающее устройство, создающее речевые произведения [Хомский 1972]. Следует заметить, что термин «исполнение» применялся еще Соссюром. Преимуществом подхода Хомского является стремление придать речеобразованию творческий характер.

В современной лингвистике закрепились термины «виртуальное» и «актуальное». «Онтологическими определениями, наиболее адекватно выражающими внутренние характеристики языка и речи, – пишет исследователь научного творчества Соссюра Н. А. Слюсарева, – мы считаем противопоставление виртуального и актуального , области конструктов и области реальных объектов, системы и текста » [Слюсарева 1975: 25].

Языковой знак по своей природе двойствен, с одной стороны, он связан с механизмом общения, отражая в той или иной форме и мере ступени абстрагированного познания явлений и предметов реального мира, с другой – он связан с формированием мыслей и выражением различных интенций говорящего и слушающего в процессе общения.

Учение об актуализации Ш. Балли получило довольно продуктивное развитие во французской и отечественной лингвистике.

Вопрос актуализации занимает значительное место в работах Л. Теньера [Tesnière 1959]. Однако в интерпретации понятия актуализации между Балли и Теньером есть расхождения. Балли обращает внимание больше на логико-психологический аспект явлений, во всяком случае, нечетко отделяет его от аспекта грамматического; он понимает актуализацию в чрезвычайно широком смысле, включая сюда, наряду с грамматическими элементами, экстралингвистические факто ры, в то время как Теньер выдвигает на первый план лингвистический, грамматический аспект.

Балли уделял преимущественное внимание грамматическому аспекту актуализации. Вопросы актуализации лексического потенциала языка получили развитие в работах Р. Галиссона. Галиссон разграничивает три типа актуализации в зависимости от процессов, происходящих в компонентном составе значения [Galisson 1970].

Особо следует остановиться на понятии актуализации в концепции Г. Гийома, поскольку оно, наряду с учением Балли, оказало влияние на формирование авторитетного направления современной французской лингвистики – теории праксематики.

Гийом особо отмечает, что «именно на явлении перехода при производстве речи из языка» была сконцентрирована основная часть его исследований [Гийом 1992: 9]. Он также настаивает на приоритете термина «актуализация», которое он использовал до Балли. Гийому принадлежит самостоятельная разработка идеи язык/речь в виде противопоставления потенции и реализации, потенциальных и актуализованных единиц к моменту публикации «Курса общей лингвистики» Соссюра в 1916 г. Не исключено, что идея языка и речи была воспринята Гийомом через посредство А. Мейе. В то же время имеются существенные расхождения в понимании этой дихотомии Гийомом и представителями Женевской школы.

В семантике Гийома триада «языковая деятельность – язык – речь» представлена как «язык – потенциальный язык – актуализованный язык». Он вводит термин discours, который представляется ему более подходящим для рассуждений о реализации потенциального языка, т. е. системы, в различных видах речи (мысленной, звучащей, письменной) при ее построении.

Основанием любого вида речи является потенция, система, присутствующая в сознании человека. Гийом противопоставляет постоянный характер этой системы временному характеру другой системы – речевой, актуализованный. Это положение Гийом схематически представлял с помощью знака интеграла, который позволяет выразить мысль о постоянстве языковой системы, лежащей в основе множества возможных и реализуемых речевых актов:

Балли отмечал, что актуализация затрагивает и глагол. Гийом показал, как происходит его актуализация. По Гийому, форма инфинитива, в которой глагол фиксируется словарем, является не только «именем собственным глагола» (Балли), но и его виртуальной формой, получающей актуализацию в индикативе.

В рамках теории праксематики, созданной группой лингвистов университета Поля Валери в Монпелье, развивается когнитивный подход к проблеме актуализации. Как заявляют сами авторы этой теории, ее основой послужило, с одной стороны, учение Балли, с другой – идеи Гийома и других представителей психосистематики [Bres 1998: 59].

В отличие от системного подхода Балли, актуализация в праксематике рассматривается как процесс, основанный на системных свойствах языка, посредством которого реализуется конкретный речевой акт. Праксематика определяется как теория производства смысла. Брес указывает, что в учении Балли содержится праксематический подход к актуализации. Он иллюстрирует это на примере canis latrat, по поводу которого Балли писал, что актуализация «вытекает только из ситуации или из контекста» [Балли 1955: 95]. Представители праксематики расширили понятие контекста Балли: контекст во всех случаях участвует в актуализации, но степень его участия определяется характером взаимодействия между участниками речевого акта и типом языка. С одной и той же ситуацией связано бесконечное количество контекстов. «Субъект актуализирует высказывание на основе и в зависимости от определенного контекста, который он создает, в зависимости от взаимодействия с адресатом и на основе ситуации» [Bres 1998: 66]. В то время как у Балли говорящий актуализирует слова языка, праксематика в своем учении об актуализации опирается также на идеи Бахтина об интертекстуальности. У Балли актуализация затрагивает не означаемое, а его объем, в праксематике предметом актуализации является смысл.

В концепции Балли актуализация касается не языка, а перехода от языка к речи. Такой подход оспаривается Гийомом и представителями праксематики. Гийом проводил различие между потенцией (язык) и реализацией (речь). Языковой акт не состоит только в производстве актуализованной единицы фразы, но включает в актуализацию предшествование этой операции – производство потенциальной единицы – слова. Так же как у Гийома в праксематике актуализация понимается как процесс. Язык рассматривается как социально регулируемая моделирующая система, постоянно находящаяся в состоянии реконструкции в акте речи.

По мнению Бреса, связь языка с реальностью посредством актуализации носит у Балли в определенной степени механический характер. Слова служат для называния вещей, существующих как таковые в реальности до и независимо от их языковой категоризации.

Праксематика постулирует, что реальность существует, но ее можно постигнуть не иначе как посредством языковой категоризации в форме дискретных единиц. Посредством актуализации язык вступает в контакт с реальным миром. Функции актуализаторов выполняют парапраксемы.

Так же как у Балли, в праксематике используется понятие представления, но в ином смысле. Выражение мысли в речевом акте осуществляется в форме языкового представления мысли, которое называется «спектакуляризацией» (spectactularisation) и определяется как «совокупность языковых операций (номинация, выражение критерия реальности, дискурсивные программы), служащих для репрезентации реальности» [Bres 1998: 71]. Это представление реальности осуществляется посредством «просеивания» через праксемы (логосфера), которое позволяет «расчленить» реальность, означить ее. В этом плане актуализация заключается в осуществлении своего рода «инсценировки» (праксемы) и в воплощении ее разными способами в реальность (парапраксемы).

Представители праксематики стремятся преодолеть несогласованность отдельных сторон учения Балли об актуализации. Так, в отличие от Балли, у которого актуализация носит дискретный характер, предлагается более диалектический подход – ступенчатый. При этом привлекается разработанное Гийомом понятие хроногенеза (языковое представление времени). В праксематике это понятие было дополнено топогенезом (языковое представление пространства).

У Гийома заимствуется отсутствующее в концепции актуализации Балли понятие времени. В учении Гийома понятие времени актуализации, которое он называет «оперативным», выступает как один из основных принципов понимания процесса актуализации. Оперативное время является частью дискурсивного времени. Оно представляет собой ничтожно малое время, которое практически невозможно измерить и которое имеет место в моменты, предшествующие актуализации единицы языка до ее реализации в речи.

В праксематике оперативное время понимается как время программирования в сознании языкового выражения мысли.

В отличие от Балли, у которого актуализации подлежат только предложение и члены предложения, в праксематике актуализируются четыре единицы: слово, синтагма, фраза, дискурс. В учении Балли об актуализации вопрос о смысле не рассматривается. В то же время у него есть высказывания, дающие представление об актуализации как порождении смысла. Актуализованное понятие, – писал он, – «в результате соприкосновения с действительностью приобретает бесчисленное множество характерных черт, мыслимых как поддающиеся уточнению» [Балли 1955: 88]. Вопрос производства смысла в речи, изучение его как процесса актуализации, является основной целью праксематики.

Большой интерес представляет изучение праксематикой актуализации текста. Постановка этой задачи отличается новизной и является перспективной, так как в других учениях об актуализации наибольшей единицей, подлежащей актуализации, является предложение. К языковым уровням добавлена полиорганическая актуализация (голос, жесты, мимика).

Таким образом, в праксематике преодолевается присущий учению Балли преимущественно статический подход к механизму актуализации: она стремится представить производство смысла в его оперативной динамике. Язык рассматривается как система одновременно произведенная, служащая для производства и производящаяся в любом акте речи, социальной вербальной интеракции, контексте и времени. В этом плане актуализация определяется как «конкретная операция субъекта высказывания, в которой заключается акт речи, включенная во время, предшествующее языковому выражению, в течение которого осуществляется праксемическое, парапраксемическое, фрастическое, текстуальное программирование с целью реализации языкового выражения» [Bres 1998: 79].

Идеи Балли об актуализации языковых знаков получили плодотворное развитие и в отечественном языкознании.

Некоторые лингвисты, опиравшиеся в своих исследованиях на теорию актуализации Ш. Балли, пришли к заключению о целесообразности выделения актуализаторов в отдельный разряд: «Актуализаторы выполняют в механизме языка очень важную и ответственную роль. Целесообразно поэтому в лексико-семантической системе языка выделить не две группы, не два типа слова, а три: знаменательные, служебные и дейктические, или десигнаторы, форматоры и актуализаторы» [Левицкий 1970: 48]. Сделав обзор средств актуализации в различных языках, Ю. А. Левицкий выдвинул предположение, что система актуализаторов является «одной из языковых универсалий, т. е. средством, регулярно повторяющимся в каждом языке» [Левицкий 1970: 242].

В работах В. Г. Гака исследование процессов актуализации тесно связано с проблемой выбора языковых средств в акте общения [Гак 1983]. Проблема выбора языковых средств выдвигает на первый план ономасиологический аспект анализа – от внеязыковой действительности к языковым средствам. Такой подход является ведущим в теории номинации и в сопоставительных исследованиях В. Г. Гака. Проблема актуализации в его концепции ориентирована в большей степени на семасиологический аспект семантического исследования – от языковой формы к внеязыковой действительности. При этом разграничение ономасиологического и семасиологического аспектов условно, поскольку в конкретном семантическом анализе они комбинируются.

З. И. Хованской разработан анализ процесса актуализации лексических и фразеологических единиц языка, а также грамматических средств. Процесс актуализации обнаруживает наибольшее разнообразие на уровне лексико-фразеологических единиц. З. И. Хованская подчеркивает, что «исследование способов приспособления лексического содержания к различным коммуникативным условиям могло бы пролить новый свет на законы функционирования, природу вариативности и процесс развития языка» [Хованская 1984: 221]. Работы З. И. Хованской, также как и В. Г. Гака, в определенной степени восполняют недостаточное исследование актуализации лексических и особенно фразеологических единиц у Балли и у других лингвистов, уделявших преимущественное внимание реализации грамматических средств.

З. И. Хованская принимает за основу понятие актуализации в его широкой трактовке Ш. Балли. Основными факторами лексической актуализации, по ее мнению, являются следующие: 1) семантическая специфика актуализирующейся единицы; 2) коммуникативные условия речевого акта; 3) природа и функции контекста. Специфические черты актуализации фразеологических единиц связаны прежде всего с их раздельнооформленностью и образно-оценочной природой. В актуализации грамматических средств языка З. И. Хованская, также как и Ш. Балли, выделяет индивидуализацию и конкретизацию грамматического признака при сохранении его основного значения.

§ 4. Лингвисты Женевской школы – основоположники изучения дискурса

Современная теория дискурса воплощает единство двух подходов к изучению своего предмета – коммуникативный и когнитивный. Такой синтез, соответствующий реализации в дискурсе двух основных функций языка – коммуникативной и когнитивной, является плодотворным в плане изучения всех факторов – лингвистических и экстралингвистических, участвующих в формировании дискурса.

В историографической литературе не получил достаточного освещения тот факт, что коммуникативный подход к языку, предопределивший развитие дискурсивных исследований, восходит к сформулированной Ф. де Соссюром лингвистике речи, получившей развитие в работах его женевских учеников и последователей Ш. Балли, А. Сеше, С. Карцевского и Л. Прието. Как будет показано ниже, они также заложили когнитивный подход к изучению дискурса.

Историографический интерес в плане филиации идей и установления приоритетов представляет вопрос о происхождении лингвистического термина «дискурс» и о введении его в научный оборот.

В «Курсе общей лингвистики» Ф. де Соссюра изучение языка было ограничено преимущественно представлением его как системы произвольных знаков, обладающих реляционными свойствами. Следует отметить, что Соссюр не отрицал, как иногда до сих пор считают, изучение языка в коммуникации. Рукописные источники «Курса» свидетельствуют о том, что им была намечена программа лингвистики речи, которую он не успел осуществить. Как будет показано ниже, многие пункты этой программы получили развитие в Женевской лингвистической школе.

Слово discours встречается в рукописных источниках «Курса общей лингвистики» Соссюра. Во 2-м курсе лекций discours определяется как «речевая цепь» и противопоставляется «внутреннему тезаурусу, памяти» [Godel 1957: 259]. При подготовке «Курса» его издатели Ш. Балли и А. Сеше заменили discours на parole . Прилагательное discursif Соссюр использовал в значениях «синтагматический» (2-й курс), в сочетаниях «дискурсивный порядок» (1-й курс) и «дискурсивные единицы» (2-й курс).

Соссюр объединял под названием «речь», в то же время разделяя их, два различных аспекта речевой деятельности: с одной стороны, реализацию знаков, с другой, – образование сложных знаков. Очевидно, Соссюр имел в виду первый аспект, когда сравнивал речь с исполнением музыкального отрывка [Ibid.: 163]. Это сравнение было включено издателями Балли и Сеше в «Курс общей лингвистики»: «Фонация, то есть реализация акустических образов, ни в чем не затрагивает самой системы. В этом отношении язык можно сравнить с симфонией, реальность которой не зависит от способа ее исполнения...» [Соссюр 1977: 56].

Из записей лекций Соссюра студентами видно, что, сравнивая язык с музыкальным произведением, с различными его исполнениями, он говорил об «исполнении в речи того, что дано в языке» [Engler 1968: 330]. Не ясно, что имел в виду Соссюр: слова, фразеологические группы или фразы. По мнению Р. Годеля, соотношение с системой, введенное издателями, не совсем удачно в этом контексте: не язык как систему следовало соотнести с музыкальным отрывком. «Симфония, соната или романс, фиксированные посредством музыкальной записи, продукт того же свойства, что и текст, который перечитывают или пересказывают. Индивид, принимающий участие в разговоре или выступающий перед аудиторией, одновременно и композитор и исполнитель подобно музыканту, который импровизирует. То, что в музыкальной композиции может сравниваться с системой языка, – это система мелодических, гармонических, метрических и ритмических значимостей (лады, тональности, аккорды, размеры и др.), используемые композиторами» [Godel 1957: 40 – 41].

Обобщая различные определения речи Соссюром, Годель подводит их к современному пониманию дискурса. «Пользование социальным кодом предполагает реализацию языковых способностей: первая, управляющая речевым аппаратом, проявляет себя в процессе реализации знаков... Вторая, объединяя в знаке (акустическом образе) “идею со звуковым знаком”, означаемое с означающим, осуществляется, несомненно, в процессе отбора знаков в зависимости от определенной ситуации; третья способность, наконец, организуя знаки в систему, проявляется посредством комбинаций, осуществляемых индивидом для выражения своей мысли. Реализация означающего голосом, реализация означаемого ситуацией, конструирование фраз, – вот что представляет собой речь...» [Ibid.: 154].

Другой исследователь научного творчества Соссюра, представитель младшего поколения Женевской школы Р. Амакер, справедливо полагает, что термин «дискурс» должен занять подобающее ему место в соссюровской терминологии [Amacker 1975: 190] и, добавим мы, также и его последователей по Женевскому университету.

Стимулирующая роль Соссюра в становлении и развитии французской школы дискурса обосновывается в статье К. Арош, П. Анри, М. Пеше «Семантика и переворот, произведенный Соссюром: язык, речевая деятельность, дискурс». «В перевороте, произведенном Соссюром, есть одна сторона, которая, как представляется, недостаточно привлекала внимание исследователей; это тот факт, что этому перевороту в теоретическом плане соответствуют глубокие изменения в подходе лингвиста к речевой деятельности» [Арош 1999: 146]. «Пеше, – пишет во вступительной статье к этой книге ее редактор и составитель П. Серио, – представляет дискурс как новое формулирование соссюровской речи, освобожденное от субъективных импликаций» [Серио 1999: 36].

В лингвистической литературе распространено мнение, что терминологический смысл слову «дискурс» придал Э. Бенвенист. Между тем приоритет в этой области принадлежит бельгийскому лингвисту Э. Бюиссенсу, лингвистическая концепция которого мало известна в нашей стране. В само название его работы 1943 г. входит слово discours [Buyssens 1943].

Бюиссенс подходил к определению дискурса одновременно с семиологической и функциональной точек зрения. Он разделял мнение Соссюра о том, что язык – это система, а речь – деятельность. Под речью Соссюр объединял две вещи: 1) комбинации, с помощью которых говорящий использует код языка и 2) механизм, позволяющий ему материализовать эти комбинации. Первое Бюиссенс называет дискурсом, а второе – речью. Речь – устный семический акт. Дискурс – устная сема. Под семой Бюиссенс понимал любое средство (например, свисток), использование которого обеспечивает общение. «Дискурс является функциональной составляющей речи» [Buyssens 1943: 130]. Они соотносятся как абстрактное и конкретное, инвариант и вариант.

В отличие от Соссюра, Бюиссенс считал, что отправным пунктом лингвистических исследований должен быть не язык, а дискурс, поскольку только в этом случае возможно учитывать вариации, возникающие в процессе функционирования языка. Следует основываться на дискурсивных фактах, из которых абстрагируется система: «Дискурс – альфа и омега лингвистики» [Buyssens 1943: 95]. Таким образом, более 65 лет назад Э. Бюиссенс выделил дискурс как приоритетную область лингвистических исследований.

Понимание Бюиссенсом дискурса представляет тем больший интерес, что оно оказало определенное влияние на разработку семиологии коммуникации и сигнификации представителя Женевской школы Л. Прието. Не случайно А. А. Уфимцева называет обоих основоположниками знаковой теории дискурса [Уфимцева 1990: 168].

Коммуникативный подход к языку, предопределивший развитие дискурсивных исследований, восходит к сформулированной Соссюром триаде «язык (langue) – речь (parole) – речевая деятельность (langage)» и разграничению внутренней и внешней лингвистики. «Язык (langue) Соссюра и Бенвениста... является пресуппозицией любого дискурса и в то же время предопределяет условия превращения в дискурс, т. е. условия функционирования акта высказывания» [Греймас, Курте 1983: 525].

Следует согласиться с В. М. Лейчиком в том, что восприятие теории Соссюра через дихотомию «язык – речь» является неполным [Лейчик 2009: 293]. Не был оценен по достоинству третий член – le langage, перевод которого как «речевая деятельность» не отражает полностью содержание, которое вкладывал в него Соссюр. Он понимал этот термин в более широком смысле, чем langue . «Язык – только определенная часть – правда, важнейшая часть – речевой деятельности» [Соссюр 1977: 47]. Мнение В. М. Лейчика совпадает с приведенным выше выводом М. Пеше: «Во всяком случае, хотя Соссюр и не называет речевую деятельность как комплексное языковое /речевое явление дискурсом, можно утверждать, что в его теории концепт “речевая деятельность” является провозвестником концепта “дискурс”» [Лейчик 2009: 295].

Дискурсивные исследования могли начаться только при восходящем к концепции Соссюра и его женевских последователей изучении языка в синхронии, поскольку это состояние языка является необходимым условием реализации совокупности лингвистических и экстралингвистических факторов формирования дискурса. Поскольку экстралингвистические факторы включают такие синхронные по своей природе компоненты, как социологические, психологические, фоновые, прагматические, паралингвистические, термин «дискурс» неприменим к диахроническим исследованиям и должен заменяться на термин «текст».

Современная когнитивно-дискурсивная парадигма была подготовлена функционализмом, основателем которого наряду с Пражской является и Женевская школа. Функционализм этой школы можно определить в широком смысле как изучение механизма использования языка – семиотической системы – в практике человеческого общения.

Для Женевской школы характерно изучение функционирования языка как структурно-семиотической системы в тесной связи с субъектом речи. Е. С. Кубрякова справедливо отмечает, что «дискурсивное направление исследований рождается только в противопоставлении функционализма формализму» [Кубрякова 2000: 11].

В Женевской школе было также сформулировано такое необходимое условие дискурсивных исследований, как социальный характер речи. В современной лингвистической литературе дискурс определяется как социально обусловленная организация речи. В «Курсе общей лингвистики» Соссюра понятие «речи» характеризуется преимущественно индивидуальными чертами. В то же время рукописные источники и личные заметки Соссюра свидетельствуют о том, что он наделял речь и признаками социальности. Определение речи как социального явления в наибольшей степени проявилось в теории актуализации Ш. Балли и С. Карцевского, в которой был заложен коммуникативный подход к изучению дискурса. В литературе нередко встречается высказывание, что дискурс – это актуализованный язык. Такое определение дискурса восходит к теории актуализации, разработанной в рамках Женевской школы.

Когнитивный подход к проблеме актуализации развивается в теории праксематики, разрабатывающейся группой лингвистов университета Поля Валери в Монпелье (Франция). Как заявляют сами авторы этой теории, ее основой послужило учение Балли и некоторые идеи психосистематики [Bres 1998: 59].

В современной коммуникативной лингвистике является общепринятым мнение, что порождение дискурса не ограничивается языковыми схемами и моделями. В этом процессе участвуют также коммуникативные ситуации, прототипические когнитивные модели, прагматические факторы, паралингвистические средства. Задолго до становления дискурсивной лингвистики большинство этих средств было выделено и описано в теории актуализации Женевской школы.

Когнитивный подход к изучению дискурсивных явлений наиболее отчетливо проявился в учении Балли о модусе и диктуме, основанном на активности субъекта и модальности речи. Согласно Балли, смысловой субстрат высказывания всегда содержит эксплицитно или имплицитно два субъектно-предикатных комплекса: субъект и предикат акта коммуникации – «модус» и субъект и предикат высказывания – «диктум».

Французский лингвист Д. Менгено отмечает, что область исследований, выделенная Балли, получила развитие в разных теориях. Ряд лингвистов включают учение о модусе и диктуме в синтаксис, другие относят к прагматике [Maingueneau 1991: 115]. Понятие модуса получило развитие в анализе дискурса О. Дюкро, выделившего так называемые «эксплицитные маркеры», которые добавляются к глаголам. Например, глаголы estimer , croire , être d’avis и др. (глагольные флексии, по терминологии Дюкро) указывают на «обязательство» субъекта по отношению к своему высказыванию. Дюкро разработал семантический дискурсивный анализ для некоторых подобных глаголов, так называемых «глаголов мнения» [Ducrot 1975].

Бинарный подход к акту коммуникации близок положениям теории речевых актов – одного из направлений изучения дискурса. Сторонники этой теории утверждают, что смысл высказывания заключается в приложении некоей иллокутивной силы (приказание, утверждение, вопрос и т. д.) к некоторой пропозиции, или содержанию. Изучение иллокутивных сил относится к прагматике, а пропозиций – к семантике логического типа. Точка соприкосновения между этой современной теорией и представлением мысли у Балли в том, что субъективный элемент (реакция) у Балли соответствует прагматической иллокутивной силе, а объективный – пропозиции.

Выделение комплекса вопросов, связанных с субъектом и адресатом, их взаимодействием в коммуникации, ситуации общения, роль аффективного фактора в языке, использование языка как средства воздействия дает основание считать, что в Женевской школе был разработан прагматический подход к изучению дискурса. Характерно название книги Ш. Балли «Язык и жизнь», в которой предвосхищены многие проблемы прагматического направления современной теории дискурса. Во вступительной статье к этой работе В. Г. Гак писал: «В самом названии книги Балли подчеркивает связь языка (не в смысле langue Соссюра, а как дискурсивную практику. – В. К .) с жизнью. Живой язык существует лишь в сознании говорящих на нем людей, законы языка объясняются законами человеческого разума и общества... В процессе общения собеседники (коммуниканты) взаимодействуют и оказывают влияние друг на друга» [Гак 2003: 8].

Балли принадлежит заслуга в определении понятия «ситуация». Прагматический аспект проявляется посредством эксплицитного или имплицитного присутствия ситуации в формировании содержания сообщения (высказывания, по терминологии Балли). Эти обстоятельства зависят от социального и личного опыта участников коммуникации, целевых установок, степени актуализации текущих событий. А. Сеше также обращал внимание на важную роль ситуации в дискурсе. «В повседневной речи... слова выражают сами по себе лишь ограниченную часть того, что позволяет понять ситуация или текст» [Sechehaye 1930: 354]. Он также указывал на роль ситуации как средства, обеспечивающего вариативность языкового выражения. «В высказывании, использующем грамматические и неграмматические эллипсисы... в зависимости от выражаемой мысли и потребностей момента одна и та же идея может быть представлена разными способами... Будучи выражены по-разному, эти высказывания достаточно понятны благодаря ситуации, в которой они употребляются» [Sechehaye 1933: 71]. К этому вопросу Сеше возвращался и позже, введя понятие «контекста», под которым он понимал совокупность прагматических и экстралингвистических условий успешности дискурса. «В действительности, язык никогда не устанавливает непреодолимого препятствия... при условии, что имеется... общее осознание ситуации. Таким образом, серьезной ошибкой было бы... придавать слишком большое значение тексту , то есть мы хотим сказать, – всем сигнификативным сущностям языка, и слишком малое значение – контексту , под которым мы здесь понимаем все остальное» [Сеше 2003б: 200].

Сеше наметил также социолингвистический подход к изучению дискурса. «Людей, говорящих на разных языках и даже на одном языке, разделяет не язык, а различия в интеллектуальном развитии, обычаи, культура, опыт, уровень образования. Часто именно этот барьер препятствует эффективной коммуникации» [Там же].

Балли сформулировал понятие социальной среды, принадлежность к которой обусловливает выбор языковых средств. «В основе понятия среды... лежит или состояние , характерное для всех членов данной группы, то есть условия бытия, независимые от человека и стоящие над ним, или обычные формы деятельности и мысли , наблюдаемые в данной среде, или чаще всего – сочетание этих факторов, которые в свою очередь определяют взаимоотношения между людьми внутри группы» [Балли 1961: 252]. В понятие состояния Балли также включал такие характеристики индивидов, как принадлежность к определенному общественному классу, культурно-образовательный уровень, моральные принципы. Это понятие среды можно рассматривать как основу выделения типов дискурса, являющегося одной из задач современной теории дискурса. Балли, в частности, выделил экспрессивный дискурс, цель которого – дать положительную или отрицательную оценку предмету сообщения, вызвать в сознании адресата (адресатов) адекватные представления. Экспрессивный дискурс минимально ориентирован на адресата, поскольку эмоционально-экспрессивное отношение к содержанию высказывания в большей степени замкнуто на самом субъекте.

Для понимания дискурса наряду с другими параметрами необходимо учитывать функциональный стиль [Кибрик 2009: 19]. В 2009 г. исполнилось 100 лет со дня выхода в свет фундаментальной работы Ш. Балли «Французская стилистика», благодаря которой он вошел в историю лингвистической науки как основатель новой лингвистической дисциплины. Разработанное Балли учение о функциональных стилях (типы речи в его терминологии) является предтечей типологического подхода к изучению дискурса (разные виды дискурса в зависимости от сферы использования языка, ситуации общения, характера отношений между участниками коммуникации). Эта область лингвистической концепции Балли позднее получила развитие в работах французских лингвистов в рамках изучения выделенных ими видов дискурса (политический, профсоюзный, дидактический, повествовательный, аргументативный и др.).

Изучение политического дискурса занимает значительное место в работах Ж. Б. Марселлези, Л. Геспена, Л. Курдес, Ж. Шаво, Ж. Куртина, К. Кербрат-Оречьони, М. Пеше и др.). В то же время в современных дискурсивных исследованиях незаслуженно мало места занимают такие типы речевой коммуникации, выделенные Балли, как разговорная речь и арго.

С. Карцевский выделял диалогический тип дискурса, который он определял как «своего рода поединок», словесную дуэль между двумя его участниками. При этом «участник» А является «атакующим», ему-то и принадлежит инициатива. Его партнеру остается только отвечать на выпады , объектом которых он является» [Карцевский 1984: 133]. Нетрудно заметить, что диалогический дискурс у Карцевского очень близок аргументативному, полемическому.

В 80-е гг. ХХ в. фанцузские лингвисты обратились к изучению реализации аргументации в дискурсе (О. Дюкро, Ж.-К. Анкомбр, А. Портин, М. Эбель, М. Ж. Борель и др.).

Представители Женевской школы выделили и заложили основу изучения сопровождающих речь паралингвистических средств, получивших интенсивное развитие в дискурсивной лингвистике. Изучая жесты в рамках теории актуализации, Балли выделил их референтную функцию. Например, приказание покинуть комнату может быть выражено не только языковыми средствами, но также жестом и мимикой. В современной теории дискурса паралингвистические средства изучаются в связи с предметной областью использования языка (дейктические жесты), их семантической функцией (как сопровождающие некоторые коммуникативные акты) и иллокутивной силой. В отдельную область исследования выделилось изучение этнокультурной специфики таких паралингвистических средств, как жесты, мимика, отличающиеся даже в близких культурах. Это направление имеет большую практическую значимость, так как незнание этнокультурного паралингвистического кода может привести к снижению эффективности межкультурной коммуникации.

Н. Д. Арутюнова среди направлений, стимулировавших развитие дискурсивных исследований, называет изучение разговорной речи [Арутюнова 1990: 137]. Это касается, прежде всего, прагматического аспекта дискурса, поскольку релевантными свойствами разговорной речи являются активность субъекта, эмоциональность и экспрессивность, эллиптичность, восполняемая использованием паралингвистических средств. Изучением разговорной речи занимались Ш. Балли и С. Карцевский. Балли выделил такие характеристики разговорной речи, как среда и сфера использования. Как отмечал Ц. Тодоров, описанный Балли эффект «намека на среду» получил развитие при разработке так называемой теории клише в рамках французской литературной семиотики [Тодоров 1975: 60 – 61]. Карцевский высказал продуктивную для исследования разговорной речи мысль: изучать в контексте паралингвистических средств междометия.