У-гу! у-гу! у-гу! — прокричала за рекою птица.
Первые петухи начинали петь далеко, на хуторе.
Посидели еще, подождали. И теперь уже вместе, Николай с собакою впереди, пошли к дальнему углу, где рвался Волчок.
И снова он потянул от городьбы в сторону.
— Стой здесь, я пройду, — сказал Николай.
Прошли недалеко. Волчок кинулся и схватил что-то темное. Это была кепка. Уже потом, на свету, разглядели ее: большая серая кепка, новая, но уже сальная от грязи на подкладке, по ободу околыша. Пахло от нее одеколоном.
Остаток ночи не спали. Когда развиднелось, сходили дальше и нашли след машины, разворот ее.
С утра Николай отослал Артура на хутор с наказом:
— Кум Петро вечером пускай надъедет, с ружьем. Передай ему, что и как, но чтобы не болтал. Узнает начальство, заставит на ферму вернуться. А там не привесы пойдут, а отвесы.
Артур ускакал, Николай пас быков, стараясь держать их дальше от леса. Он курил за цигаркой цигарку, боясь задремать, и слушал, не раздастся ли гул мотора, редкий в этих местах, а теперь и опасный.
Но тихо было в лугах. Лишь трель жаворонков, щебет ласточек да быстрые скворчиные стаи с шумом проносились над головой.
Гул автомобильный все же появился. Машина шла по займищному лесу, от Ярыженских лугов, от хутора, а значит, была колхозной. Но Волчок насторожился, и Николай, тревожась, вглядывался в зелень уремы: кого еще бог несет?
Наконец из займища выбрался «УАЗ». Добежав до первого пригорка, он огляделся с него и покатил прямиком к гурту. Машина была колхозной. У Николая от сердца отлегло. Волчок еще порыкивал, тревожась, пока хозяин не успокоил его:
— Свои, Волчок, свои…
Машина остановилась недалеко, и Николай пошел к ней, встречая председателя колхоза — Липатыча, Алексея Липатыча, для кого как. Липатыч два десятка лет уже начальствовал в колхозе, поседел здесь. А прозвище имел Медовучий — за сладкие речи.
— Здравствуй, здравствуй, хозяин, — выходя из машины, с улыбкой приветствовал он Николая, жал ему руку. — Хозяин, настоящий хозяин. Скотина, попасы — все вокруг твое, — разводил он руками. — Кузьма Скоробогатый. Вы все теперь — хозяева. А Липатыч — на подхвате. Достань, добудь, обеспечь. Вот мои функции.
Николай переминался, смущенный.
— Такая жизнь пошла, — продолжал председатель. — Спасибо, что в шею не гоните. А то ли еще будет? Да, уже сейчас… Вчера в пять часов дня подъезжаю к комбайнам, они просо убирали. Комбайнеры домой собираются. Конец рабочего дня. И я им — не указ. Ты, например… С хутора увеялся, и слуху о тебе нет. Где ты, что… Может, половины гурта уж нету. Воровство вокруг.
Липатыч лил и лил свои речи, гурт обходя и оглядывая бычков.
— Но за тобой как в затишке. Ты — человек надежный, — хвалил председатель. — Тем более не пьешь теперь. Не пьешь ведь?
— Не имею права. Язва, — объяснил Николай. — Да и годы…
— Таких людей мы всегда поддержим, — обещал Липатыч. — А то едут из города, землю им подавай, новым хозяевам. Бычка от телки, пшеницу от ячменя не отличат… Дай землю! Будем жаловаться! И жалуются… — сокрушался Липатыч и тут же строжел: — Но мы у них в поводу не пойдем. Мы своих людей будем поддерживать, таких, как ты. Быков вырастил на завид! Они, считай, подыхали. Я помню весну, когда их из Головки пригнали. Вот ты — настоящий хозяин. И внук при тебе, молодые руки. Хоть сейчас берите любую ферму. На Соловьях — золотое место. Ферма, вода рядом, попасы. Сдашь быков, пиши заявление. Своим людям, какие колхозу жизнь отдали, мы всегда пойдем навстречу. А пришлым… Извините. Колхоз разбазарить легко. А кто потом страну кормить будет?
Когда гурт обошли и возвратились к машине, Липатыч сказал:
— Просьба к тебе. Не приказ, а большая просьба. Приказывать я тебе не могу. Договор подписан, ты — хозяин. Но прошу убедительно. Выбери пяток быков на продажу. Денег в колхозной кассе нет. Ни людям заплатить, ни купить чего. Плохо с деньгами.
— Самый нагул, привесы идут, — принялся объяснять Николай. — Тут и на погляд видать, не меньше килограмма в день прибавляют…
Липатыч остановил его:
— Все верно. Я сам по специальности зоотехник, понимаю: не время под нож пускать. Но положение безвыходное. Пустая касса. Надо… Понимаешь такое слово: надо.
Николай знал, что нельзя отдавать быков. Не их, а деньги свои он отдаст, заработанное. Но извечная привычка, покорность ли вязали язык и волю. И он лепетал:
— Самое время… привесы…
— Ни по-твоему, ни по-моему, — постановил Липатыч. — Не пять, а три бычка. Я это не забуду. При расчете мы тебя не обидим. Надо… Пойми…
Мягкие ладони Липатыча сжимали Николаевы руки. Голубые глаза тонули в лучистых морщинах, светили тепло.
— Надо… Понимаешь?
И Николай понимал: надо.
Вместе с Липатычем и шофером выбрали и отбили от гурта трех быков. Шофер их и погнал напрямую, через речку, к хутору. Липатыч сел за руль и покатил обратной дорогой, оставив Николая в немалой досаде: он знал, что грешно в такую пору скотину забивать, лишая себя заработанного.
Умная собака Волчок глядела то вослед уходящим быкам, то на хозяина, ожидая команды. Стоило тому лишь промолвить: «Заверни», и Волчок помчался бы и мигом вернул уходящих к гурту. Но Николай лишь вздыхал.
Бычки неторопко тянули через луг, пытаясь на ходу кормиться. Но властно подгонял их новый хозяин: «Геть-геть! Геть-геть!» Миновали низинный, заливной, луг, через речку перебрались по мелкому и пошли набитой, конной да человечьей, тропой сквозь густые талы.
Артур встретил их на полдороге. Он спешил от хутора к деду, подгоняя коня, но издали услыхал: «Геть-геть! Геть-геть!» Сразу подумалось нехорошее. Нынешняя ночь была на уме. Коня он придержал, перейдя на шаг, вглядываясь с высоты седла, и наконец увидел трех быков и пешего человека. Быков он узнал сразу же: могучего Шварцнегера, Звездаря с белой отметиной на лбу, глупого Дубаря. Человек был незнакомым. Выехав из кустов поперек пути, Артур спросил:
— Куда быков гонишь?
— Тебе какое дело? — ответил председательский шофер.
— Мои быки, — твердо сказал Артур.
— Сопли под носом твои! Зеленые! — вскипел мужик. — А ну, геть с дороги!
— Шварцик, Дубарь! Гоп-гоп, пошли! — Артур тронул коня, винтовку положив поперек седла. — Гоп-гоп! Звездарь, ходом!
Знакомый голос и лик убедил быков. Они разом повернули и потрусили обратной дорогой.
— А ну верни! — закричал шофер. — Верни, отвечать будешь! Ответишь! — Он пробежал недолго и стал.
Артур развернулся. На коне, с винтовкой поперек седла, плечистый и неулыбчивый, гляделся он серьезно. Председательский шофер, сплюнув, сказал:
— Сам пригонишь… Сам! — И пошел той же тропою к хутору, матерясь на ходу.
Николай заметил быков и внука издали.
— Либо убегли? — встревожился он и пошел навстречу. — Убегли быки?! — крикнул он. — Ты где их перенял?
— Тебя надо спросить, — подъезжая, ответил Артур. — Ты караульщик. Убегли они или их украли?
— Кто их крал? Человек их погнал, на хутор. Липатыч приезжал, председатель, попросил… Говорит…
Артур, не слезая с коня, выслушал и решил:
— Ты лопух, дед. Сам говорил: привес пошел, кормить и кормить, потом — дробленка, жмых. Чтоб как на ярмарку, чтоб блестели. Сам говорил, а теперь? Мало что твой председатель напоет. Только слушай. В два счета растянут. Останемся на бобах. Ты без коровы, я без «Явы». У нас договор есть? Он подписан?
— Подписан.
— Ну и пошли они!! — заорал Артур, так что быки шарахнулись в сторону. — Сволочье! Сегодня — председатель, завтра — заместитель! Тут на велосипед не останется! С таким лопухом, как ты!
Артур спрыгнул с лошади и встал перед Николаем, напружиненный, злой:
— С тобой уговор был, что работаем вместе и деньги пополам?
— Был.
— Я работал? Сачка не давил?
— Работал.
— Я ночами не спал! — снова закричал Артур. — И день напролет от них не отходил! Варил да кормил. У одного — дристун, у другого — запор. Я все делал, а теперь… — Он шумно выдохнул, раз и другой, словно спускал лишний пар, а потом сказал спокойно: — Теперь я ни на шаг от гурта. Не чеченов, а тебя да твоих начальников надо бояться. От вас сохранять.
К сену Николай нынче не поехал, чтобы внука одного не оставлять. На базу, где гурт ночевал и дневал, под навесом устроил он сиденье ли, лежанку, чтобы ночью быков стеречь; потом щи варил и ждал председателя.
Липатыч приехал к обеду. Сам за рулем. Из машины вышел, разулыбался, словно готовился доброе сказать. Николай встал из-за стола навстречу. Артур сидел, дохлебывая из миски.
— Ты думаешь, я удивился? — спросил Николая Липатыч. — Нет. Я привыкаю. Говорил же я тебе, не председатель в колхозе хозяин, а — люди. Ты, внук твой, — показал он на Артура. — С тобой договорился о бычках, а молодому хозяину не доложил. Он — в обиду и все поломал. Так и живем. Называется — демократия.
Улыбка на лице председателя гасла. Голубые глаза притухали, темнея.
— Да, — продолжал он. — Демократия. Что народ решит. Не один, не два человека, не ты, да я, да твой внук, а девятьсот восемьдесят семь членов колхоза. Понятно? А вот они говорят, что я неправильно тебе гурт отдал, с нарушением колхозных законов. И те пять бычков… Они же не сдохли. А числятся — падеж. Тоже грубейшее нарушение. И чем ты кормил бычков? Люди говорят: воровал. Да-да… Месяц — на хуторе, на ферме, а по документам они лишь дышали. Ни соломы для них ты не брал, ни силоса…
— Все знают, чем я кормил, — сказал Николай. — Тут нет секретного. Сено я…
— Погоди, — остановил его председатель. — Я не разбираться приехал. А сообщить, что народ требует собрать правление и переиграть все это дело. И вот мой сказ, — закончил он жестко, выпрямляясь и строжея. Стоял уже перед Николаем не Липатыч по прозвищу Медовучий, а председатель в темном костюме, при галстуке, в седине. — Сказ такой: сейчас твой внук, — указал он пальцем на Артура, — отгонит на хутор и сдаст управляющему пять быков. Повторяю: пять. Иначе сегодня же соберем правление.
Он повернулся, сел в машину и уехал.
Солнце стояло в полудне. Мягок был зной его.
В огородах, в садах нынче все спеет и зреет. И если бы он, Николай, не пошел по весне к быкам, не связал себя, то теперь самая пора: живи и живи.
На мгновение Николай словно забыл, где он и что с ним: грело солнце, слепила глаза сияющая склянь реки — доброе лето, о каком мечтал он зимою в больничной палате.
Он очнулся. Надо было возвращаться к обеденному столу и к внуку. Два шага всего…
Спасение было, он знал его. Пойти в землянку и выпить залпом стакан водки. Сразу полегчает. Потом еще выпить. И все станет к месту: жалость к себе, гордость и бесшабашная удаль. А потом все утонет в беспамятстве и само собой поплывет и покатится, как бог велит; и чем горше, тем, может, и лучше. Будет о чем плакать во хмелю. Так было всегда. И нынче манило выпить. Но глядел исподлобья, глазами жег, словно связывал, внук молодой.
— Ну что, дед? — не выдержав, спросил он издали. — Давай отбирать каких получше. Да не пять, а десять бычков отгоним, порадуем начальство. А то и всех… Тебе похвальную грамоту дадут. Еще одну к стенке на кухне прилепишь.
Николай молча прошел к столу, уселся остатнее доедать. А внук корил и корил его:
— Вы как овечки. Бригадира, председателя, участкового — всех боитесь. А вот чечены никого не боятся и потому живут. Армяне на станции тоже никого не боятся. Ларьков наоткрывали, торгуют внаглую. Не боятся — и правильно делают. А вы, как кролы, день и ночь труситесь.
Николай поднял голову, кротко спросил:
— Чего ты запенился?
— Но ты же гнать собрался быков. Я вижу… Начальник приказал. А что договор подписан, там все указано, на это наплевать. Знают, что ты слухменный.
— Охолонь… — остановил его Николай. — Волчок дремет, и ты подреми. Скоро скотину подымать.
Артур поглядел на деда недоверчиво, но послушал его: лег, кинув на землю телогрейку. Сквозь смеженные веки глядел он, как дед взбодряет огонь, ставит чайник. А потом ресницы тяжко сомкнулись, пришел долгий сон.
Полуденная жара спадала. Николай отворил ворота база, пуская скотину на пастьбу. Понемногу, за шагом шаг, уходили от становья и крепко спящего внука.
Артур проснулся, когда вербовая тень давно ушла в сторону, по-вечернему удлиняясь. Он вскочил в испуге. Показалось ему, что проспал он все на свете: скотину и деда, который недаром не разбудил его.
Сердце на мгновение замерло и застучало отчаянно. Забыв о коне, Артур побежал прочь от становья. Он мчался быстрей и быстрей, стараясь увидеть впереди Николая и быков или понять, что потерял их навсегда. Он миновал один колок, другой. И, уже задыхаясь, отчаиваясь, увидел наконец пасущийся вдали скот и деда. Увидел и побежал еще быстрее. Теперь уже хватало сил и дыханья.
— Родные!! — закричал он, подбегая к гурту. Так счастлив он был, словно потерял их и снова нашел. — Родненькие! Гусарик! Купырь!
Одного на ходу он погладил, с другим поборолся, ухватив за короткие рога, третьего боднул в мягкий бок.
— Шварцик! Кулема! Звездарь! — звал он любимцев своих. И они мчались на зов, неуклюже кидая в стороны задними ногами. — Алка! — кричал он. — Запевай!
Му-у-у! му-у-у! му-у-у! — послушно отозвался бык.
Гурт ожил, сбиваясь возле молодого хозяина на зов его, как всегда с той давней поры, когда день за днем он кормил их, поил, спасая от горького. Память животины крепка.
Артур баловал, убегая от Шварцика, потом оседлал его, лежа на просторной спине. И снова теребил всех подряд: Тихоню, Рэмбо, Горбача.
Объявился Волчок, и вовсе завертелась карусель.
— Либо кнутом вас разгонять? — с усмешкой издали спросил Николай, глядя, как озоруют внук, Волчок, скотина.
Но молодые игры взбодрили его. Подумал, что в конце концов все образуется. Председатель отступит. Ведь сколько сил положено. И вот они, быки, как из теста лепленные.
В оставшийся день, словно сговорившись, дед и внук не вспоминали нынешнего, будто и не было ничего.
Вечером ждали подмогу. Стемнело. Кум Петро не ехал.
— Ложись и спи, — приказал внуку Николай. — Потом сменишь меня. Чего вдвоем сидеть?
Артур было отнекивался, не желая деда оставлять одного. Но тут издали, из-за речки, стала пробиваться песня:
Кум Петро добирался до стана долго. Он пел и пел, голос медленно приближался.
Поделиться книгой: