Пианино на лямке

Остальные уже собрались; не хватало только Бонбона и Крикэ Лярикэ.

— И где их, интересно, носит? — изнывал от нетерпения Габи. — Ей-богу, не удивлюсь, если эти сопляки своими расследованиями поставили на уши весь посёлок…

Компания расположилась на шатких мостках над озерцом мутной от глины воды. Солнце начинало клониться к закату, и лучи его не достигали дна карьера, но водная гладь отражала яркую синеву небес во всём её великолепии.

— Прямо как на море, — вздохнула Берта Гедеон, поправляя свой марлевый тюрбан. — Ещё недели две — и купаться можно…

— Смотрите не утопните, — угрюмо проворчал Зидор. — Прошлый год я только и знал, что вылавливал Бонбона.

— Да ладно, здесь у берега всего-то по колено, — сказала Мели, — годовалого младенца не окунёшь.

В двадцати метрах над ними на краю карьера показалась, наконец, фигурка Бонбона.

— Давай сюда! — не слишком ласково крикнул Габи.

В карьер спускались двумя способами. Девочки обычно пользовались сходнями заброшенной узкоколейки, где под откосом доживали свой век ржавые вагонетки. Мальчики предпочитали головокружительный спуск по естественному жёлобу, пропаханному в почти отвесном склоне задами неизвестных смельчаков. Этот жёлоб в считанные секунды доставлял прямо к водоёму не хуже скоростного лифта, только надо было хорошенько запахиваться, чтоб не загрести полную спину песка. Горка, конечно, была по-своему неплоха, но для наездников покойной лошади без головы этого было маловато.

Бонбон отважно стартовал и в вихре песка торпедой вылетел к ногам товарищей. По их кислым физиономиям он сразу понял, что остальные охотники оказались не добычливее его.

— Что-нибудь попалось? — полюбопытствовал Габи.

— Я следил за Сто Су, — важно заявил Бонбон. — Вид у него был и правда странный…

— И что было?

— Я к нему и так и сяк, но всё без толку. Не созрел он ещё. Этот неожиданный вывод хоть немного да развеселил собрание. Старшие признались в своих неудачах. Купившись на обманчивую загадочность, Габи, Зидор и Испанец Жуан погнались за дичью, на самом деле ничуть не более интересной, чем пьяница-клошар с Рыночной площади. За два часа прилежной слежки они, как ни печально, убедились, что ни старый папаша Зигон, собиратель бутылок, ни месье Галли, сапожник с улицы Маленьких Бедняков, ни почтальон Жив-не-помёр не скрывают никаких страшных тайн. Их неприметное существование оказалось непроходимо скучным, и уцепиться тут воображению было абсолютно не за что.

Мели Бабен остановила свой выбор на инкассаторе банка Лалуэтти, высунувшись из-за угла тупика, куда тот свернул, застала его за подглядыванием в вентиляционное окошко пекарни Машереля. Она дала нескромному инкассатору уйти и сменила его у маленького экрана. Наклонившись, она увидела супругов Машерель, которые в полумраке пекарни сосредоточенно старались вырвать друг у друга хлебный лоток. Это было забавно, однако супружеская ссора ни на шаг не продвинула Мели в её поисках чего-нибудь необычного.

Лентяй Татав рассудил, что за преступными тайнами проще всего обратиться к первоисточнику; он подкараулил инспектора Синэ на выходе из комиссариата и некоторое время, оставаясь незамеченным, «вёл» находящегося при исполнении полицейского, что уже само по себе было немалым достижением. Слежка бесславно завершилась в скромном кафе на улице Казимир-Бомпэн, где какие-то три дядьки без особого увлечения играли в белот[3]. Синэ понаблюдал за партией через плечо ближайшего игрока, а потом учтиво выразил желание вступить в игру четвёртым.

— Лювиньи — это же стоячее болото! — уныло завершил Татав отчёт. — Ничего здесь никогда не происходит… Если уж сам инспектор Синэ со скуки не знает, чем заняться, то нам и подавно не светит напасть на след чего-нибудь интересного!

— Дела, которые ведут инспектор Синэ и комиссар Бланшон, не обязательно самые интересные, — сказала Марион, утешая приунывших друзей. — Бывают тайны вовсе не по полицейской части. Нам бы поискать что-нибудь в этом роде.

— Ау! — донеслось сверху.

На краю карьера стоял Крикэ Лярикэ. Он встал на четвереньки и принялся осторожно спускаться задом наперёд, чтобы поберечь штаны. Но это не помогло. На полдороге он не удержался на крутизне и скатился к товарищам вместе с целой лавиной песка.

— Если будешь продолжать в том же духе, — снисходительно заметил Габи, — вся эта круча в один прекрасный день съедет нам на головы… На что-нибудь наткнулся, Крикэ?

Негритёнок потупился, глядя на свои пустые ладошки.

— Я наткнулся на маму, прямо на углу улицы Пио, — жалобно признался он.

— И ничего лучше не придумал, как пойти с мамочкой домой, — под общий смех укорил его Зидор. — Надо было драпать, может, и не догнала бы…

— От неё убежишь, как же! — безнадёжно вздохнул Крикэ.

— Она меня за руку держала. Посмотрел бы я на вас…

Все засмеялись — на сей раз сочувственно: мадам Лярикэ была женщина могучая, а быстротой реакции не уступала хорошему пожарнику. Сам Габи убедился в этом на собственном опыте, когда как-то вечером привёл Крикэ домой в жалких ошмётках парадных штанов. Первая пара оплеух досталась Крикэ; Габи попытался удрать, но прыткая мулатка догнала его и здорово надрала уши.

Крикэ, однако, ещё не всё выложил.

— Но я всё-таки кое-что нашёл, — сказал он, роясь в карманах.

Смех тут же оборвался. Все обступили негритёнка, который бережно разворачивал какую-то бумажку.

— Это объявление, — объяснил Крикэ. — Оно мне попалось буквально только что, когда я читал вслух соседу, дедушке Луба, который плохо видит. Читай, Габи, где крестик стоит.

Габи взял листок и зачитал сосредоточенно молчащим слушателям следующий текст:

«Малообеспеченный инвалид примет в дар крупную сторожевую собаку с хорошим характером, смышлёную, способную быстро привязаться к новому хозяину. Порода не имеет значения. Посредников просят не беспокоиться. Обращаться к месье Тео, ул. Вольных стрелков, 58».

Последние слова потонули в грохоте длинного товарного состава, проходившего по насыпи у них над головами. Габи пустил вырезку по рукам, чтобы ребята по достоинству оценили нюх Крикэ на сенсации. Оценкой были презрительные смешки и разочарованные гримасы.

— Откуда вырезал-то? — спросил Зидор.

— Из последнего номера «Лювиньи Экспресс»…

Так назывался местный еженедельник. Негритёнок ждал приговора вождя.

— Это очень мило, Кри-Кри, малыш, — ласково сказал Габи, — но нам это объявление ничего не даёт. Что ты в нём нашёл необычного?

— Не знаю, — пролепетал Крикэ. — Мне кажется, оно странное. Не такое, как другие.

— Это нашей собачнице может пригодиться, — заметил Зидор. — Глядишь, и пристроит хоть одного из своих беспризорников, — а, Марион?

Марион кивнула с довольным видом.

— Конечно! — сказала она, улыбаясь Крикэ. — У меня есть как раз походящий пёсик — Нанар, которого машина сбила на Национальной. Он уже совсем поправился и, думаю, понравится этому бедолаге. Завтра же и отведу.

— Стоп, стоп! — сказал Жуан-Испанец. — Вольные Стрелки — это тебе не мирный садик, одна туда не суйся. Я за тобой зайду с Зидором и Фернаном. Посмотрим, что это за месье Тео. Кто его знает, может, за этим и правда что-то кроется… Что скажешь, Габи?

— Из чего выбирать-то? Других наводок пока нет, — рассеянно отозвался предводитель. — Сходите, вдруг повезёт… Завтра четверг — значит, сбор, как всегда, в одиннадцать на Рыночной площади.

Пора было по домам. Ребята гуськом вскарабкались на насыпь по сходням узкоколейки, подпирая друг дружку в трудных местах. Фифи, собачка Марион, возглавляла шествие. Замыкал его Габи, подталкивая и поддерживая толстяка Татава; со стороны могло показаться, что он толкает вверх всю цепочку. Солнце стояло уже низко и в дымке, сгустившейся над горизонтом, было совсем красное. Вдали на расчерченной рельсами территории сортировочной маневрировали поезда, и стук колёс, гудки, грохот сцепки складывались в непрерывный гул, оглушающий, как шум бурного моря.

На площади Теодор-Бранк от компании отделились Жуан и Крикэ, которым надо было в Бакюс. На Рыночной площади распрощались и остальные. На улице Маленьких Бедняков жили только Марион и Фернан. Сначала они шли молча — конечно, в сопровождении неутомимой Фифи.

— Со мной сегодня случилась странная история, — тихо сказал Фернан спустя некоторое время.

— А почему ты там не рассказал? — удивилась Марион.

— Они бы стали надо мной смеяться… И потом, каждому хотелось про своё потолковать…

— Это не причина. Ну, рассказывай.

— Так вот, — начал Фернан. — Я уже не раз замечал, что не все в посёлке хорошо к нам относятся. Есть, например, такие, которые точно что-то против нас имеют. И с чего бы это, не понимаю… Ну так вот…

Марион слушала, не перебивая — драматические нотки в голосе рассказчика произвели на неё впечатление.

В четыре часа Фернан вместе со всеми выходит из школы и фланирующей походкой один направляется к площади Теодор-Бранк. В сквере — никого. Как он успел заметить, грузовики Боллаэра не возвращаются в гараж раньше шести — половины седьмого, так что времени у него полно. Руки в брюки, подфутболивая камешек, он продолжает свой путь до поворота на улицу Сезар-Сантини. Беглым взглядом оценивает обстановку. Улица пуста, движения никакого. Дома здесь стоят на приличном расстоянии друг от друга, при каждом есть и двор, и пышный сад: здесь обитает торговая и чиновная аристократия Лювиньи-Сортировочной. Дом 43 выделяется длиной и высотой фасада и тем, что его окна не выходят на улицу. Прежде чем подойти поближе, Фернан убеждается, что железная штора гаража поднята и что поблизости не видать грозных здоровяков в замасленных комбинезонах, на которых держится предприятие Боллаэра.

Той же фланирующей походкой он направляется к гаражу — на всякий случай, по другой стороне улицы. Машина месье Боллаэра, старенький, вечно заляпанный грязью «Рено», припаркована между наружной дверью конторы и воротами, ведущими на задний двор — Фернан ни разу не видел их открытыми. Поравнявшись с домом 43 и убедившись, что улица по-прежнему безлюдна, он переходит её и медленно приближается к гаражу. Четыре красных слона из конюшни Боллаэра сейчас отсутствуют, и длинный сарай со стеклянной крышей без них кажется огромным. Фернана обдаёт тяжёлым духом старой резины и газойля[4].

Он останавливается у порога и, прислонясь к косяку, долго присматривается. Ни души. На первый взгляд — ничего подозрительного. Если здесь кроется какая-то тайна, то не в этом гулком помещении с цементным полом в масляных пятнах, а скорее в полном безмолвии, которое царит в гараже, в подсобных помещениях и в жилой части дома. Никаких признаков жизни, вроде неуловимых домовитых звуков и шумов, которые должны бы слышаться на территории процветающего предприятия. А между тем предприятие Боллаэра считается очень даже преуспевающим.

Фернану страшно хочется заглянуть в мастерскую (или это склад?) — вон в ту приоткрытую дверь в глубине гаража. Но это уже считалось бы правонарушением. Интересно, заглядывать в чужие владения, к людям, которые тебе ничего дурного не сделали — это правонарушение или нет? Фернан оставляет вопрос без ответа и решается зайти в гараж — всего несколько шагов.

Отсюда виднее полутёмное нутро склада, где громоздится с дюжину больших продолговатых ящиков, опоясанных полосками жести. Фернан изнывает от любопытства. Он делает ещё шаг, и ещё, на цыпочках переступает порог, озираясь, как пугливый зверёк…

Клак! Как ни легко задел он железную створку, та захлопывается за ним, словно крышка западни, с жутким лязгом, раскатившимся в гулкой пустоте гаража, как пушечный выстрел. Фернан не смеет шелохнуться. Он слышит тяжёлые шаги по цементному полу.

— Есть! — говорит хриплый голос, принадлежащий, должно быть, одному из братьев Пирс. — Попалась птичка!

Смеются двое. Второй, по-видимому, Боллаэр. Фернан робко стучит в дверь.

— Откройте, пожалуйста, — умоляюще говорит он.

— Всему своё время, — хладнокровно отвечает мужчина. — Посиди-ка в холодке, узнаешь, как лазить куда не просят…

Он удаляется, посмеиваясь. Фернан видит, что ничего не поделаешь — надо набраться терпения и ждать, что будет… Да, но до каких пор? Ох, плохо дело… Ему уже не интересно даже, что там в ящиках. Он чуть не плачет. Видели бы товарищи, как он сидит тут, словно крыса в крысоловке!

Минут через пять мужчина неторопливо возвращается, прислушивается у двери и, ничего не услышав, резко её распахивает. Это шофёр Джеймс Пирс. Он, должно быть, на несколько лет старше брата: из-под замасленной фуражки выбивается седая прядь.

Фернан понуро выходит. Он молчит. Месье Боллаэр выглядывает из дверей конторы — посмотреть на нарушителя.

— Что ты тут у нас вынюхиваешь? — угрожающим тоном спрашивает он. — Я тебя ещё на углу заметил, невинный ягнёночек!

— Я хотел получше рассмотреть грузовики, — ляпает Фернан первое, что приходит в голову. — Я вообще увлекаюсь грузовиками…

Мужчины хмыкают.

— Как же, ври больше! — говорит шофёр, крепко ухватив мальчика за шиворот. — В ту дыру, где мы тебя заловили, и капот моего «Берлье» не протиснется… грузовики ему! Катись давай! А ещё увижу на этой улице — живо отобью интерес к грузовому транспорту…

Он тащит мальчика к выходу и пинком выбрасывает из гаража. Фернан, весь взмокший от стыда, бежит без оглядки до самой улицы Рамбле…

— Эти двое вроде шутили, но у меня от их шуточек прямо мороз пошёл по коже, — признался Фернан. — Да и любой бы из ребят на моём месте струхнул, даже Габи… А их истории тебе как показались?

— Ерунда, — со смехом отмахнулась Марион.

— Моя-то посерьёзней. В этой лавочке на улице Сезар-Сантини точно дело нечисто… Что скажешь? Тебе не кажется, что там затевается какая-то афера, не хуже той, с поездом Винтимилья — Париж?

Марион задумчиво кивнула.

— Чутьё тебя не обмануло, — мягко сказала она, — но не надо было так в открытую соваться к Боллаэру. Теперь эти люди начеку, и следить за гаражом будет рискованно.

— А ребятам рассказать? — спросил Фернан.

— Не стоит, — сказала Марион. — Они легко найдут что-нибудь другое, не такое опасное. А ты туда больше не ходи, во всяком случае, один.

Она поцеловала Фернана в щёку, свистнула собаку и, напевая, пошла вниз по улице. Фернан взглядом проводил её до поворота и свернул к своему дому, самому первому по улице Маленьких Бедняков.

После бурно проведённого дня так хорошо было вернуться в это бедное, но уютное жилище, где он был наследным принцем.

Дуэн-старший сидел у окна с газетой, поджидая сына.

— Поздненько ты, — проворчал он, подставляя мальчику небритую щёку.

— Мы придумали здоровскую новую игру, — не смущаясь, объяснил Фернан, — но она требует времени, надо всюду рыскать…

— Ты бы лучше порыскал в тетрадках с уроками, — сухо заметил Дуэн, кивнув на болтающийся на вешалке ранец.

— Мама придёт не раньше восьми. Давай-ка живо!

Фернан разложил на столе учебники и тетради, решительно почесал в затылке — и за двадцать минут разделался с таким завалом уравнений, что даже святой бы взвыл.

Дуэн-старший посасывал трубку, с отеческой нежностью глядя на своего мальчика. Когда же тот покончил с алгеброй, спросил, старательно изображая насмешливое равнодушие:

— Так что у вас там за новая игра?

Фернана отцовский тон не обманул. Он рассказал во всех подробностях о первых шагах компании на сыскном поприще, однако поостерёгся упоминать о тайне, в которую сегодня так безрассудно сунул нос.

— Ох уж вы, искатели! — закатив глаза, вздохнул Дуэн. — Могу спорить, это вам та история с лошадью покоя не даёт. Вы, конечно, тогда отличились, показали себя молодцами, но не надо забывать, что вам прежде всего повезло. Чтоб шайка матёрых преступников так оплошала — дала каким-то малолеткам увести у них сто миллионов — такое разве что раз в тысячу лет случается!

Некто месье Тео

Собираясь на улицу Вольных Стрелков, 58, Марион наряжалась с особым старанием. Ей хотелось произвести хорошее впечатление за двоих — за себя и за Нанара.

Нанар был помесью всех длинношёрстных пород и высоко держал свою несуразную вислоухую голову с выразительными глазами спаниеля. Масти он был чёрно-серо-бурой в грязно-жёлтую полоску. Оставалось надеяться, что автор объявления в самом деле так равнодушен к родословной и экстерьеру, как утверждает: Нанар был милейший пёс, но второго такого урода нелегко было бы сыскать.

— Только бы не опоздать, — сказала Марион своей маме, добросердечной мадам Фабер. — Газета вышла вчера, и месье Тео, может быть, уже получил кучу предложений. Одно, правда, радует — там говорится, что нужна крупная собака, а уж этого у Нанара не отнимешь.

И, продолжая прихорашиваться, она с любовью оглянулась на огромного пса, который гонялся за Фифи по комнате, опрокидывая стулья. Остальные питомцы маленькой собачницы, рассаженные по будкам в садике, изливали свою ревность в разноголосом лае.

На исходе апреля Марион сбрасывала старую мужскую куртку — бессменный наряд в холодное время года — и разгуливала, постройневшая и похорошевшая, в рабочей блузе из плотной материи, оставляющей на виду длинные неутомимые ноги. А в торжественных случаях она надевала платье тёмно-синего цвета, который оттенял её светлое личико, бледное золото волос и странный отсвет серых глаз. Что же касается украшений, то ей в двенадцать лет вполне хватало брошки из позолоченной латуни, которую Фернан, потратив два часа и шестьдесят франков, выиграл для неё в ярмарочном балагане.

Марион как раз прикалывала эту брошку, когда пришли мальчики. Они тоже приложили немало усилий, чтобы выглядеть поприличней, даже Зидор, обычно самый чумазый и расхристанный из всей компании.

— Пошли? — спросил Жуан.