Помоги проекту - поделись книгой:
Маленький отель, где он остановился, оказывается в нескольких кварталах от центра. Это старый район, довольно убогий и в то же время уютный. Подобные островки прежней жизни остались в любом городе, и старые коммивояжеры знают каждый из них.
Дождь все еще идет, холодный и ровный. Мой спутник поднимает воротник, надвигает на лоб клетчатую дорожную шляпу, снова благодарит меня и счастливо бежит к двери.
Легкий отблеск света из вестибюля превращает дождевые струи в серебряные провода, и старик исчезает. Через несколько минут он будет сидеть в баре, в тепле и сухости.
Я останавливаюсь, чтобы закурить сигарету, глубоко затягиваюсь и направляю тонкую длинную струйку дыма на лобовое стекло, прежде чем снова выехать на улицу.
Мне давно уже было не по себе, но теперь я знаю точно. Они чувствуют. Разумеется, никто не знает, что мы уже здесь, но все понимают: что-то не так. И они определенно не готовы к нашему вторжению. Если мы появимся сейчас, они причинят себе вред, попытавшись сопротивляться.
Будет нелегко убедить остальных членов Команды Захвата, но ничего другого не остается. У нас нет ни малейшего желания уничтожить эту планету и живущих на ней людей. Но если дебаты с Командой продолжатся слишком долго, все будет кончено. В лучшем случае, мы едва успеем связаться с лидером Двенадцатым, чтобы остановить их. Чертов коммуникационный лаг! Сумеем ли мы когда-нибудь преодолеть эти административные барьеры? Хорошо еще, что мы решили встретиться, и группа из Каппадокии наконец согласилась приехать. Команда Захвата рассеяна по всему миру, и мы лишены возможности пользоваться нормальными каналами связи… Поэтому я не успею добиться согласия от всех участников, чтобы вовремя остановить вторжение.
Впрочем, может быть, все и обойдется. Что такое для нас один цикл? Но подумать только, что могут сделать с ними сто семьдесят два их года?! У них и без того чрезвычайно развито восприятие, даже рудиментарное чутье, хотя они совершенно ничего не знают о резонансах. Нам, возможно, придется ждать два цикла. В любом случае наша миграция сейчас немыслима.
Группа из Новой Зеландии не согласна. Группа с Галапагосских островов — тоже. Кое-кто не пришел к единому решению. Определенно, борьба будет нелегкой. А время! Время, которое мы теряем!
— Никогда не слышал ни о чем подобном. Неужели вы сомневаетесь, что мы сможем с ними справиться? Когда это у нас были трудности в общении с аборигенами?
Новозеландская группа дружно кивает.
— В конце концов, мы получили полный отчет из отдела Исследований, прежде чем что-то планировалось, — вступает одна из центрально-европейских групп. — А сейчас уже невозможно отозвать Команду. Слишком поздно.
— При всем уважении к отделу Исследований, — вступаю я, — на других галактиках мы не встречали такого уровня развития. При поверхностных контактах этого не определить. Здесь — истинная чувствительность. Они не станут приспосабливаться.
— А через цикл-другой с ними вообще сладу не будет, — парирует Галапагос. — Ничего не поделаешь. Нам некуда идти. Вы знаете, сколько времени потрачено на поиски этой планеты. Надеюсь, вы не забыли, что наша погибает? Предлагаете остаться бездомными?
— Время еще есть, — перебиваю я. — Мы всегда сможем прийти в следующем цикле, если понадобится. И я убежден: к этому времени они смогут нас принять. Это будет даже интересно — они так похожи на нас. Во многом. Уберите лишний палец, исправьте строение уха, и окажется, что в некоторых вещах они даже впереди нас. Взять хотя бы те звуки, которые они называют музыкой…
— Мы согласны с Центральной Америкой.
Это встают африканские группы.
— Нет никакого сомнения в их чувствительности. Ей нужно позволить развиться, прежде чем мы начнем мигрировать сюда. Они смогут понять… принять нас.
— Согласен! — говорит Крайний Север.
— Если мы собираемся все отменить, — вступает лидер Команды Захвата, — это нужно сделать немедленно. Давайте голосовать.
Голосование мы провели, хотя был момент, когда все держалось на волоске. Однако пришлось задержаться до самой пятницы, вырабатывая детали отхода.
Я добираюсь до аэропорта, выжатый, как лимон, едва держась на ногах.
Он здесь! Вечный Путешественник. Прислонился к стойке бара. И вяло приподнимает руку в приветствии.
— Хелло, — киваю я. — Это совпадение или кто-то за кем-то следит?
Он улыбается, показывая широкий прогал в верхних зубах.
— Чистое совпадение. Поверьте, такое бывает, и нередко.
Я сигналю бармену, чтобы подал пиво.
— Думаете, совпадение?
— О, да, — кивает он, — когда попутешествуете побольше, сразу поймете, о чем я. То и дело натыкаешься на знакомых.
— Как идут дела? — спрашиваю я, потянувшись к кружке.
— Заключил пару шикарных сделок! Представляете, на этой неделе акции поднялись на шестьдесят пунктов!
— И не говорите!
— Еще бы! Для меня это означает три тысячи баксов! Кстати, куда вы теперь? Обратно в Чикаго?
— Нет. В другом направлении.
— Жаль, — тянет он, прежде чем осушить стакан и стукнуть им о стойку с долгим громким вздохом удовольствия. — Могли бы снова сесть вместе.
Он легко соскальзывает со стула и поднимает «дипломат».
— Но мы обязательно увидимся снова. Извините, мне пора.
Я смотрю, как он идет по проходу, сворачивает налево и сливается с потоком плеч и голов, багажа, двигающихся к летному полю. Мне тоже жаль расставаться с ним. Он словно стал частью обстановки. Но перед тем, как попрощаться, был миг, когда он взглянул на меня, будто хотел сказать что-то, и я понял: он такой же коммивояжер, как я — венерианский пастух.
И эта его история — чистая фантастика, хоть людям и удалось выиграть сто семьдесят два года. Не было никакого Френка. И Билла. Да и Ролфа тоже, вместе с новоорлеанским баром. А был ли глухой? Возможно. Кто знает?
Филип Дик
ОСОБОЕ МНЕНИЕ
Я лысею… — вдруг подумалось Андертону. — Лысею, толстею и старею». Эта мысль пришла ему в голову сразу, как только он взглянул на молодого человека, входящего в его кабинет. Но вслух комиссар, конечно, ничего подобного не сказал. Просто отодвинул кресло, решительно поднялся и вышел из-за стола с дежурной улыбкой, протягивая руку.
— Уитвер? — как можно более приветливо осведомился он, энергично пожимая руку молодому блондину и улыбаясь еще шире с напускным дружелюбием.
— Так точно! — откликнулся тот с ответной улыбкой. — Но для вас, комиссар, я попросту Эд. То есть если мы оба не в восторге от пустых формальностей, как я надеюсь?
Выражение юного самоуверенного лица не оставляло сомнений, что вопрос уже исчерпан раз и навсегда: отныне здесь пребудут только Джон и Эд, добрые друзья и коллеги с самого начала. Андертон поспешил сменить тему, игнорируя чрезмерно дружелюбную увертюру.
— Как добрались, без хлопот? Некоторые слишком долго нас ищут.
«Боже праведный, а ведь он наверняка что-то задумал…» — пронеслось у комиссара в голове. Страх прикоснулся к его сердцу холодными пальцами, и Андертон тут же начал обильно потеть. Уитвер непринужденно сунул руки в карманы и с любопытством прошелся по кабинету, разглядывая всю обстановку так, словно примерял ее на себя. Не мог, что ли, переждать хотя бы пару деньков ради простого приличия?!
— Без проблем, — с беспечной рассеянностью ответил Уитвер. Он остановился перед стеллажами, забитыми массивными папками, и жадно впился глазами в досье. — Кстати, я пришел к вам не с пустыми руками, комиссар… У меня есть собственные соображения насчет того, как работает концепция допреступности.
Руки Андертона немного дрожали, когда он принялся раскуривать трубку.
— Да? И как же, любопытно узнать?
— В принципе, неплохо, — сказал Уитвер. — То есть даже очень хорошо.
Андертон пробуравил его пристальным взглядом, но юноша выдержал этот взгляд достойно.
— Это ваше личное мнение, надо понимать?
— Не только, — сказал Уитвер. — Сенаторы весьма довольны вашей работой, я бы даже сказал, полны энтузиазма… То есть насколько это вообще возможно для стариков, — подумав, добавил он.
Внутренне Андертон передернулся, но сохранил внешнее спокойствие, хотя далось ему это нелегко. Интересно, что этот Уитвер думает на самом деле? Какие потаенные мысли копошатся в его аккуратно подстриженной ежиком голове? Глаза у него ясные, пронзительно голубые, в них светится ум, что ничего хорошего не сулит. Уитвер отнюдь не дурак и, вполне понятно, преисполнен амбиций.
— Насколько я понял, — начал Андертон осторожно, — вы мой ассистент, пока я не выйду в отставку. А после вы замените меня на посту комиссара.
— Я тоже так понял, — ответил Уитвер, не задумываясь. — Это может случиться в нынешнем году или в следующем, а может, и через десять лет.
Трубка едва не выпала из непослушных пальцев комиссара.
— Я пока еще не собираюсь на пенсию, — сухо вымолвил он. — Допреступность — это мое собственное детище, и я буду заниматься своим делом столько, сколько захочу. Все зависит исключительно от моего желания.
Уитвер спокойно кивнул, его лицо не выражало ничего, кроме полной безмятежности.
— Само собой разумеется, комиссар.
Андертон, слегка расслабившись, изобразил свою дежурную улыбку:
— Лучше сразу расставить все точки над «i», не так ли?
— Да, и с глазу на глаз, — согласился Уитвер. — Вы — мой начальник, ваше слово — закон! Вот мой единственный ответ. Но не могли бы вы, — сказал он с видимой искренностью, — лично ввести меня в курс здешних дел? Мне бы хотелось освоиться как можно скорее.
Когда они вышли в освещенный желтым светом коридор со множеством дверей, Андертон сказал Уитверу:
— Полагаю, с теорией допреступности вы уже знакомы. Стоит ли говорить о ней сейчас?
— Я знаю лишь то, что известно всему свету, — ответил его новоиспеченный ассистент. — Используя мутантов-ясновидцев, вы просто и эффективно покончили с традиционной пенитенциарной системой, когда преступника подвергали наказанию после его криминального деяния, а не до такового. Однако наказание post factum, как свидетельствует многовековая практика, никогда не являлось надежным средством профилактики преступлений. И уж тем более не воскрешало убитых и не утешало их родственников и друзей.
Они вошли в лифт. Андертон нажал кнопку самого нижнего этажа и начал свою вводную лекцию, пока они ехали:
— Да, тут вы совершенно правы. Но вам следовало отметить также и основной недостаток нашей новой системы. Как оценить тот факт, что мы привлекаем к ответственности человека, который ничего еще реально не совершил?
— Но непременно совершит! — с горячей убежденностью возразил Уитвер.
— К счастью, это не так. Теперь мы находим преступников раньше, чем они успеют нарушить закон. Само понятие преступления, таким образом, перемещается в область метафизики. Мы заявляем, что они виновны, они всегда твердят, что невиновны… И в некотором смысле на них действительно нет вины.
Лифт остановился и выпустил пассажиров в совершенно такой же коридор, залитый желтым светом.
— В нашем обществе больше нет серьезных преступлений, — сообщил Уитверу Андертон. — Но зато теперь у нас есть лагерь передержки, забитый потенциальными преступниками.
Двери открылись и закрылись. Они вступили в святая святых владений аналитического отдела, занимающего в здании участка целое крыло. В помещении, представшем перед их глазами, возвышались впечатляющие горы оборудования: это были приемники данных, анализаторы, компараторы и прочие компьютерные механизмы, которые сохраняли, изучали и обрабатывали поступающую информацию. И где-то там, посреди всей этой машинерии, сидели три провидца, почти невидимые в клубках обвивающих их проводов.
— Вот они, — сухо произнес Андертон. — Как вам это понравится?
В мрачной полутьме сидели три бормочущих, пускающих слюни идиота. Любое невнятное слово, слетающее с их мокрых губ, каждое невнятное словосочетание, даже случайный слог или бессмысленный звук — все это скрупулезно записывалось, анализировалось, подвергалось сравнению, разбиралось на отдельные морфемы, фонемы, дистинктивные признаки и снова собиралось воедино в форме визуальных символов, которые записывались на информационные карты, автоматически распределяемые по разным маркированным лоткам на основе различных ключевых слов и выражений.
Эти слюнявые идиоты бормотали изо дня в день, из года в год, прикованные металлическими скобами к специальным креслам с высокой спинкой, подсоединенные металлическими клеммами к разноцветным перепутанным проводам. Все их физиологические нужды удовлетворялись автоматами, а других у них попросту не было. Они бормотали или дремали, они не жили, а вели растительное существование, их разум был пуст и потерян, постоянно блуждая в тенях.
Но были это тени не сегодняшнего дня… Трое бормочущих уродцев с огромными головами и атрофированными телами интуитивно созерцали Будущее, и вся техника аналитического отдела была нацелена на то, чтобы расшифровать их невнятные предсказания. Пока умственно отсталые провидцы сумбурно лепетали, заикались и стонали, машины с невероятной чуткостью улавливали и записывали каждое словечко.
С лица Уитвера впервые сползло выражение беззаботной самоуверенности и проступило болезненное смятение. Это была гремучая смесь стыда и морального шока.
— Не слишком-то приятное зрелище, — медленно проговорил он.
— Я даже представить не мог, что они настолько… — тут Уитвер запнулся, подбирая подходящее выражение, — ну, что они такие ужасные уроды.
— О да, они уродливы и убоги, — согласился Андертон. — И в особенности женщина… вон та, Донна. Ей сорок пять, но с виду она не старше десяти. Талант провидца целиком поглощает все остальное, так как участки мозга, ответственные за эспер-восприятие, нарушают баланс фронтальной части коры. Но нам-то что до этого? Мы нуждаемся в пророчествах и получаем от них то, что нам необходимо. Они сами не знают, что говорят, зато мы их понимаем.
Подавленный Уитвер пересек комнату, подошел к одному из лотков и взял из него стопку инфокарт.
— Эти имена только что поступили?
— Очевидно. Я еще не просматривал, — раздраженно сказал Андертон, быстро отбирая у него всю пачку. Уитвер продолжал стоять перед лотком, наблюдая за машинами, как завороженный. Наконец в пустом лотке появилась новая карта. Затем еще одна и еще. Потом из отверстия посыпался целый поток, одна карточка за другой.
— Как далеко они способны заглянуть?
— Видение у них достаточно ограниченное, — продолжил свои объяснения Андертон. — Всего на неделю или две вперед. При том, что большая часть информации не относится к нашему участку. Мы передаем ее по назначению, а другие отделы, в свою очередь, передают информацию нам. В каждом уважающем себя управлении есть свой подвал с
— Обезьянками? — Уитвер взглянул на него почти с испугом. — А, я понял… Ничего не вижу, ничего не слышу и так далее? Очень смешно.
— Серьезнее некуда. — Андертон автоматически подхватил очередную пачку инфокарт, накопившихся за время их разговора. — Теперь насчет поступивших сюда имен… Часть из них просто отсеется за полной ненадобностью. Из оставшихся карточек подавляющее большинство указывает на мелкие преступления: воровство, уклонение от налогов, вымогательство и грабеж. С помощью методики до-преступности мы сократили общее количество преступлений на 99,8 процента! Тяжкие, вроде убийства или государственно^ измены, всплывают крайне редко… Мало кто способен на такое решиться, если всем известно, что преступник будет арестован за неделю до того, как осуществит свое намерение.
— А когда зарегистрировано последнее реальное убийство?
— Пять лет назад, — не без гордости ответил Андертон.
— Как это произошло?
— Преступнику удалось ускользнуть от группы захвата. Кстати, у нас была вся необходимая информация: имена убийцы и жертвы, точные детали преступления, включая даже место, где это случится. И тем не менее, невзирая на все наши усилия, преступник выполнил то, что задумал… — Комиссар пожал плечами. — Ну что же, всех негодяев мы все-таки поймать не можем, но успешно обезвреживаем подавляющее большинство.
— Всего одно убийство за пять лет? — К Уитверу вернулась вся его самоуверенность. — Впечатляющее достижение! Вы должны этим гордиться, комиссар.
Помолчав, Андертон негромко сказал:
— Я и горжусь. Теорию допреступности я разработал еще тридцать лет назад. В те времена каждый честолюбец только и думал о том, как бы поскорее и поплотней набить свой карман. Но я мечтал совершить нечто стоящее, что могло бы навсегда изменить наше общество и принести реальную пользу… — Вздохнув, он небрежно передал пачку инфоркарт Уолл и Пейджу, своему заместителю по «обезьяннику». — Взгляни, Уолли, есть ли тут наши дела.
Поделиться книгой: