Последний дракон

Ему казалось, что это было настолько очевидно, что не о чем было и говорить. Эксель был старше, а потому мудрее, и такая ответственность была ему по плечу. В интересах города было послать лучшего, поэтому ехать должен был Эксель. Тенньел убеждал себя, что сам будет вполне счастлив остаться в любимом городе, хотя, по правде говоря, это было не совсем так. Конечно, он хотел бы поучаствовать в совете, внести свой вклад в принятие решения, которое могло стать самым важным в истории Фандоры. И все же он хотел, чтобы было так, как лучше для города, поэтому он отдал свой голос за Экселя.

Он ожидал, что Эксель сам вызовется ехать, а Таленд это решение одобрит. Эксель фальшивой скромностью не славился. Но, к его изумлению, Эксель коротко произнес:

— Тенньел поедет.

Молодому человеку показалось, что он ослышался. Он уставился на Экселя. Тот просто не мог такое сказать. Но его изумление перешло всякие границы, когда Таленд кивнул и подвел итог:

— Я согласен. Тенньел, ты будешь представлять Борген на Верховном совете.

— Я? Но… — Тенньел открыл рот, но не смог проронить ни слова.

Таленд усмехнулся, и тень улыбки мелькнула даже на губах угрюмого Экселя.

— Да, ты, сапожник, — повторил Таленд. — Мы все знаем, что это мог бы быть только ты. У тебя есть сила и преданность, как раз то, что требуется в Верховном совете. Путь будет долгим, и дело это трудное, — он посерьезнел, — там будет достаточно старых мудрецов, чтобы высказать свою точку зрения. Пусть молодость тоже присутствует, ведь это вам, молодым, идти воевать.

— Да и твоя привязанность к городу всем известна, — добавил Эксель. — Ты не примешь плохого решения.

Тенньел посмотрел на старшего товарища с благодарностью, смешанной с удивлением. Эксель только фыркнул в ответ, как обычно угрюмо, словно для того, чтобы кожевник не думал, что его так уж расхвалили.

Вечером того же дня Тенньел сложил самое необходимое в небольшую сумку и выехал из города. Седло своему коню Неддену он сделал сам, и это было лучшее седло из всех, что ему приходилось делать. Кожевник был горд. Он размышлял о том, что ему предстоит распространить свою любовь и привязанность на всю страну целиком.

Тенньел не знал почти ничего про Симбалию, но разве могла привязанность симбалийцев к своей земле сравняться с любовью фандорцев? Однако он понимал, что война — это больше, чем вопрос преданности или энтузиазма. Он знал, что в Фандоре войну представляют себе очень просто: огромные толпы мужчин несутся друг на друга с противоположных сторон поля и, столкнувшись, рубятся мечами направо и налево, а через несколько минут, когда кто-то одерживает верх, побежденные хмуро стоят в сторонке, пока победители делят добычу, обычно драгоценности, шелка, а иногда и принцесс.

В этом, конечно, не было ничего плохого, но он сомневался в том, что это будет так просто. Во-первых, симы умели колдовать, а колдовство посильнее оружия. Надо бы придумать, что противопоставить их волшбе. Если дело дойдет до голосования, он не отдаст свой голос «за», если не будет точно уверен, что есть оружие против симбалийского колдовства. Он был уверен, что он сам и его соотечественники справятся с любой обычной армией — из людей, а не колдунов, захоти они напасть. Но в любом случае это будет захватывающее приключение.

В пути Тенньел вспомнил отрывок старой песни, которую слышал от путешественника-южанина, и начал напевать те слова, что помнил, заменив имя древнего героя на свое. Звучало очень даже неплохо.

Лэгоу из Джелриха был и плотником, и колесным мастером и неплохо зарабатывал. Он построил немало магазинов и домов в городе, включая свой собственный — прекрасное двухэтажное строение с мансардой, кладовыми и винным погребом, которому многие завидовали. Его жену, с которой они прожили двадцать семь лет, звали Дина, и Лэгоу не переставал нахваливать себя за отличный выбор — Дина подходила ему, как перчатка к руке. Она уже родила ему двух сыновей и дочь. Одного они потеряли, он сгорел в лихорадке так давно, что печаль уже прошла. Теперь второй сын постигал основы отцовского ремесла, а к дочери сватались весьма многообещающие молодые люди. Жизнь улыбалась плотнику, он гордился собой, семьей и пятнадцатилетней службой в должности старейшины. Ему казалось, что он заработал право на мирную старость, и мысль о том, что его выбрали представлять город на Верховном совете, его совсем не радовала.

— Ерунда все это, — ворчал он, наблюдая, как Дина собирает его вещи. — Дергают старика из-за какой-то ерунды. Я им все скажу. Еще как скажу.

— Ты не так уж стар. Сорок восемь лет — это не старость.

— Да уж и не молодость!

— Тебя выбрали. Твое мнение ценят.

— Если уж так ценят, пусть придут и спросят. Почему я должен тащить свои старые кости до Лестницы Лета только для того, чтобы вернуть в чувство этого безумного Йондалрана?!

— Тебя послушать, так он совсем уж выживший из ума старик!

Лэгоу фыркнул:

— Я видел его на Верховном совете, когда мы собирались, чтобы обсудить наводнение. Он и тогда был вспыльчив, и что-то мне кажется, что он не изменился. С годами он наверняка не остыл, уж это точно.

— А ты нет? — спросила она, протягивая сумки и натягивая шапку ему на самые уши. Затем уже другим тоном она добавила: — Будь с ним подобрее и попридержи язык. Я слышала на прошлой неделе о его горе.

Лэгоу вздохнул:

— Я знаю, Дина. Я знаю, что ему больно. Но только своей болью он сейчас бередит старые раны. Из этого выйдет только большее горе. Боюсь, что мой долг ему об этом сказать.

Жена тоже вздохнула:

— Тогда приготовься потратиться на кусок сырого мяса, чтобы приложить к синякам, если то, что я слышала о Йондалране, правда.

Он спустился по ступенькам и вышел из дома. Сын ждал его у крыльца, держа за поводья лошадь, запряженную в их лучшую коляску. Плотник забросил сумки в повозку, крепко сжал руку сына, а затем повернулся и поцеловал Дину поцелуем, длившимся достаточно долго, чтобы удивить их обоих.

— Ну и что смешного? — спросил он сына, заметив наконец его широкую улыбку. — Слушай, малый, я хочу, чтобы к моему приезду была закончена и отполирована прялка для вдовы Анессы. И не просиживай штаны почем зря, когда с этим закончишь — займись делом!

Жена и сын засмеялись, Лэгоу тоже улыбнулся и помахал им рукой. Потом он взялся за вожжи и тронулся в путь, а они еще махали ему вслед. Но как только дом исчез из виду, улыбка тотчас же покинула лицо плотника и колесных дел мастера. Эти разговоры о войне его беспокоили. Он тревожился не о себе, хотя горько было сознавать, что он будет лишен спокойствия и комфорта, заслуженных годами тяжелого труда, — он волновался за сына. Для молодых война была куда серьезнее и страшнее, чем для стариков. Сам Лэгоу на войне никогда не был, но дед рассказывал ему о Южных Сражениях, после которых основатели Фандоры пришли из-за гор, чтобы поселиться в степях. Лэгоу был рад, что ему не довелось сражаться самому, и хотел бы, чтобы эта участь миновала и сына.

Отвесные скалы Фандоры вздымались на уровень шестидесяти — девяноста футов над морем, а их глубину под водой никто никогда не измерял. Эта часть океана была опасна — подводные пещеры и гроты были причиной неожиданных течений и водоворотов, которые могли разбить рыбацкие лодки о скалы. И все же рыбу здесь ловили регулярно. На самом деле население Кейп Бейджа жило рыбной ловлей. Ведь только здесь, в глубоких водах, водились огромные рыбины, чья высушенная кожа становилась прочной и притом на удивление мягкой. Здесь же водились стаи мелкой, безвкусной рыбешки, которую в Фандоре готовили с особыми специями и ели едва ли не каждый день.

Рыбачили в основном с помощью лебедок и багров, опуская с их помощью в воду огромный невод прямо с верхушек скал. Все эти приспособления из веревок и сетей были сложны, но получавшийся сачок был одновременно и достаточно прочным, чтобы сопротивляться течениям, и гибким для того, чтобы ловить рыбу.

Тэмарк был рыбаком в Кейп Бейдже с двадцати двух лет. Отец его тоже рыбачил, а его дед изобрел эти самые сети. Тэмарк был крупным мужчиной, с лысой головой, которая блестела, словно намазанная рыбьим жиром, и задиристо торчащим вперед пучком бороды. Нос его был сломан давным-давно, когда рычаг, поднимавший сеть, выскользнул из рук. Его крупные ладони были покрыты шрамами от веревок и затвердели до гладкого блеска от работы с лебедкой. Он был сильным, потому что немало силы нужно, чтобы до сорока раз в день вытаскивать на скалы сети, полные сверкающей, бьющейся рыбы.

Рыбак стоял в одной их «корзин» — плетеных платформ с поручнями, которые нависали над обрывами, и смотрел вдаль, туда, где линия горизонта тонула в тумане над морем. Денек на побережье выдался серым и унылым. Позади Тэмарк услышал странный глухой звук, словно завывание волка в холмах. Он обернулся. Промозглый туман проник под его куртку из рыбьей кожи, в то время как далеко внизу сильная волна разбилась о скалы, и вода, промчавшись через каменные впадины и тоннели, вырвалась на свободу с паром и стонущим звуком. Тэмарк почти и не заметил — эти звуки были такой же частью его жизни, как запах рыбы.

День был плохим для улова — туман, казалось, погружал рыбу в такое же отчаяние, что и рыбаков. Сети опустили двадцать раз, а рыбой наполнили едва ли три телеги. Тэмарк смотрел, нахмурившись, на вязкие, вялые волны, за которыми не было видно горизонта. Три телеги рыбы… Когда они разделят сегодняшний заработок, его доли вряд ли хватит на приличный обед. Жизнь рыбака порой была трудна. Иногда в такие неудачные дни, как сегодня, Тэмарк жалел, что вернулся в Фандору, к ремеслу отца, что оставил путешествия. Он хотел повидать мир, когда был мальчишкой, и потому записался в ученики купца. Караван, небогатый — четыре лошади и несколько телег, груженных тканями, но ему это казалось состоянием, шел в Бундуру, одну из дальних восточных земель. Несколько недель они пробыли там, и Тэмарк был восхищен чудесами Дагемон-Кен, столицы. На главной площади вода била фонтанами из каменных труб, улицы были вымощены обтесанной плиткой, а не грубыми булыжниками, а здания были огромны — до трех этажей и больше десяти комнат в каждом. Вдоль улиц, под арками, раскинулись таверны и магазины, а вокруг гуляли павлины. Внушительная стена окружала город, и на страже у ворот стояли с копьями в руках солдаты в кирасах из чеканной меди. А женщины! Какие там были женщины! Он безумно влюбился в девушку с оленьими глазами, дочку торговца скотом, но вскоре понял, что любовь его безответна. Его терпели как игрушку, как шута. Мужицкие повадки были смешны, ими можно было развлечь друзей. Поняв это, Тэмарк уехал домой и поклялся, что никогда больше не покинет родной город.

Он вздохнул. Это было давно, но его до сих пор иногда просили рассказать о путешествиях и о чудесах, но воспоминания уже давно не приносили той радости, что раньше. Теперь он был фандорским рыбаком, не более того, и рыбаком он собирался оставаться до конца. Да, кроме этого, он был старейшиной в Кейп Бейдже, но обязанности, связанные с этой должностью, он не всегда воспринимал всерьез, хотя и прилежно исполнял. Разрешение споров о том, какая курица из чьего курятника или кому принадлежат яблоки, упавшие за забором, вряд ли требовали его знаний о чужих землях или опыта путешественника. Тэмарк снова вздохнул. Он хотел бы сделать что-то значительное для себя и для города, принести людям пользу, как сделал его дед, который изобрел невод.

Подошло время тянуть улов, и Тэмарк вышел из «корзины», чтобы занять свое место за лебедкой. Человек двадцать рыбаков подошли к своим постам у лебедок. Тэмарк подождал, пока они займут свои места, их мозолистые ладони лягут на вытертые деревянные рукояти.

— Молитесь о хорошем улове! — выкрикнул он и скомандовал: — Тянем!

Усилию, с которым они тянули за изогнутые рукояти рычага, противостояла тяжесть улова, которую они обычно преодолевали медленно, но верно. Но даже полные сети рыбы не требовали обычно таких усилий. Рычаг провернулся едва ли наполовину и остановился, как будто наткнувшись на невидимую, но прочную стену. Тэмарк посмотрел на своих товарищей, которые выглядели такими же удивленными, как он сам. Улов, должно быть, был невероятно большим.

— Еще раз! Тянем!

По сигналу старейшины рыбаки снова налегли на рычаги, лебедки натянулись, а деревянные опоры тревожно затрещали. Что бы они ни поймали, если обращаться с неводом неосторожно, вся конструкция могла рухнуть в море.

Тэмарк осмотрел дрожащие от напряжения веревки. Такого он никогда еще не видел. Оставалось только надеяться, что они выдержат. Он не мог послать ныряльщика вниз, в водовороты, чтобы распутать сеть, а о том, чтобы обрезать веревки, не могло быть и речи. Месяц уйдет на то, чтобы сплести новый невод.

— Тянем! — скомандовал он снова. — Тянем изо всех сил! Поворачиваем рычаги и поднимаем!

Рыбаки налегли на лебедку изо всех сил. Мышцы на их плечах вздулись буграми, Тэмарк почувствовал, как пот бежит по спине. Скрип лебедок и тяжелое дыхание рыбаков наполнили воздух. Серое небо, казалось, давило сверху, туман поднимался, щупальцами расползаясь по побережью. Тэмарк прислушался к отдаленному реву волн, разбивающихся о скалы внизу, как будто этот звук мог помочь разгадать тайну их груза.

Теперь рыбаков окружал плотный туман, и почему-то Тэмарку пришло в голову, что то, что они вытягивали, не стоило видеть. Свинцовая тяжесть того, что попало в их сети, была невиданна, как и упрямое сопротивление, нежелание этого предмета покидать темные глубины моря. Рыбак заставил себя несколько раз очень медленно вздохнуть, чтобы успокоиться и не дать страху завладеть собой. Но он не отдал приказа резать веревки. Невод был слишком дорог, чтобы потерять его из-за глупого детского страха. Он сжал зубы и продолжал крутить рычаг.

Рыбаки почувствовали, как сеть с грузом вырвалась из воды, но никто не мог покинуть своего поста у лебедки, чтобы взглянуть на добычу. Веревки ползли, поскрипывая в желобах, наматывались на барабаны медленно, как во сне.

— Еще немного! — выдохнул Тэмарк. Его слова повторили остальные.

Судя по длине веревки на барабане, невод должен был вот-вот показаться над обрывом. Тэмарк уже хотел покончить с этим, дать отдых уставшим мышцам, но и страшился того, что они увидят.

Сеть поднялась.

На какое-то время все скрыл туман. Затем изменчивый морской ветер подул в сторону, и рыбаки замерли перед открывшейся им картиной.

Их сети поймали белый, до последней косточки отмытый морем скелет чудовища. Тэмарк никогда не видел ничего подобного. Скелет был гигантским, больше пятидесяти футов в длину, с головой больше лошадиной. Длинный, изогнутый позвоночник позволял судить о гнущейся, подобно змее, шее, а размер ребер предполагал, что тело должно было быть не меньше десяти футов в обхвате. Ни крошки плоти не осталось на скелете — в море есть кому за этим проследить. И все же кости не рассыпались, потому что связки и сухожилия большей частью сохранились, затвердев, как канаты. У черепа не хватало нижней челюсти, но огромные изогнутые клыки, свисающие с верхней, не оставляли сомнений в том, что это был хищник. Два оставшихся зуба были толще и длиннее руки Тэмарка. Вода стекала ручьями, до ужаса похожими на слезы, из черной пустой глазницы.

Рыбаки стояли молча, без движения. В тишине был слышен только скрип натянутых веревок. Затем сзади раздался знакомый свист воздуха, выходящего из расщелины в скале. Один из рыбаков закричал.

Как будто этот звук был последней каплей, одна из веревок, держащих невод, не выдержала и лопнула с резким хлопком. Это неожиданное движение было единственным, чего не хватало конструкции для того, чтобы рухнуть. Одна за другой веревки начали лопаться с оглушительным треском, похожим на хруст ломающихся костей. Рыбаки едва успели отскочить от освободившегося от веса механизма, Деревянные рычаги хлестали вниз и вверх, как кнуты, и, когда последняя веревка порвалась, Тэмарку показалось, что белый череп кивнул ему с пугающей значительностью. Затем скелет и остатки изорванного невода рухнули вниз. Несколько рыбаков подбежали к краю обрыва, чтобы увидеть, как кости чудовища исчезли в клубящемся тумане, и услышать отдаленный глухой всплеск. Тэмарк не двинулся с места. Перед его мысленным взором все еще стоял взгляд монстра, который по неведомой рыбаку причине выделил его из всех.

Рыбаки долго молчали, потрясенные произошедшим, а затем до слуха Тэмарка донеслись отдельные голоса.

— Что это было?

— Никогда такого не видел!

Высокий, дрожащий голос старика Кенана, того, что занимался починкой сетей, раздался над общим гулом.

— Я вам скажу, что вы поймали, — сказал он. — Это останки морского червя, змея морского, мы их называли крушителями кораблей. Они могли обернуться вокруг рыбацкой лодки и разбить ее в щепки. Я издалека видел одного, он погружался и всплывал, нырял в воде, что твоя иголка в ткани. Это уж лет сорок тому назад было, а я не забыл.

Снова раздался гул голосов. То, что произошло с ними, на глазах превращалось в легенду. Тэмарк повернулся и на негнущихся ногах пошел прочь. Рыбаки потянулись за ним, кто по домам, а кто в таверны Кейп Бейджа. Теперь, пока не починят невод, ловли не будет.

Старейшина Тэмарк тяжело дышал, словно пытаясь этим усилием прогнать страх. Он не был удовлетворен своей судьбой, хотя она была лучшей, чем у многих в Фандоре. Что ж, подумал он сожалением, возможно, всему пришел конец. Некая тень неясно вырисовывалась в его будущем, и он не стремился узнать, что это такое.

В своей комнате, позади деревенской пекарни, он нашел короткую записку, сообщавшую о встрече старейшин в Тамберли. Тэмарк всегда хотел сделать что-нибудь важное для общины, внести вклад, равный тому, что внес много лет назад его дед. Может быть, его время пришло? Происшествие на скалах и записка показались ему связанными. Это не могло быть простым совпадением.

Он сел на кровать и положил лист пергамента на табуретку перед собой. Писать он научился в путешествиях, но ему редко приходилось этим заниматься, поэтому он долго писал своим людям о том, что делать в его отсутствие.

В конце концов он поднялся, взял несколько монеток из ящичка стола и позвонил в звонок у окна, сделанный для того, чтобы старейшина всегда мог призвать гонца.

Мальчик убежал с письмом, а Тэмарк все еще не мог справиться с неуютным чувством не то страха, не то некой неуверенности. Мечты о делах, достойных предков, никуда не делись, но на совет он ехать не хотел.

ГЛАВА 5

Тамберли был наполнен обычным городским шумом: криками детей, играющих на улицах, сердитыми окриками их родителей, перепалкой торговцев и пересудами фермеров. Пожалуй, никто из фандорцев еще не испытывал возбуждения, подобного тому, что царило сейчас на рыночной площади. Горячо обсуждая последние события, горожане нет-нет да поднимали головы к небу, словно опасаясь внезапного появления симбалийского корабля.

Разговоры шли о симбалийцах и о пугающей близости войны с ними.

— Я слышала, они просто дьяволы, — говорила госпожа Сарнесс сестре. — Говорят, они могут превратиться во что угодно в мгновение ока, хоть в пчел и пауков, пробраться в дом и задушить нас в собственных постелях!

Она так это описала, что ее сестра убежала домой с криком ужаса и до вечера уничтожала насекомых в доме.

— Магия, конечно, — со знанием дела рассказывал пекарь мяснику. — Все, что нужно, — это клок твоих волос или заусенец, и ты так запляшешь под их дудку — в страшном сне не приснится!

— Да если они ко мне подойдут, я у них не то что клок волос отрежу! — обещал мясник, пробуя мозолистым пальцем остроту лезвия ножа.

— Не верь всем сказкам, что тебе рассказывают, — увещевал Эгрон жену, — симбалийцы тоже люди, и их война тоже вряд ли порадует.

— Меня беспокоят не те, кто войны боится, — сказала жена, — они-то как раз разумны. Вот те, кто хочет воевать, — они пугают меня.

Дети играли в войну на улицах города, сражаясь на мечах, сделанных из стеблей чертополоха, превращая силой воображения тележки и корзины в воздушные корабли. Много таких сражений было выиграно во дворах, и множество симбалийских колдунов там бесславно погибло.

— Ты правда пойдешь на войну? — выспрашивала девушка своего парня, сидя рядом с ним на высоком холме, с которого открывался вид на город. — Ты будешь носить форму и меч, как в легендах, что рассказывают трубадуры?

— А то! — важно кивал он. — А ты будешь ждать, когда я вернусь с орденами?

Она скорчила кислую гримасу:

— А долго тебя не будет? Долго-долго? Год?

— Ну нет! Да мы выпорем этих симбалийцев и к концу недели дома будем с такими сокровищами, что тебе и не снились!

Прошла неделя с тех пор, как Йондалран созвал старейшин окрестных городов. Было принято, что город, созвавший совет, принимал у себя тех, кто откликнулся и приехал. И вот холодным весенним вечером Тамберли приветствовал двадцать старейшин Фандоры.

Напряжение последней недели улетучилось само собой перед торжественностью случая. Пир, достойный королей, был организован на городской площади, и буквально все население участвовало в подготовке. Знамена свисали с высоких строений. Дети с восторгом смотрели, как гонцы развешивали фонарики над улицами. Сапожники заработали кучу денег на горожанах, готовых заплатить вдвое за то, чтобы их обувь выглядела прилично случаю. Танцоры — нарядные юноши и девушки с раскрашенными лицами — развлекали гостей пантомимами и танцами.

Приехавшие издалека старейшины усилия хозяев оценили. Лэгоу из Джелриха с удовольствием поглощал палтуса, которого ему давно уж не приходилось есть. Рыба, как ему сказали, была подарком от Кейп Бейджа к собранию старейшин. Лэгоу этот жест старейшины Тэмарка из Кейп Бейджа оценил высоко. Заметив рыбаков, сидящих под алым знаменем, он поспешил выразить Тэмарку свое почтение и благодарность за щедрый дар и поразился произошедшей со старейшиной из Кейп Бейджа перемене. Рыбак говорил коротко и угрюмо, отпуская циничные замечания насчет излишнего веселья собрания. Сначала Лэгоу был готов списать настроение рыбака на выпитое вино, но стоило ему упомянуть Йондалрана, как Тэмарк посерьезнел.

— По мне, так не стоит проводить знак равенства между смертью и справедливостью. Скажи мне, Лэгоу, есть ли хоть какая-нибудь причина бросать нашу молодежь в битву с волшебниками? Если Йондалран считает симов виновными в наших бедах, почему он не пошлет к ним глашатая, как мы поступаем в случае спора с южанами?

Лэгоу кивнул:

— Я понимаю, Тэмарк, да только Симбалия — не южане. Ни один фандорец там никогда не был, и нашим людям нужны действительно веские причины, чтобы туда отправиться. Многим кажется очевидным, что симы виновны. Йондалран думает, что, послав глашатая, мы потеряем преимущество неожиданности.

— Неожиданности? Когда мы даже правды о них не знаем? — Тэмарк поднял кубок с элем и провел пальцем вдоль ободка, там, где выступала белая пена. — Неожиданность сама по себе ничего нам не даст. Крошечная рыбка может напугать акулу, появившись неожиданно, да вот акула ее все равно съест. Неожиданность без знаний — это вот… — рыбак взял пальцами облачко пены с поверхности эля и подул, — ничто.

Самый молодой старейшина, Тенньел из Боргена, приговаривал вторую индюшачью ножку, когда почувствовал, как тяжелая ладонь легла на его плечо. Он поднял голову и, к своему удивлению, увидел Йондалрана. Молодой человек быстро вытер жирную ладонь и протянул руку фермеру.

— Рад познакомиться с вами, сэр! — сказал он. — Ведь вы тот самый человек, который отбил атаку симбалийского корабля, пытаясь спасти сына?

Старик уставился на него, а потом сердито фыркнул.

— Вот, значит, как рождаются легенды, — ворчливо произнес он. Посмотрев на смущенного молодого человека долгим оценивающим взглядом, он добавил: — Ты слишком молод, чтобы носить пояс старейшины.

— Мне двадцать восемь, — попытался защититься Тенньел.

Йондалран покачал головой с копной седых волос.

— Поразительно. Я бы как-нибудь к вам в гости съездил. У вас в кузницах, наверное, управляются младенцы, а фермеры пашут в пеленках.

До того как Тенньел успел возразить, он продолжил: