Туринская плащаница

Тамплиеры и монахи-цистерцианцы тща­тельно изучали иудейские манускрипты сразу же по возвращении из Святой земли Гуго Шам­панского. И очень сомнительно, что это были манускрипты Ветхого Завета; тот был прекрас­но известен и без Крестовых походов. После изучения текстов тамплиеры занялись поисками по всей территории Святой земли. Уж не отыскали ли они в Иерусалиме в храме Соломона некие сведения о том, что находилось в Масаде, крепости царя Ирода? Не исключено, что именно тамплиерам удалось найти подлинную плащаницу Христа, укрытую в крепости Масада. Среди мятежных иудеев было много членов ессейской общины, весьма близкой ученикам Христа. Кто знает, может, именно сюда были доставлены погре­бальные пелены Иисуса.

Альберт Аахенский в своей хронике Перво­го крестового похода пишет об устроенной в развалинах Масады походной крепости ордена храма: «В центре этой церкви в скале стоит ка­менный алтарь... с одной стороны его ступени ведут в пещеру, которую закрывает маленькая дверца, всегда запертая. Там, по мнению мно­гих людей, находится самая священная вещь нынешнего христианского мира».

А что это могло быть, как не погребальные пелены Христа? Так или иначе, тамплиеры бы­ли связаны с плащаницей. По крайней мере, фамильно...

Продолжение легенды о плащанице

...Жан-Пьер де Вуази пугливо вглядывался в суровое лицо кардинала Одо де Шатеруа. В чертах прелата, чье имя было известно всем во Франции, время от времени проглядывало нечто демоническое. Кардинал не был высок ростом, но во всем, что касалось царства ду­ховного, являлся истинным великаном. Одарен­ный как никто другой, он был уже в тридцать лет назначен профессором теологии в универ­ситете Парижа, где опубликовал много ученых книг и диспутов по философским и догматиче­ским вопросам.

Долгие годы Одо де Шатеруа был канцлером Парижского университета, пока в 1244 году не возвысился до звания кардинала, чтобы ровно через год стать папским легатом во всей Фран­ции. В сей должности он не только поддержал подготовку Первого крестового похода Людови­ка IX, более того, кардинал лично принял уча­стие в крестовом походе. Знаменитый ученый и проповедник собственными глазами увидел плоды своих надежд и трудов.

Столь же рьяно кардинал взялся помогать королю и в подготовке второго похода. Онистранствовал по самым удаленным уголкам королевства — не было в стране ни одной про­винции, в которой не возжег бы кардинал огонь воинственного воодушевления. 

И вот Одо де Шатеруа раскинул руки и так замер перед прихожанами в молчании. Его чер­ный пронзительный взгляд был обращен вдаль, и казалось, что смотрит кардинал сквозь лю­дей, стены собора, деревья. Толпа стихла, боясь даже дышать.

—    Возлюбленные братья мои, кровью Хри­стовой спасенные дети Света,— начал свою проповедь кардинал.— Слышите ли вы звуки тревожного набата? Враг стоит у ворот; пора нам выступить на битву! Жестокий безбож­ник, султан Бибар, взошедший на трон благо­даря подлому убийству, алкая крови, угрожает сирийским христианам. Жаждет он церкви их предать огню, изгнать всех верующих во Хри­ста из земель их и уничтожить. Ведаю, что сирийские христиане все как есть еретики и схизматики, не желающие подчиниться власти святого престола в Риме, но все равно веры они христианской, а значит, братья нам, к кото­рым должны мы поспешить на помощь. Ибо не им угрожает сей дьявол Бибар, а нашим го­сударствам на побережье Востока!

Слова кардинала жемчугом сыпались с его губ, проникновенные и спокойные, в стран­но-гипнотизирующем ритме.

—    Многие говорят ныне, что не помогло це­лых шесть Крестовых походов, так неужто подействует седьмой? Тем, кто думает так и говорит, отвечу я, что все предпринятое в последних походах наделено глубоким, судьбо­носным значением. Завоевание Иерусалима без­божными мусульманами было и остается вели­ким символом тревоги для всех христианских наций без исключения. Великая и героическая жертва, принесенная нашими рыцарями и сол­датами за последние двести лет во имя Гроба Господня, значима для всех христиан. Не была эта жертва напрасной! А почему — будущее покажет! — Кардинал выдержал многозначи­тельную паузу. И с серьезным лицом продол­жил: — И в последнем походе, что возглавил наш Людовик, многие пали на поле брани. Горь­кие воды Востока принесли им смерть, и это тоже правда. Однако их имена навеки внесены в скрижали Господа...

Одо де Шатеруа замер, вглядываясь в лица слушателей, словно желал знать, какое дей­ствие оказывают его слова на толпу, и когда прочитал в глазах людских жадное внимание, кивнул с едва заметной, чуть злорадной удов­летворенностью.

Постепенно голос кардинала становился все громче и громче. Он сравнивал мусульман с крысами пустыни, что пришли из-за покрыто­го песком горизонта и теперь на беду христи­ан распространяют чуму своего лжеучения. Он бросал в толпу описания всех преступле­ний неверных: — начиная с уничтожения хри­стианства в Северной Африке в эпоху отца Церкви святого Августина и заканчивая всеми убийствами и насилием, чинимым неверны­ми над европейскими пилигримами в Святую землю.

В конце концов кардинал принялся пере­сыпать свою речь апокалиптическими ужа­сами:

—   Натиск степи повергнет христианский мир в гибель, нависнет черной тенью над все­ми человеческими и историческими ценностя­ми. Ежели долго пребудет Святая земля под пятой ислама, ежели и дальше армии кресто­носцев будут терпеть поражение, орды безбож­ников обрушатся на наши христианские земли и государства, и власть кошмара изогнутых мечей, призрак нищеты и глада и полнейшего подавления истинной веры будут грозить нам. Наши страны, спасенные кровью Христовой, погибнут и падут.

Когда пламя слов Одо де Шатеруа возгоре­лось ярко и сильно и голос его начал почти срываться в пронзительном крике, Жан-Пьер де Вуази почувствовал, что у него по щекам стекают слезы.

И тут внезапно голос кардинала сорвался. А потом вновь сделался спокойным и реши­тельным. Одо де Шатеруа широко раскинул руки. Его взгляд скользил по толпе прихожан.

—   Противники крестового похода утвержда­ют, что христианский люд утратил веру в победу над мусульманами и устал от борьбы. Я же спрашиваю вас: согласны ли вы поддер­жать короля в борьбе за победу, поддержать в тяжкий час и принести страшную жертву?

По рядам прихожан прошел вздох, а потом раздался крик из многих десятков, а то и со­тен глоток:

—   Да, готовы!

А кардинал продолжил:

—    Я спрашиваю вас: готовы ли вы нанести мусульманам смертельный удар? А вы, матери и жены? Я спрашиваю вас: готовы ли вы добровольно отдать ваших мужей, сыновей и возлюбленных ради священного похода на Ие­русалим? И всех вас, остающихся в отчизне, спрашиваю я: готовы ли вы молиться за рыца­рей и воинов, борющихся за нашу победу?

—    Готовы!— прокричала толпа. Из рядов рыцарей понеслось: «Deus  volt!» - на латыни, а простой люд вторил на родном языке: «Dieu le  veut!»

И тут кардинал вновь вскинул руки. Во весь голос он воскликнул:

—    Как говорил Царь наш Небесный?

—    Deus  volt! — Dieu le veut!— Так хочет Гос­подь!

—    К оружию! К оружию!

—    Да будет так!— подытожил удовлетво­ренно кардинал.

Одо де Шатеруа все рассчитал правильно. Одной лишь искорки было достаточно для то­го, чтобы идея очередного крестового похода вновь возгорелась как пламя.

Жан-Пьер де Вуази все уже решил для себя...

Немного истории хозяев символа

Наука  не  знает,  каким образом бесценная реликвия  — плащаница  Иисуса  — могла  оказаться  в Лирее  в руках  семейства  де Шарне. Науке  кажется,  что  «владельцы попросту нашли  реликвию  на  чердаке или  же  создали  ее благодаря  трудам  не  слишком  щепетильного в  средствах  художника,  вероятность  чего время  от  времени  высказывалась  в  последующие  века»[1].

Не следует забывать, что семейство де Шар­не, причастное к Лирейской плащанице, — Жоффруа де Шарне, его сын Жоффруа II, внучка Маргарет и их супруги — тесно связа­но с орденом тамплиеров. Так, исследователь Ян Вильсон утверждал, что именно тамплиеры представляли собой промежуточное звено ме­жду исчезновением в 1204 году мандилиона из разоренного Константинополя и его пред­полагаемым появлением в начале 1350-х годов уже в качестве Лирейской плащаницы. Жоф­фруа де Шарне был связан с одним из самых высокопоставленных тамплиеров, казненных в 1314 году, — своим дядей, звавшимся также Жоффруа де Шарне.

Племянник был одним из главных сторон­ников создания нового рыцарского ордена. Его имя часто мелькает на страницах историче­ских романов А. Дюма-отца, Мориса Дрюона, А. Конан-Дойла. Еще в XIV веке о его жиз­ни был написан рыцарский роман. Он хотел возродить «репрессированную» организацию храмовников. Совместно с собором Нотр-Дам в  Лирее  Жоффруа  де  Шарне  основал  новый орден,  идеалы,  устав  и  церемонии  которого напоминали  тамплиерские.  Называлась  оче­редная  рыцарская  организация  орденом  Звез­ды.  Впрочем,  просуществовал  орден  Звезды недолго:  сам  Жоффруа  и  остальные  рыцари-основатели  погибли  в  битве  при  Пуатье  в 1356  году. Есть  в  этом  «семейном  плащаничном  де­ле»  еще  одна  поразительная  деталь:  именно дядюшка-тамплиер,  тоже  Жоффруа  де  Шар­не,  на  допросе  инквизиторов  признался,  что во  владении  ордена  храма  есть  идол:  «голова с  четырьмя  ногами».  Исследователь  истории ордена  Ноэль  Каррер-Бриггс  считает,  что  это довольно  наглядное  описание...  плащаницы, если  допустить,  что  когда-то  ее  вывешивали на  шесте.  Тогда  края  свешивались,  зримой была  только  голова,  а  ноги  оказывались  вид­ны  и  спереди,  и  сзади  (на  просвет).  Отсюда якобы  и  появились  «четыре  ноги».Столь же  загадочной  кажется  еще  одна  ве­щица тамплиеров,  о  которой много  пишется  в специальной литературе,  — деревянная панель (доска)  с  написанным  на  ней  изображением головы  мужчины.  Эта  панель  была  найдена  в 1940-е годы под обшивкой потолка небольшого старинного  коттеджа  в  Темплкомбе  в  Девоне. Некогда Темплкомб был владением тамплиеров. Изображение  с  деревянной  панели  отдаленно напоминает лик на плащанице.  Исследователи ордена тамплиеров выдвинули предположение, что  это  копия,  снятая  тамплиерами  непосред­ственно  с  плащаницы.Наука  подвергает  сомнению,  что  плащаница  Христа  могла  быть  отдана  в  руки  пусть и  знатного,  но  все  равно  не  королевского рода.

Но вернемся к семейству де Шарне. Вот ведь что странно, оказывается, сеньоры де Шарне были также известны как Мон-Сен-Жан, по названию деревушки неподалеку от Шарне. Жоффруа де Шарне был женат на представительнице рода Верги. Последний же великий магистр ордена тамплиеров — Жак де Моле — был сыном Анри де Верги, прадеда супруги владельца Лирея. Дедом Жоффруа де Шарне был сенешаль Жан де Жуанвиль, автор «Жизнеописания Людовика Святого», восхваляющего набожность и благочестие короля Людовика IX. Именно этому самому сенешалю король Филипп IV Красивый за две недели до начала повальных арестов тамплиеров отдал секретный приказ взять под наблюдение всех храмовников. И именно те, кто оказался в Шампани, под юрисдикцией сенешаля Жуанвиля, сумели благополучно избежать ареста.

Не менее странно и то, что за полтора столетия до появления плащаницы в Лирее предки Жоффруа де Шарне занимали ключевые посты в руководстве Четвертым крестовым походом, результатом которого стало разорение Константинополя.

 Наука  подвергает  сомнению,  что  плащаница  Христа  могла  быть  отдана  в  руки  пусть и  знатного,  но  все  равно  не  королевского рода.

С родом Жоффруа де Шарне связано еще одно знатное семейство из Шампани — дом де Бриен. Именно дом де Бриен в начале XIII сто­летия был обладателем титула короля Иеруса­лимского. Этот титул считался в ту пору одним из самых заманчивых наследственных титулов в истории. И кому как не «наместникам Гроба Господня» владеть священным символом — пла­щаницей Христа?

   Наука   может возразить: тогда отчего же «наследники» королей Иерусалимских все же отдали плащаницу из Лирея в чужие руки? Или почувствовали, что символ — подделка, которым владеть недостойно?

Действительно, в 1398 году реликвию уна­следовала внучка Жоффруа де Шарне, Марга­рет. Женщина уже дважды выходила замуж и уже дважды оставалась вдовой. Причем вдо­вой бездетной. Ее последний муж скончался в 1438 году, и через одиннадцать лет после его смерти Маргарет перевезла святыню из лирейской церкви в Льеж. Принято считать, что на перевозке реликвии настояла сама Маргарет, которая, несмотря на свои семьдесят лет и бо­лезни, беспокоилась не о собственном здоровье, а о более надежном прибежище для святыни. Надежное прибежище нашлось — дом герцогов Савойских, Турин. Нет ничего удивительного в данной переда­че символа. Семья Маргарет была родственна с Савойским домом. Больше всего данной пе­редачей были возмущены клирики лирейской церкви. Они начали судебное разбирательство против Маргарет де Шарне, требуя от нее воз­вращения плащаницы. И в 1467 году Людовик Савойский выплатил клиру Лирея за свою род­ственницу требуемую компенсацию — пятьде­сят франков золотом.

Герцоги Савойские были надежными хра­нителями реликвий христианского мира. У них уже имелись священные регалии святого Мав­рикия, обладателя копья Лонгина, которым был пронзен на кресте Иисус Христос. Среди этих священных регалий значились меч святого, перстень с печаткой и копье. Именно герцоги Савойские основали орден святого Маврикия, члены которого охраняли плащаницу во время ее публичных демонстраций на протяжении нескольких веков.

Среди родственников герцогов Савойских и Маргарет де Шарне был Амадей III Савойский, покровитель всевозможных искусств, воин и миротворец, прославившийся на всю Европу. В 1434 году он удалился в монастырь Сен-Морис в Капайле, чтобы через пять лет явиться миру папой римским Феликсом V, несмотря на то что Амадей Савойский никогда не приносил священных обетов. Хотя, возможно, такому ро­ду приносить священные обеты было и не так уж обязательно, — у них хранилась величайшая святыня — плащаница Христа.

Есть еще одна тонкость: все эти семейства хранителей плащаницы были потомками ко­ролей Меровингов. Согласно многочисленным легендам (как старинным, так и современным), род Меровингов считался потомком крови Ии­суса Христа. Так кому как не им хранить по­гребальные пелены Спасителя?

Во всем этом есть еще одна загадка. Хотя Жоффруа де Шарне жил на севере Франции, он владел обширными землями в так называе­мых «землях Реды», крупном центре державы Меровингов, в том числе Тулузой и Каркассо­ном, а также Ренн-ле-Шато. Эти места были центром пресловутой катарской веры, и имен­но здесь тамплиеры попытались было создать свое собственное государство. Именно против «катарских земель» римские понтифики упрямо устраивали не менее кровавые Крестовые по­ходы. И именно про катар говорили, что они обладают неким величайшим сокровищем хри­стианского мира.

Простые совпадения?

Продолжение легенды о плащанице

...Для юного Жана-Пьера де Вуази кресто­вый поход закончился невольничьим рынком Туниса. Он сидел в узилище вместе с паломни­ками, попавшими в руки морских разбойников, и мучительно ждал разрешения собственной участи. Дверь в узилище распахнулась, и во­шел молодой араб. За его спиной стояли два бородатых стража угрожающего вида.

Араб быстро оглядел невольников-христиан. Большинство пленных, истощенные оборванцы, казались столь слабыми и измученными, что не вызывали никакого интереса. У всех гноились ра­ны от железных оков на ногах. Некоторые лежа­ли неподвижно, словно мертвые. Те из христиан, которые хоть немного были в силах, испуганно смотрели сейчас на молодого араба.

Внезапно его взгляд задержался на одном из пленных. Осанка, поворот головы двадца­тилетнего пленника понравились арабу. Он дал знак Жану-Пьеру де Вуази подняться и подойти к нему. Тот с трудом попытался встать. Нестерпимая боль от раны пронзила плечо столь остро, что он едва не потерял сознание. Осторожно, неуверенными шагами Жан-Пьер де Вуази двинулся к незнакомцу. Словно звездочет, глядящий в небо, в ожидании смотрел Жан-Пъер на араба: сейчас его жизнь сделает новый поворот.

Незнакомец внимательно оглядывал плен­ника с ног до головы. Волосы у того свисали грязными прядями, лицо исхудало. Черные кру­ги залегли под глазами, песок и соль въелись в обожженную солнцем пустыни кожу. И тут араб схватил Жана-Пьера за руку. Потянул за кольцо на пальце. Внимательно осмотрел со всех сторон. Кольцо было золотым, но не стоимость драгоценной вещицы заинтересова­ла сейчас незнакомца. Он потер кольцо о рукав своей одежды, очищая камень в оправе. Под кристаллом находился светло-зеленый овал с гербом.

Араб улыбнулся, к немалому удивлению Жана-Пьера заговорив на правильном французском языке:

—   Значит, ты рыцарь, французский дворя­нин... Салям алейкум!

Жан-Пъер напряженно кивнул головой.

А незнакомец продолжил:

—   Я — Ахмад ибн Измаил аз-Зайджан. Пер­вый советник эмира Тунисского, Абу Абдаллаха Мохаммеда Аль-Мустанзира Биллаха. Как зовут тебя?

Жан-Пьер был поражен приветливым обра­щением. Почему? Ведь он же враг этому не­верному?

—   Жан-Пьер де Вуази. Я из Рэде на юге Фран­ции, в тех землях правит мой отец, Пьер III де Вуази.

—   И ты единственный из рыцарей, уцелев­ших в бою с пиратами?— спросил советник эмира.

—   Да... — голос Жана-Пьера дрогнул.— Мой род, конечно, не королевский, но я все рав­но молю тебя смилостивиться над этими людьми...

Араб успокаивающе вскинул руку:

—   Не беспокойся о своих собратьях по не­счастью. С ними обойдутся человечно и даже подлечат.

—   Чтобы потом продать в рабство?

—   Торговля рабами-христианами в этих зем­лях строго запрещена,— с улыбкой возразил ибн Измаил аз-Зайджан.— Эмир считает, что сейчас, когда французские крестоносцы с ва­шим королем Людовиком высадились у берегов нашего государства, мудрее взять тебя и тво­их спутников в заложники.

Зайджан повернулся к стражам и произнес что-то по-арабски. Сарацины поклонились и поспешили исполнить его приказания.

Значит, король Людовик с верными ему людьми достиг Туниса, подумал Жан-Пьер, все больше поражаясь откровенности, демонстрируемой советником эмира Аль-Мустанзира.

Все больше юный рыцарь уверялся в том, что открытость эта как ловушка. Жан-Пьер ре­шил вести себя осторожнее.

Тем временем советник эмира вновь повер­нулся к нему:

—   Жан-Пьер де Вуази, тебе не подобает ос­таваться здесь. Рыцаря следует привести ко двору...

Ибн Измаил аз-Зайджан доставил Жана-Пье­ра в небольшой домик на территории дворца эмира. В центре двора бил фонтан, в его мраморной чаше была прозрачнейшая вода.

К ним навстречу уже шел старик. Темные умные глаза его оглядели пришедших из-под бе­лого платка на голове, который удерживался синей лентой, прошитой блестящими сереб­ряными нитями. Лицо старика было белым, как мрамор.

—   Салям алейкум!— поприветствовал его советник эмира и продолжил по-французски:— Этот юноша, Жан-Пьер де Вуази, — рыцарь из Франции. Морские разбойники напали на его корабль и взяли в неволю вместе с товарища­ми по оружию. Эмир Аль-Мустанзир выкупил юного рыцаря и его спутников из рук пиратов, и теперь они его личные заложники. Судя по всему, Жан-Пьер ранен, и я вверяю его твоему искусству...— Повернувшись к де Вуази, совет­ник эмира объяснил:— Кади Гамаль ад-Дин ибн Вазилъ — придворный лекарь нашего эмира. Лучшего присмотра для тебя не найти. Следуй всем его указаниям! И не думай о глупостях, из дворца эмира сбежать не удастся. На всякий случай я оставлю двух этих воинов,— ибн Из­маил аз-Зайджан указал на стражников,— для твоей защиты и безопасности...

Ибн Вазиль провел Жана-Пьера в поме­щение с высокими потолками. У окна сто­ял скромный письменный стол, заваленный всевозможными свитками. Справа у стены располагались полки из темного дерева, на которых также лежало множество фолиан­тов и пергаментов. У противоположной сте­ны стояла массивная кровать, рядом с ней маленький столик. Чего на нем только не было: сосуды из глины и дерева, тоненькие трубочки из стекла и металла, маленькие медные плошечки и самые разные инструмен­ты — молоточки, скальпели, ножи и зажимы. Кроме того, на столике находилась небольшая чугунная жаровня, в которой лежали пучки трав и тоненький фитилек. Лекарь проверил травы, залил их горячей водой, затем вставил меж пучками лекарственных растений фити­лек и зажег его. Странный сладковато-горький аромат пополз по покоям.

Ибн Вазилъ приказал Жану-Пьеру лечь на кровать. Внимательно осмотрел раны юноши на запястьях и ногах. Затем расстегнул кам­зол и осторожно приподнял грязную повязку на раненом плече. Но более всего не понравилась ибн Вазилю рана на груди Жана-Пьера, подоб­ная темно-красному острову в центре беловато-желтого озера гноя.

—    Разве ж не сказано в вашей Библии: «Кто с мечом придет, от меча и погибнет»? — спро­сил лекарь. Жан-Пьер молчал, но ибн Вазиль и не ждал ответа. Он осторожно дотронулся до гнойной коросты: — Сама по себе рана не изле­чится, и края ее вновь не затянутся. Придется зашивать ее. Только надо рану очистить.

Лекарь достал два маленьких пузырька из ящика, наполненных целебными эссенциями. Одну такую эссенцию он и вылил на рану юно­го барона. Жана-Пьера ожгло, как огнем. Но боль утихла, когда лекарь смазал края раны чистейшим маслом. Арабский врач протянул льняную повязку рыцарю.

—   Придерживай ее на ране. — Он вымыл ру­ки в плоской чаше. — Лежи спокойно. Скоро я вернусь и зашью твои раны. Да съешь немно­го фиников, вон они в чаше рядом, — и лекарь подмигнул юному крестоносцу, — они тебе по­нравятся. Знаешь ведь, наверное: после того как Аллах создал людей, у него осталось еще два кусочка глины. Из одного он создал верблю­да, из другого — финиковую пальму. Оба стали истинными друзьями людям, а плоды пальмы есть эссенция человеческого здоровья и благо­получия. — С этими словами лекарь покинул покои.

Мягкая перина, оставленная на далекой ро­дине, была бы Жану-Пьеру де Вуази куда лю­безней, чем жесткое ложе лекаря. Но лежал он, несмотря на это, все равно удобно. Един­ственное, что печалило юношу сейчас, было то, что он как беспомощное дитя, пред врагом веры своей, полностью отданный ему в руки. Отчего мусульмане столь человечно обраща­ются с ним? И можно ли им доверять? Но ведь владыка Туниса уже отправлял к Людовику гонцов с известием, что охотно принял бы хри­стианство, если не увидит в этом для себя никакого урона. И что ждет его, Жана-Пьера, оказавшегося в заложниках? Одно ясно: сопро­тивляться не имеет смысла. Чем поможет его королю героическая смерть глупца?

В этот момент в покои вернулся лекарь с помощником. Тот нес тонкий серебряный под­нос с двумя стаканами и бутылью зеленого стекла.

—      Что это? — настороженно спросил Жан-Пьер.

—      Настойка из опия, — отвечал арабский лекарь. — Она необходима тебе, чтобы ты не чувствовал боли, когда я начну зашивать раны. Кроме того, в настойку входят и другие порош­ки — старый тайный рецепт. Он помогает от горячки, иногда даже справляется с чумой, но лучше всего действует против дурной крови. А то я опасаюсь, что твои загноившиеся ра­ны могут отравить кровь. Пот будет лить изо всех пор твоего тела, но так и должно быть — он принесет исцеление и изгонит яд из крови.

С этими словами лекарь ибн Вазиль поднес стаканчик к губам своего пациента. Лекарство оказалось горьким.

—      Три тысячи чертей, что это? — закри­чал Жан-Пьер. — Отдает желчью! Ты меня от­равить собрался?

Лекарь спокойно заметил:

—      Я не собираюсь отравить тебя. Я стал врачом, чтобы исцелять людей и охранять жизнь. Ибо жизнь — это дар Аллаха, создав­шего все сущее. До тех пор пока живет чело­век, живет в нем и дыхание Аллаха. А потому будь благоразумен... — и лекарь капнул на губы Жан-Пьера еще одной настойки из серебряной ложечки, — прими без сопротивления... — Он говорил с юношей, как с неразумным каприз­ным ребенком. — Средство сие избавит тебя от боли и позволит уснуть...

—    Мне не нужно ничего от боли, и спать я не собираюсь... — упрямо возразил Жан-Пьер.

—    Конечно, нет, — легко согласился ибн Ва­зиль. — Но как быть с другими обитателями этого дома, когда посреди ночи их разбудят твои стоны? — И Жан-Пьер послушно принял снадобье.

И через несколько минут все поплыло перед глазами Жана-Пьера. Словно издалека доносил­ся до него голос лекаря, что-то говорившего своему помощнику. А потом Жана-Пьера заво­локло туманом.

Катарская рапсодия и спекуляции с плащаницей Христа

Давайте перенесемся в эпоху ХП-ХШ веков. На юге сегодняшней Франции, в Провансе и Лангедоке, появилось новое религиозное дви­жение, захватившее большую часть страны, а также Италию, Каталонию и Германию. Ката­ры, или альбигойцы (то есть «чистые», «совер­шенные»), представляли собой нечто абсолютно необычное. Основной идеей их учения было то, что Бог является Духом и абсолютной любо­вью, совершенной, неизменной, справедливой и вечной. Злое, дурное начало не коснется такой любви уже никогда. Логическим выводом из этого было то, что и все творения Божьи могут быть лишь совершенны, неизменны, справедли­вы и добры, как и источник, из которого они произошли.

Наш же мир, наоборот, казался катарам чем-то преходящим, несправедливым и несо­вершенным. Принцип смерти действовал все­гда и повсюду. Земной мир, следовательно, являлся не божьим, а дьявольским творением. Только незримое — человеческая душа — име­ло божественное происхождение. И эта точка зрения была очень близка идеям ордена там­плиеров.

Тамплиеры действительно тесно пересека­лись с катарами. Более того, огромное множе­ство владений храмовников находилось как раз на территории Лангедока.

А еще все мирские и церковные деяния были для катаров делом рук самого дьявола, сатаны. Кстати, Рим ежедневно давал им возможность все более увериться в справедливости подоб­ного предположения. Папа римский, называв­ший себя наместником Христа на земле, срав­нивался катарами — из-за безнравственного поведения, постоянных интриг и убийств — с наместником дьявола. В целом ряде стран все это привело к движению «прочь-от-Рима».

Святой престол в Риме углядел в этом вы­зов для себя. Папа Иннокентий III призвал к крестовому походу: христиане должны были бороться против христиан — безжалостно, кро­ваво и очень жестоко. В 1209 году огромная армия крестоносцев потянулась в поход на Лангедок. Из Бургундии и Лотарингии, земель Рейна, из Австрии и Венг­рии, Словении и Фрисланда шли полки. Армию мародеров и разбойников возглавлял фанатич­ный священник, архиепископ Арнольд Кито, в развевающейся монашеской рясе. Епископы, аббаты и монахи слепо следовали за ним, а в обозах крестоносцев ехали маркитантки, всегда готовые приласкать солдат после трудов правед­ных.