Постигая Вечность

– Тогда твое решение опрометчиво.

– Но я хочу, чтобы ему было плохо! – капризно топнула она ножкой.

– Будет ли ему плохо после развода – еще вопрос, и если да – станет ли тебе от этого хорошо? – попыталась я охладить ее запальчивый настрой. – Определись, что ты хочешь: чтобы тебе было хорошо или ему плохо?

– А это нельзя совместить?

– Вряд ли.

– Что же делать? – Пыл ее несколько поугас.

– Оставь все как есть. Ты – его законная жена, везде и всюду рядом с ним. А все эти одноразовые подружки обитают в подполье.

– Но все вокруг знают и сочувствуют мне, – обиженно произнесла Белка.

– Пошли их к черту с их фальшивым сочувствием. И чтобы не наломать дров, представь себе не только начало истории под названием «Мой развод», но и ее конец.

– Как это? – встрепенулась она.

– Вначале – ты победительница! Гордая, не простившая измен мужа женщина. И что ты приоб-рела? Записывай! – Бела послушно взяла ручку и листок. – Одобрение лжесочувствующих. И все! Очень скоро ты обнаружишь, что не можешь позволить себе почти ничего из того, к чему привыкла – беспечную жизнь, комфорт, дорогую одежду, путешествия. Зарплаты хватит лишь на то, чтобы заправлять твою шикарную машину. А конец будет таким: лишившись привычных благ, горько сожалея и кусая локти, ты будешь мечтать вернуться к мужу на прежнее место, которое ты так легкомысленно освободила и которое, скорее всего, будет уже занято. Возможно, одной из «сочувствовавших». И твой триумф вначале окажется пирровой победой в конце.

Бела старательно записывала.

– Ну что ж, придется и дальше терпеть, – обреченно вздохнула она.

– Не терпеть, а занять позицию страуса и не обнаруживать свою осведомленность. Понять и принять непреложную истину: верный муж – мифический образ. Не потому, что мужчины мерзавцы. А потому, что, как все самцы, полигамны. Вспомни, у нас в загородном доме – один петух на десять куриц. В прайде – на одного льва несколько львиц. Они еще и пропитание добывают. А царь зверей только и делает, что зачинает и ест. Так что продолжай с удовольствием пользоваться теми благами, источником которых является твой муж. Записала?

Бела грустно кивнула.

– Перед сном прочитай.

– А как же любовь? – печально вопросила она.

– А любовь будешь утолять из другого источ-ника.

– Какого? И где его взять?

– Он сам забьет в нужном месте, в нужное время, – заверила я ее, совсем в этом неуверенная.

…И вот сейчас передо мной – образец семейного счастья и благополучия. Ни следа недавней бури.

– Виолетта, поздравляю, – поцеловал мне руку изменщик.

– Спасибо, что пришли – проходите в салон, угощайтесь, – любезно предложила я.

– Летуся, так красиво! – защебетала Бела. – Столько цветов, как в эдемском саду! – И, наклонившись к уху, быстро прошептала: «Спасибо, что вправила мозги. У меня потрясающая новость, на днях заеду, расскажу».

Они направились в сторону салона. Я смотрела им вслед: он маленький, плюгавенький. Сморчок. Но гонору, так же как и денег, хоть отбавляй. И Бела – хорошенькая, с точеной фигуркой – статуэтка. Действительно, похожа на белку – стремительная, порывистая. Вот уж кому подходит ее имя. И умница, и остроумная – никогда не лезет за словом в карман. Меня это восхищает. А я лезу и не всегда нахожу. Или нахожу уже вдогонку.

По пути их перехватил Ромчик, сделал несколько снимков. Он, как диковинная райская птица, порхал среди гостей. Почти все приглашенные собрались: небольшими группами заходили в салон, осматривали внутреннее убранство. Реакция у всех была одинаковой. «Великолепно!», «Потрясающе!», «Какой вкус!» – восхищенно цокали они. Шампанское лилось рекой, и чинная, благородная публика постепенно раскрепощалась. Танцы становились все зажигательнее, движения танцующих – чувственнее. «Вечеринка удалась, – с удовлетворением констатировала я. – Пора закругляться. Еще полчаса, и начнется банальная попойка».

Как всегда под занавес, появилась Рита. Ритэнута[4] – называла я ее – томная, медлительная… Она всюду опаздывала, нет, не опаздывала, а просто приходила в другое время. Ее крупная голова в копне буйных рыжих волос венчала массивное тело, своими контурами, вернее их отсутствием, напоминающее барабан. И этот ее силуэт возникает передо мной как перст назидательный всякий раз, когда рука тянется за очередным куском торта.

Я сама когда-то была изящной «скрипкой», а сейчас больше напоминаю… нет, не контрабас, пока еще виолончель.

«Ну и раскрасилась… и за себя и за Розу, а ведь я просила…» Чрезмерный, неряшливый макияж создавал у окружающих ложное представление о ней, как о вульгарной, безвкусной особе. На самом деле Ритэнута была тонким, разносторонне одаренным человеком. Блистательная рассказчица, она сыпала анекдотами, как из рога изобилия. Как она их все помнила? Я, пытаясь запомнить, придумывала всевозможные способы, но уже через час забывала и способы, и анекдоты. А те, которые помнила, в моем исполнении после Ритэнуты звучали бледной копией. Она обладала красивым, от природы поставленным голосом. Но, воспитанная родителями, для которых «певичка – не профессия для девушки из приличной семьи», слишком поздно вышла из-под их опеки, начав делать карьеру в том возрасте, когда другие заканчивают. Свой нерастраченный талант реализовывала на редких вечеринках и банкетах, но еле сводила концы с концами. Подрабатывала в музыкальной школе – работу эту ненавидела. Я не раз предлагала ей варианты в своих проектах – она их отвергала, считая ниже своего достоинства. Единственное место, которое считала по себе, было уже занято мною. Ритэнута все время ждала подношений от судьбы на блюдечке с голубой каемочкой. Свои личные и материальные проблемы считала незаслуженным оскорблением, испытывая раздражение против тех, у кого их было меньше, в том числе и против меня. «Ты гедонист, – часто повторяла она. – Берешь от жизни все. Я так не умею». «Беру, но ни у кого не отбираю. Да и все ли беру?» – отвечала я всегда про себя, стараясь не злить ее возражениями, так же как и демонстрацией своего благополучия. И все равно злила. Ритэнута спела несколько песен, как всегда, с большим чувством. И на этой проникновенной ноте, поблагодарив присутствующих, я завершила презентацию. Подскочил возмущенный Ромчик.

– Почему так рано? – зашипел он мне в ухо. – Все только начали заводиться.

– Именно поэтому. Еще немного, и они начнут исполнять канкан, Ритэнута – танец живота, а ты – стриптиз. Цель этой вечеринки – реклама. Она достигнута. А для того чтоб повеселиться, устроим другую, что нам стоит?

– Обещаешь?

– Клянусь! Первое же заказанное платье обмоем.

«Окончен бал, погасли свечи…» Домой я вернулась за полночь – пока все убрали, закрыли. Маруля не спал, ждал меня.

– Поздравляю. Достойный уровень. Надеюсь, это твоя последняя попытка самореализации?

– Маруля, у меня вся жизнь впереди, и последняя попытка может быть только в последний ее день.

Брови мужа поползли вверх…

– Если я правильно понял…

– Ты правильно понял! Я могу разочароваться и все начать сначала.

– Все-таки ты… удивительно непоследова-тельна.

– Совсем наоборот – очень последовательна. Я последовательно ищу себя.

– А по-моему, ты просто с жиру бесишься, – нахмурился Маруля.

– У меня всего несколько лишних кило – их недостаточно для этого.

– Не смешно. И чем же ты собираешься заняться в следующий раз?

– Я еще не думала. Хотя, – продолжая дразнить его, – скорее всего, устроюсь ведущей ночного эротического канала. «Позвони, и ты получишь незабываемые впечатления», – произнесла я глухим голосом, опустив тембр на низкие частоты, и тут же спохватилась… Но было поздно.

– Какая же ты порочная! – произнес Маруля с осуждением в голосе и вожделением во взгляде. Я знала, что последует за этой репликой, но оборону держать не стала. Разомлевшая от выпитого шампанского, успешного завершения проделанной работы, я позволила ему терзать себя. В нашем семейном меню такое блюдо, как «секс», отсутствовало больше года, и я успела подзабыть, каким экзекуциям подвергнусь.

Как только вулкан потух и засопел, я тихонечко, опасаясь повторного пробуждения, пробралась в свою комнату, осторожно прикрыв дверь. Плюхнулась на свою огромную, квадратную кровать, распластавшись в позе витрувианского человека. «Какое счастье! Блаженство! Никто не хрюкает под носом, не сопит в ухо, не закидывает тяжеленную во сне ногу». Это право – иметь отдельную спальню, я отстояла с третьей попытки. Первый мой аргумент – «Количество комнат позволяет не толкаться на одной кровати» – Маруля проигнорировал. На второй – «Что теперь я просыпаюсь не такой, какой ложусь, и для сохранения овала подвязываю на ночь лицо эластичным бинтом» – пожав плечами, усмехнулся. Последний аргумент – «В аристократических семьях супруги имеют не только отдельные спальни, но и спальни их находятся в разных половинах дома» – стал решающим и был рассчитан на снобизм, в котором я его всегда подозревала. Я могла бы не тратить столько времени на увещевания – просто поставить его перед фактом. Но всегда стремлюсь к консенсусу в наших отношениях.

На часах было пять утра. Заснуть уже не получится, и, приглушив дыхание, я наполнилась тишиной и начала погружение… Почему люди, пытаясь постичь окружающий мир, отправляются так далеко в космос, на дно океана? А может, достаточно было бы постичь самих себя? Может, как в капле из океана содержится весь его химический состав, так и человек – средоточие всех разгадок мироздания? Мы переполнены тайнами. Полчаса назад я прошла совсем близко мимо одной из величайших – если бы не меры предосторожности, в моей внутренней биохимической лаборатории запустилась реакция зарождения новой жизни. Интересно, кто бы получился в результате? Мальчик или девочка? Гениальная личность или бездарность? Минутой раньше это был бы один человек, минутой позже – другой. В каждую следующую минуту зарождался бы кто-то иной. Каждому – свое время. И почему из множества претендентов остается один? Все тот же закон эволюции – побеждает сильнейший? А все остальные неудачники куда деваются? А может, удачники? Мне подумалось, что процесс зачатия – выделение одного из множества – похож на историю цивилизации: канули в вечность миллиарды живших, утонули в зыбучем песке времени. На поверхности задержались лишь избранные, оставшиеся в истории и соединяющие эпохи. И вообще, как из субстанции, напоминающей более всего результат сморкания, через девять месяцев… Всего?! Через девять месяцев получается человек?! Значит, все это – руки, ноги, мозг, глаза – уже находится в этом желеобразном реагенте, но в другом состоянии? А до этого они были чем, а перед этим… И как все это выглядит в исходной точке? А может, и нет ее, исходной точки? Одно переходит в другое, образуя круг? Замкнутая цепь сублимаций? Ах, как бы мне хотелось хоть краешком глаза заглянуть в эту тайну! Какая наука занимается этим? Кажется, биология. Надо было поступать на биофак. Может, я стала бы выдающимся ученым и совершила великие открытия? Я знаю, не только Маруля считает, что я с жиру бешусь, но и большинство вчерашних гостей, хотя и восхищаются моей неуемной энергией и смелостью начинать все с нуля. На самом деле это не так. Ну, не принадлежу я к тем счастливчикам, что родились на свет гениями. Не принадлежу и к тем, кто с первой попытки угадал свое предназначение. Я принадлежу к другим счастливчикам, талант которым достался большой, но фрагментарный – музыка, языки, литература. Но в каждом фрагменте не хватало какого-то компонента, чтобы стать основополагающим. Отсюда мои нескончаемые поиски себя. После родительских собраний моя бедная мамочка всегда возвращалась растерянной: каждый из учителей наперебой убеждал ее, что именно его предмет – мое призвание. Когда подоспело время определяться с будущей профессией, на семейном совете, состоящем из мамочки и бабули, было решено: самое подходящее занятие для женщины – музыка. «Много свободного времени, культурные люди вокруг, ручки с маникюром, аккуратная прическа. На каждый праздник – подарки от учеников», – мечтательно живописала бабуля, явно представляя перед собой мою учительницу музыки. Моим мнением они не поинтересовались, да я и не знала тогда ответа, так же как не знаю и теперь. Так на несколько лет была решена моя судьба. Училась я играючи, не прилагая усилий. Легко поступила в консерваторию, блестяще закончила. С отличием. И оказалась перед выбором: кем быть? Все прочили мне блестящую карьеру концертирующей пианистки. Но такой вариант я даже не рассматривала. В этом фрагменте моего дарования отсутствовал важный компонент – усидчивость. По пять часов! Сидеть на одном месте! Заниматься одним делом! Это казалось мне верхом мазохизма. Я решила стать педагогом и с энтузиазмом приступила к педагогической деятельности. Но энтузиазм мой иссяк очень скоро – способные ученики были ленивы, трудолюбивые – бездарны. И в том, и в другом случае мои знания и эмоции не были адекватны результату. Вскоре при одной мысли о работе мне становилось тоскливо, и я заключила, что педагогика – не мое призвание еще до того, как перевернула последнюю страницу короткой главы своей жизни под названием «Виолетта – замечательный педагог». Какого компонента не хватило в этом фрагменте? Наверное, терпения. К тому времени я уже вышла замуж, и из этого обстоятельства естественно проистекала следующая ипостась – материнство. «Ну уж матерью-то я буду образцовой». И, как всегда, к делу подошла обстоятельно: накупила книг, проштудировала. Все девять месяцев выполняла рекомендации – употребляла полезную пищу, медитировала под классическую музыку, поглаживая живот, ласково разговаривала с потомком. Я так хотела мальчика, что мое желание переросло в уверенность – родится мальчик.

– Девочка! – радостно оповестила акушерка.

– Не может быть.

Та красноречивым жестом отвела ножки ребенка назад.

– Ну что ж, девочка так девочка.

Дочь с самого рождения была миниатюрной копией Марэнгла. Я истово, вооруженная до зубов полученными из книг знаниями, занялась ее воспитанием и выращиванием. Кормила по часам, поила свежевыжатыми соками, гуляла в любую погоду. Несмотря на такой уход, Роза росла худенькой и плаксивой. «Не в коня корм», – сетовала я. Почти одновременно со мной родила женщина из соседнего подъезда, тоже девочку. Ее семья переехала из провинции в квартиру, доставшуюся по наследству от одинокого дяди – известного академика, и была белой вороной в нашем доме, сплошь населенном богатыми и знаменитыми. Муж работал таксистом, жена рожала и воспитывала детей. Жили они скромно и достойно. Респектабельные жильцы демонстративно игнорировали их. «Со свиным рылом – в калашный ряд!» – презрительно бросил как-то один из них. Я испытывала перед соседкой концентрированную неловкость за их коллективное высокомерие: мне она была симпатична – мудрая, спокойная женщина. Родившаяся девочка была ее пятым ребенком. Как-то, во время совместной прогулки с колясками, она спросила:

– Почему ваша дочка так часто плачет?

– Маленькие дети всегда плачут.

– Нет, здесь что-то не так. Может, она голодная?

– Вряд ли. До кормления еще полчаса.

– Вы кормите ее по часам?

– Так в книге написано.

– Мало ли что там написано. Покормите ее – она сразу успокоится.

– А как же режим?

– Покормите, – повторила она. – Я вырастила четверых детей без книг. И вон они у меня какие.

Дети ее действительно были как на подбор – рослые, крепкие, кровь с молоком. И девочка была как с коробки детского питания – румяная, толстая и все время спала. Я последовала ее совету, но было поздно – моя пышная грудь, и так скудная на молоко, совсем перестала его выделять, и дочка стала искусственницей. Пытаясь дать разностороннее развитие, я водила ее в различные кружки и секции – Роза ни к чему не проявляла интерес. Проверила наличие музыкальных способностей – через пять минут, исчерпав стандартный набор определения слуха и чувства ритма, заключила – способностей не обнаружено. И здесь Маруля отметился. Тогда решила отвести ее на бальные танцы. Роза, как всегда, заупрямилась: «Не пойду, не хочу», вынудив меня пойти на хитрость. Соседская девочка, вскормленная вопреки книжным рекомендациям, выросла в прелестную девчушку – все называли ее Кексик. Смешливая, вертлявая – егоза. Моя флегматичная Роза говорила о ней с придыханием, смотрела с обожанием. Я не сомневалась в ответе, когда спра-шивала:

– Кексик, хочешь научиться танцевать?

– Очень хочу! – бойко ответила она.

Бальные танцы – дорогое удовольствие. Мать девочки, узнав, какие предстоят расходы, с сожалением покачала головой: «Нам это не по карману». Губки Кексика задрожали, глазки увлажнились. Я предложила доплачивать половину от необходимой суммы.

– Что вы, это неудобно, – решительно покачала головой соседка.

– Давайте попробуем, – настаивала я, – может, она станет звездой! (Как в воду глядела.)

Так на пять лет я заключила себя в финансовую кабалу. Очень скоро девочка начала делать большие успехи – занимать призовые места, побеждать на международных конкурсах. Когда ее старшие братья и сестры подросли и начали зарабатывать, необходимость в моем спонсорстве отпала. К семнадцати годам она уже была знаменитой чемпионкой. Обучала танцам начинающих, получала солидные призовые, обеспечивая себя и помогая родителям. Кексик стала ослепительной красоткой, всегда в центре внимания, окруженная поклонниками. Моя Роза своим немым обожанием и собачьей преданностью наскучила ей, и дружба их закончилась, так ничему и не научив дочь. Вслед за этим закончились и занятия бальными танцами. Результатом этой авантюры стали великолепная фигура Розы и внушительная сумма, потраченная на Кексика. Всякий раз при встрече она кидается мне на шею, без устали благодарит, снабжает пригласительными билетами на выступления и конкурсы, которые я с удовольствием посещаю. А ее мать, отменная кулинарка – устойчивым запахом ее выпечки пропитан весь подъезд, – до сих пор потчует меня вкуснейшими булочками и пирожками.

Я поздно поняла, что дорога к нашим корявым отношениям с Розой вымощена моими благими намерениями. И начало ее лежит в младенчестве, когда я неосознанно морила дочь голодом, а потом кормила ненавистными ею овощными пюре, насильно водила в разные кружки. Все делала так, как надо, но надо было не ей, Розе. Но лучше поздно, чем никогда. Как-то, очередной раз уколовшись об ее дерзость, я в сердцах упрекнула:

– Почему ты так относишься ко мне? Когда я тебя рожала, пальцы стерла до костяшек от боли, но не пикнула, чтобы не навредить тебе.

– Могла бы не рожать, – безразлично пожала плечами дочь. Ах, как мне хотелось воскликнуть: «Ты же сама просила!» Но… она не просила. И я не просила. И никто не просил. Человек приходит в этот мир не по своей воле и покидает его не по своей. А следовало бы осведомляться у тех, кто пока «там» и еще не сделал выбор, – хотят ли они участвовать в этом нескончаемом хороводе. И если «да» – брать заявочку на участие и в случае недовольства жизнью предъявить: «Пожалуйте-с, вы сами желали-с». Может, большинство отказалось бы приходить в сей смертный мир, и не было на Земле перенаселения и проблем с пропитанием…

После той ссоры с Розой я поменяла стиль нашего общения с претензионно-требовательного на рекомендательно-уступающий. Попыток стать матерью вторично не предпринимала, категорически отказывая мужу в просьбах родить еще ребенка, аргументируя тем, что материнство – не мое призвание.

– А жена – твое? – злился Маруля.

– Тебе лучше знать, – уклончиво отвечала я, уверенная, что нет.

Может, я и была бы идеальной женой, если бы вышла замуж по любви. Но она ко мне не приходила. И если действительно людей, как яблоки, разделили пополам и разбросали по свету, то как найти свою половинку среди миллионов? Вполне вероятно, что она находится на другом краю Земли, а может, на соседней улице? И кто так коварно пошутил над родом человеческим? Не хочется думать, что это Великий Затейник. Но если, как утверждают, мы созданы по образу и подобию Его, может, и Он иногда ошибается? А может, в том, что люди не совпадают, есть высший смысл? Если бы все совпадали и были счастливы, не стало бы человечество размагниченным, вялым, утратив стимул к поиску, совершенствованию?.. Какой должна быть моя половинка, я определила еще в школе. Будучи лидером в классе по успеваемости и лидером по нарушению дисциплины, мне без усилий удавалось сорвать весь класс с урока на сеанс какого-нибудь интересного фильма или на прогулку в близлежащий парк. Даже самые прилежные ученики присоединялись к нашей дружной компании с видом агнцев, бредущих на заклание. По возвращении у школы нас встречала разгневанная директриса. Я честно брала всю вину на себя (она и была на мне) и, не мудрствуя лукаво, сочиняла объяснение «сего вопиющего поступка» – одно нелепее другого. За этим следовало общественное порицание и вызов мамочки на ковер. Как-то, в очередной раз окатив ее ушатом жалоб на меня, разгневанная директриса заявила:

– Необыкновенно одаренная девочка, но поведение… Откуда в ней этот авантюризм? Вы – такая интеллигентная женщина. А Виолетта!.. Это какой-то… Остап Бендер в юбке! Заберите ее в другую школу, пожалуйста, – в сердцах закончила она.

Все это я слышала, стоя за дверью ее кабинета. Так она прежде не говорила. А потом вышла мамочка – пунцовое лицо, натянутая улыбка, глаза, полные слез. Я физически ощутила, какого усилия ей стоит не разрыдаться и тут же не поколотить меня. Дома она впервые сделала это: я смиренно вытерпела несколько хлыстков скрученным вдвое полотенцем, затем изловила его, крепко ухватив: «Хватит, мамочка. Я все поняла. Больше этого не повторится. А кто это – Остап Бендер?»

Прочитав «12 стульев», я влюбилась. Впервые. В главного героя. Директриса даже не подозревала, что сделала мне комплимент. Какими жалкими и недостойными казались мне мальчики, по которым сохли мои одноклассницы! Несколько лет хранила я верность своему Остапу. Но в старших классах мне стало в нем чего-то недоставать. Мое чувство к нему было платоническим, он восхищал, но не волновал меня. И тут я прочитала «Унесенные ветром»… Вот! Вот чего мне не хватало в Остапе – чувственности. А Рет Батлер… Он был ее воплощением. Я не понимала Скарлетт, злилась на нее… Как могла она не зажечься от такого мужчины? И вот из этих двух любимых мною героев сложила свой идеальный образ – Остап Батлер. Я не могла бы описать, как он выглядит, но не сомневалась, что сразу узнаю при встрече. «Где же ты бродишь, Остап Батлер?» – порой грустила я. Среди многочисленных поклонников не было ни одного, похожего на мой эталон. Отдельные черты встречались в некоторых, но вырванные из контекста образа, теряли свою привлекательность, становясь обычными качествами. Мои чаяния встретить своего Остапа Батлера с каждым годом таяли, растворяясь пустотой внутри меня. Так, в ожидании главной встречи своей жизни я осталась одна незамужней среди замужних ровесниц. Окружающие наперебой судачили: «Такая красавица, умница, а замуж не выходит. Верно говорят – не родись красивой…» Меня не волновали пересуды, но для мамочки с бабулей, чей основной критерий истины «что люди скажут», это была больная тема. Тревожные взгляды, шушуканья, внезапное умолкание при моем появлении. «Довыбирается – что останется старой девой», – как-то услышала я реплику бабули. Девой к тому времени я уже не была, а старость казалась далекой перспективой. Но я очень не хотела огорчать моих старушек и решила заняться бракоустройством. К делу, как всегда, подошла обстоятельно – провела кастинг поклонников. Из множества претендентов (которые даже не подозревали, что являются ими) оставила на рассмотрение две кандидатуры. Выписала отрицательные и положительные качества обоих и степень их соответствия своему идеалу – она оказалась ничтожной, шансы их были равны. Пока я раздумывала, кого из них осчастливить, судьба меня опередила. Как-то, сделав необходимые покупки, с бесцельностью зеваки бродила я по магазину между рядами. И вдруг почувствовала – за мной наблюдают. Оглядевшись, сразу засекла наблюдателя – это была женщина лет пятидесяти, забавной внешности – невысокая, вроде не полная, но фигурой напоминала аккордеон. На крупном, круглом лице, как ручка на крышке, торчал тонкий утиный носик. Огромные, навыкате глаза цвета молочного шоколада были необычайно живыми и искристыми. Встретившись со мной взглядом, она улыбнулась во весь рот, обнажив редкий частокол крупных белоснежных зубов. Я невольно улыбнулась в ответ. Она быстро подошла.

– Здравствуй! – все так же улыбаясь, радостно произнесла она.

– Здравствуйте.

– Можно посмотреть на тебя поближе, ангел? Можно? – нежно прикоснулась она к моему лицу, не дожидаясь ответа.

Я слегка отклонилась.

– Не бойся, я не глазливая. Кто твои родители, что сотворили такое чудо?

Я не знала, как отвечать на такие вопросы.

– Как тебя зовут?

– Виолетта.

– И имя какое красивое. А меня – Бетя. Сколько тебе лет?

– Зачем вам? Двадцать один.

– Ты замужем?

– Нет.

– Слава богу!

Почему я отвечаю ей так покорно? Развернуться бы и уйти. Но какой-то добрый магнетизм исходил от этой женщины, удерживая меня, и предчувствие захватывающей интриги.

– Про женихов не спрашиваю, их наверняка не перечесть, – продолжала она, впившись в меня своими маслянистыми глазами.

– На этом допрос окончен? Или остались еще вопросы? – улыбнулась я.

– Оторваться невозможно от твоего лица.

– Придется. Мне пора идти. Всего доброго.

– И ты вот так уйдешь?

– Как – так? – не переставая улыбаться, удивилась я.

– Не оставишь телефона?