Евгеньева Лариса (Прус Лариса Евгеньевна)

Олимпийская Надежда

Лариса ЕВГЕНЬЕВА

(Лариса Евгеньевна Прус)

Олимпийская Надежда

Девчонки шушукались, отойдя на несколько шагов. Она независимо стояла, помахивая сумкой. Независимо не потому, что притворялась, - ей и в самом деле было начхать на "этих". "Эти" - значит остальные. Не она.

- Ты, наверное, хочешь, чтобы я была, как "эти"? - презрительно топыря губу, говорила она Петуху. - Сю-сю, мусю!

Петух страдальчески закатывал глаза, вздыхал, а потом махал рукой:

- Да ладно уж. Живи!

Петух был парень с юмором.

Шушукаться-то девчонки шушукались, но все время бросали в ее сторону быстрые завистливые взгляды. "Сумка", - догадалась она. Не "адидас", но и ненамного хуже. Ярко-голубая, с двумя скрещенными ракетками, хотя ракетки, конечно, не имели к ней ни малейшего отношения. Вернее, она к ним. Надежда перебросила через плечо длинный конец шарфа, то ли поправила шапку, то ли махнула рукой и своей ленивой фирменной походочкой пошла через сквер, оставив девчонок на остановке - толстую Малаеву, худющую, высоченную какую-то, словно стручок, Свистунову и Туманову - можно сказать, даже ничего, когда бы не манера ко всем клеиться и со всеми быть в дружбе.

Обычно Надежда возвращалась из школы пешком, а тут подкатилась Туманова, зачирикала, запищала - для всех у нее находились ласковые слова, а возле трамвайной остановки придержала Надежду за рукав:

- Подождем?

Потом подошли Пуд и Спичка - Малаева и Свистунова. Малаева достала из сумки недоеденную булку и стала жевать.

- Не лопнешь? - спросила Надежда. - Лучше Спичке отдай.

Свистунова быстро-быстро заморгала, а Малаева надулась и покраснела, но чавкать не перестала.

Трамвая долго не было, и как-то получилось, что Надежда осталась стоять одна, а девчонки оказались в нескольких шагах. Она смотрела на Спичку, и ее разбирал смех. И смешно ей было не от Спичкиной худобы и даже не от рахитичных Спичкиных ножек - самое смешное то, что они со Спичкой были приблизительно равного веса, но Спичка - это Спичка, и не более того, она же - Олимпийская Надежда!

Девчонки все-таки догнали ее.

- А трамвая нет и нет, - виновато сказала Туманова. - Наверное, авария.

Надежда молча пожала плечами.

- Мне, вообще-то, надо побольше ходить, - пыхтя, проговорила Малаева. - И спортом каким-нибудь заняться. Надь, посоветуй.

- Есть поменьше надо.

- Не получается...

- А я так считаю: есть у тебя сила воли - ты человек, а нет - ты... ты даже не полчеловека. И даже не четверть. Ясно?

- Ясно, - сказала Свистунова, - только не всем ведь в чемпионы!

- Тогда и вякать нечего.

- Девочки, - попросила Туманова, - пойдемте объявления почитаем, нам квартиру разменять надо.

- С папашей разводитесь? - поинтересовалась Надежда.

- Что ты? - испугалась Туманова. - Вовик женился. Старший брат.

Угол кирпичного дома был в несколько слоев заклеен самодельными объявлениями; топорщилась бахрома с телефонными номерами. Туманова, вытягиваясь на цыпочках, начала с самых верхних бумажек и постепенно спускалась, прилежно шевеля губами.

- Ой, помру! - сказала Надежда и расхохоталась, а потом стала читать: - "У старого партизана, участника гражданской и Великой Отечественной войны, потерялась болонка. У кинотеатра, в то время, как его увезла "скорая" с приступом в больницу. Болонка с длинной шерстью, плохо стриженная. Лицо лохматое. Глаза очень смышленые. К людям привязчивая. Кличка Барыня. Кто знает или видел..." и так далее.

- Жалко собачку, - сказала Свистунова. - Замерзнет...

- С голоду помрет, - добавила Малаева.

Надежда достала из сумки пузатую шестицветную ручку, выдвинула красный стержень, зачеркнула "лицо" и сверху написала: "Морда". Вдруг ужасно смешная мысль пришла ей в голову, она оторвала от объявления номер телефона и, сдавленно хохоча, потащила девчонок к автомату.

- Товарищ пенсионер, - набрав номер, закричала она в трубку, - я насчет вашей собачки!

- Да, да, деточка, - задребезжало на том конце провода. - Где она? Ты ее видела?

- Видеть-то я ее видела...

- Где она?! Детонька! Она живая?

- Знаете, у нас сосед... Он, мягко выражаясь, алкоголик, и, чтобы иметь деньги, он ловит кошечек и собачек... Понимаете?

- Не понимаю! Ничего не понимаю... - чуть не плакал голос на том конце.

- Он ловит кошек и собак, - вдохновенно врала Надежда, - и шьет из них шапки! Из кошек - под кролика, из собак - под волка и лису! Теперь ясно?

- Я не ве...

И гудки. Это Туманова стукнула по рычагу.

- Ты чего? - рассердилась Надежда. - Самое смешное начиналось!

Свистунова тоненько всхлипнула и выскочила из будки. Малаева закатила глаза и постучала пальцем по голове.

- Дуры! - крикнула Надежда. - Я же посмешить вас хотела!

- Злюка несчастная, - сказала Туманова. - У нас была собачка, знаешь, как мы плакали, когда она от возраста умерла!

- Плакала она! Кошечки, собачки! А мяса сколько жрут! А молока вылакивают! Пользы от них... Только гадят на газонах, и все! Людей надо любить, а не собак!

- Очень ты их любишь, людей, - шмыгая носом, сказала Свистунова.

- Девочки, надо старику позвонить, успокоить. Сказать, что это неправда.

- Ой, не могу... Я разревусь - и ни слова.

- Неправда... А что тогда правда? Собачки или уже нет, или забежала куда, что и не найдешь.

- Дуры набитые! - сказала Надежда и пошла домой.

За столом сидела одна из Никитишен, со спины не разобрать - мамаша или дочь. Мамашино отчество было Никитишна, и муж ей попался Никита, так что дочка тоже была Никитишна. Мать работала в обувном, дочка - в "галантерея - трикотаж", и все самые модные вещи, которые они доставали, Никитишны брали на двоих и ходили будто близнецы. Надежда обошла Никитишну и увидела, что это мамаша.

- Никому не верь - никто не выдаст, - шлепнув по столу ладонью, сказала Никитишна.

- Небось опять ревизию наслали? - подмигнула ей Надежда. - Суши, значит, сухари!

- Напозволялась она у тебя, Наталья! - вскочив, возмущенно сказала Никитишна и затопала в прихожую.

- И правда, напозволялась, - сказала Наша и попыталась шлепнуть Надежду. - Всех соседей распугаешь.

- Распугаешь их! А к кому они побегут давление мерить?! "Ой, Наташенька, чтой-то у меня в ушах звякает! Ай, Наташенька, чегой-то у меня в животике бурчит!" Развели тут поликлинику. Очень ты, Наша, добрая, вот что.

- Хватит нам на семью одной злюки, - улыбаясь, сказала Наша.

- Ладно, замяли. Это что у тебя, курицей пахнет?

Обсасывая куриное крылышко, Надежда следила за Нашей, которая, сидя у окна, пришивала метку к полотенцу. Ей нравилась Наша - вся какая-то мягкая, спокойная, добрая. Конечно, странно говорить о матери "нравилась" и воспринимать ее не как одно с собой целое, а в отдельности от себя. Действительно, может нравиться, а может и не нравиться. Или сначала нравиться, а потом разонравиться.

Надежде Петух и Наша пока не разонравились. В общем, можно сказать, что с родителями ей повезло. И даже то, что она называла их "Наша" и "Петух" вместо "мама - папа", - даже это отличало ее ото всех, от занудных "этих". А разве кто-нибудь мог рассказать, как он познакомился со своим родным отцом?! А вот она могла.

Отец Надежды был геологом и часто уезжал в экспедиции. И хотя он видел Надежду, когда она родилась, бывал дома и в Надеждин год, и в полтора, и в два - тогда он для нее не существовал. Тогда не существовала и сама Надежда. Первое ее воспоминание, первое самосознание - ей три, поздняя осень, и в комнату вваливается кто-то с рюкзаком и авоськами, в красном вязаном колпачке, бросается к ней, тормошит, тискает и тычется ледяным носом в щеку. Надежда отбивается и шипит, как разъяренный котенок (Петух потом передразнивал, и это было ужасно смешно), а незнакомец, сбив колпачок набок, скосив глаза и с комической важностью затряся головой, сказал: "Да я же Петух! Ты что, не узнала?" - "Петух", - повторила Надежда, и ей сразу понравился этот Петух. Впрочем, Петух возник ведь не на пустом месте: Надеждиного отца звали Петя, Петр. А маму - Наташей. "Наша" появилась приблизительно в одно время с "Петухом": Надежда не выговаривала длинное имя - и средний слог выпал сам собой.

Если судить по именам, то главной в семье была Надежда. Собственно говоря, так оно и было. Во всяком случае, так считала сама Надежда. Наша и Петух - мировые ребята! И их семья - именно такая, какой и должна быть. И ее, Надеждина, жизнь именно такая, какая следует.

Однажды Никитишна-дочка притащила к ним карты и стала гадать.

- Гадалка! - пристыдила ее Надежда. - Веришь в бабские враки!

- А вот тебе выходит, что ты везучая. Враки, значит? - сказала Никитишна.

"Точно, везучая, - подумала Надежда. - Может, и не все враки?"

Ну кому могло так повезти? Во-первых, в булочной был переучет, и Нина Андреевна пошла дворами в соседнюю булочную; во-вторых, тот двор, которым было ближе, перерыли канавой, и глина раскисла от дождя, а на Нине Андреевне были новые туфли, и она пошла через их двор; в-третьих, всех детей укладывали днем спать, а ее, Надежду, только бы попробовали! В-четвертых, незадолго перед этим во дворе установили странное сферическое сооружение из железных труб, к которому мамы и бабушки ни на шаг не подпускали детей и которое поэтому было в полном и безраздельном пользовании Надежды.

И вот коренастая, светловолосая женщина стоит и смотрит, а Надежда шныряет между трубами, переворачивается, зависает на руках, перекручивается, - в общем, вытворяет черт-те что, не зная, что это ее судьба стоит и смотрит на нее. Но, собственно, и не в судьбе тут вовсе дело, если подумать, а в ней самой, в Надежде.

- Я делаю себе везение сама! - отрезала в конце концов Надежда гадалке Никитишне и этим убила ее наповал.

Первое, что сделала Надежда, когда белобрысая тетка к ней прицепилась, - это разозлилась. "Пойдем, пойдем"!.. Куда пойдем? Зачем пойдем? Сейчас начнет причитать: "Ах, ребенок сломает себе шею! Ох, чего вы оставляете ребенка без присмотра!.."

Тетка попалась настырная, схватила Надежду за руку и потащила за собой. Надежда дергалась и изворачивалась, а потом лягнула тетку в ногу, оставив на светлом чулке грязный след. "Не боюсь я тебя ни капельки! заорала она тетке. - Думаешь, испугалась?! Семнадцатая квартира. Что, съела?"

Дверь открыл Петух, Наши не было дома. "М-да, - сказал он, глядя на Надежду, извивающуюся в железных руках тетки, - и что же эта особа опять натворила?" - "Можно сказать... ничего, - выпуская Надежду, проговорила тетка и, поплевав на ладонь, принялась оттирать с чулок грязные следы. Она у вас всегда такая злющая?" Петух шумно вздохнул и почесал затылок. "В общем, девица с характером", - признался он. Вот так в шесть лет Надежда познакомилась с Ниной Андреевной, тренером по спортивной гимнастике.

И этот, по выражению Никитишны-мамаши, эксцесс ("У меня сегодня опять произошел огромный эксцесс с покупателями", - говорила она) был первым и последним в отношениях Надежды и Нины Андреевны. Хватка у Нины Андреевны действительно оказалась железной, но Надежде и в голову не приходило бунтовать против своего тренера; теперь ее воля, энергия и злость направлялись против трудных упражнений, которые ну никак не даются с первого раза, против девчонок, которым ну никак нельзя было позволить обогнать себя хоть на крошку, и в первую очередь против себя самой, против тяжкой усталости, минутного равнодушия или расслабляющей лени. И если бы пришлось Надежде брать себе, словно древнему рыцарю, девиз... Но, собственно, он у нее уже был: "Сдохну, а буду первой!"

И она была первой. Были в группе девочки чуть пластичнее, чем Надежда, чуть музыкальнее или чуть лучше исполняющие отдельные элементы. Но Надежда оставалась Надеждой. "Сила, воля, натиск", - потряхивая в такт Надеждину руку, говорил Петух, провожая ее на соревнования, и это было у них чем-то вроде заклинания.

И сила, воля и натиск побеждали. И опять она была первой. И только так должно было быть. И только так будет всегда.

Ровно через час Надежда спешила на тренировку. Если кто думает, что у Надежды была легкая жизнь, - тот сильно ошибается. Да, Надежда побывала во многих городах, но она не глазела там по сторонам, а вкалывала на помосте; да, Надежда пропускала из-за соревнований много уроков, но спрашивать-то ее все равно спрашивали! А ежедневные изматывающие тренировки, когда единственное желание - доплестись домой и завалиться в постель, а приходится, между прочим, худо-бедно, но хотя бы просмотреть историю или накорябать на двух страничках какое-никакое сочинение. Вот такая была у Надежды жизнь. И ради чего? Ради мига победы? Или, как пишут в газетах, ради счастья преодоления? Да ради чего все это терпеть?! Но ведь Надежда и не терпела - Надежда жила! И иначе жить не хотела бы. "Х-характерец, бормотала сквозь зубы Нина Андреевна, глядя, как Надежда, свалившись с бревна, лупит по нему кулаком. - А впрочем, так и надо..."

Когда Надежда открыла дверь подъезда, вчерашняя собачонка метнулась ей под ноги и попыталась прошмыгнуть внутрь. Точно так же она лезла вчера, и точно так же Надежда отпихнула ее ногой и закрыла дверь, но собачонка и не думала убираться. Она села и принялась неотрывно смотреть на дверь.

- Пшла! - сказала Надежда, топнув для острастки.

Она ненавидела таких хитрюг. Тихохоньких втируш, которые с невинными ужимочками дожидаются своего часа, делая вид, что они тут ни при чем. Надежда любила честную игру.

- Сказано - убирайся, - проговорила она собачонке строго и раздельно. - И не пролезешь туда, хоть лопни!

Собачонка пошевелила хвостом и насторожила уши, однако продолжала смотреть мимо. Мысли ее угадать было очень легко: "Вот сейчас кто-нибудь откроет, и я прошмыгну, а ты останешься с носом!"

- Да?.. - протянула Надежда. - И не надейся!

Она отогнула варежку и посмотрела на часы: в запасе было минут десять. Надежда засунула руки в карманы и, легонько пританцовывая и подпрыгивая, тоже стала ждать.

Когда запасные минуты были уже на исходе, появилась с хозяйственной сумкой старушка с первого этажа, и собачонка приободрилась.

- Гоните ее! - сказала Надежда. - Приблудная!

- Приблудная не приблудная, а погреется - от тебя не убудет.

Старушка открыла дверь, пропуская собачонку.

Все. Больше у Надежды не было ни секунды. Никогда, не единого раза Надежда не опоздала на тренировку.

- Господи! Тоже мне сю-сю мусю! - только и крикнула она и побежала, размахивая сумкой.

- И господа нечего задаром поминать, - неодобрительно сказала старушка и закрыла за собой дверь.

Конечно, от собачонки получилось одно лишь безобразие. Вечером, возвращаясь с тренировки, Надежда увидела у почтовых ящиков кучу костей и среди них - развалившуюся в истоме бродяжку.

- Косточки кушаем?.. А ну, марш!

Надежда выставила собачонку на улицу и, чтобы той запомнилось всерьез и надолго, слепила крепкий снежок и так запустила в нее, что она только визгнула и кубарем покатилась в темноту.

И на второй, и на третий день грязным серым клубком лезла собачонка под ноги Надежде. Похоже - хотя и совершенно непонятно отчего, - она решила здесь поселиться. Кроме сердобольной старушки с первого этажа, были еще доброхоты, которые пускали собачонку в подъезд греться, но многие ее гнали, и все-таки она не желала убираться. И наконец Надежда поняла почему: собачонка попрошайничала!

В воскресенье, катаясь на лыжах на пустыре позади кинотеатра, Надежда увидела, как собачонка дежурила у дверей небольшой фанерной забегаловки на другой стороне пустыря. Вышла судомойка в грязном белом халате и сыпанула кусочков бесстыжей попрошайке. Перекусив, собачонка бесцельно закружила по пустырю, что-то вынюхивая и временами проваливаясь в снег. Или, может, у нее была какая-то цель?..

Наша запоздала с обедом из-за старой Никитишны, которая у них засела, и Надежда сделала ей выговор.

- Ни подружки к тебе не придут, ни ты к подружкам, - пригорюнясь, сказала Никитишна. - Тренировки да тренировки. И что за жизнь такая!

- Нормальная жизнь. А с этими недоростками и говорить не про что.